Стивен Кинг. Мареновая роза
страница №18
...ла им о том, как они с Анной рискнули связатьсмерть Питера Слоуика с Норманом Дэниелсом и как получили по факсу
фотографию последнего. Затем она перешла к эпизоду в парке, когда обратила
внимание на человека в инвалидной коляске, на которого кричал кассир из
будки. Рози уже дважды слышала ее рассказ, но мужество Герт все еще изумляло
ее. Когда Герт приступила к описанию схватки с Норманом за стеной туалета в
парке, пересказывая события тоном женщины, оглашающей составленный ею список
предстоящих покупок, Рози взяла ее большую сильную руку и крепко сжала.
Изложив историю до конца, Герт посмотрела на Хейла и вопросительно
вскинула брови.
- Достаточно?
- Да, - ответил Хейл. - Все прекрасно. Синтия Смит должна благодарить
вас, вы спасли ей жизнь. Работай вы в полиции, я представил бы вас к
очередному званию.
- Я не выдержала бы экзамена на физическую подготовку, - хмыкнула Герт.
- Малость толстовата.
- Все равно, - ответил Хейл, глядя ей в глаза без тени улыбки.
- Что ж, спасибо за комплимент, но прежде всего мне хотелось бы
услышать от вас, что вы его поймаете.
- Мы его поймаем, - вставил Густафсон. В его голосе отчетливо слышалась
полная убежденность, и Рози невольно подумала: "Не знаешь ты моего Нормана,
приятель".
- Надеюсь, вы разобрались с нами? - осведомилась Герт.
- С вами да, - уточнил Хейл. - А вот мисс Макклендон мне хотелось бы
задать еще несколько вопросов... вы в состоянии ответить на них? Если нет,
они могут подождать. - Он помолчал. - Хотя, конечно, они не {должны} ждать,
верно? Мы ведь оба это прекрасно понимаем, не так ли?
Рози на минутку прикрыла глаза, потом опять посмотрела на копа.
Повернулась к Биллу, стоящему На своем месте за ограждением, перевела взгляд
на Хейла.
- Спрашивайте все, что вам нужно, - сказала она. - Только заканчивайте
поскорее. Я хочу домой.
5
В очередной раз Норман пришел в сознание в тот момент, когда выбирался
из "темпо" на тихой улочке, в которой он сразу признал Дарэм-авеню. Он
припарковался в полутора кварталах от Дворца современных проституток. Еще не
стемнело, но вечер близился; густые бархатные
тени
под
деревьями
производили
почему-то похотливо-чувственное впечатление.
Он оглядел себя и понял, что перед тем, как приехать сюда, по всей
видимости, зашел в свой номер. От него пахло мылом, на нем была другая
одежда. И очень даже подходящая одежда для предстоящего дела; легкие
твидовые брюки, футболка, закрывающая горло, синяя рубашка навыпуск. Он
выглядел, как человек, заглянувший в конце недели в находящийся на его
попечении дом, чтобы исправить поломку в газовой плите или...
- Или проверить, как функционирует система сигнализации, - пробормотал
он себе под нос, улыбаясь. - Очень смело, сеньор Дэниеле. Очень смело с
вашей сторо...
Панический страх ударил его, как разряд молнии. Он хлопнул ладонью по
левому заднему карману брюк. Ничего, кроме выпуклости бумажника. Пощупал
правый - и шумно вздохнул с облегчением, ощутив под твиловой тканью мягкую
резиновую маску. Очевидно, он позабыл захватить с собой служебный револьвер
- оставил его в сейфе номера в отеле, - но взял маску, которая показалась
ему гораздо более важной, чем оружие. Сумасшедшая мысль, но именно так оно и
было.
Он зашагал по тротуару к дому номер двести пятьдесят один. Если в нем
окажется несколько шлюх, он возьмет их в заложники. Если шлюх будет слишком
много, то попытается удержать столько, сколько сможет- вероятно, человек
пять-шесть, - остальных же отправит к праотцам. А потом начнет убивать их
одну за другой, пока кто-нибудь не расколется и не выложит ему адрес Роуз.
Если никто не знает адреса, он прикончит всех и примется копаться в
папках... однако Норман полагал, что до этого дело не дойдет.
"Что ты будешь делать, если там тебя дожидаются копы, Норми?-
обеспокоенно спросил его голос отца. - Копы перед зданием, копы внутри,
копы, защищающие дом от тебя?"
Он не знал. И не хотел знать.
Миновал двести сорок пятый дом, двести сорок седьмой, двести сорок
девятый. Последний отделяла от тротуара живая изгородь, и, дойдя до ее
конца, Норман вдруг остановился, глядя на дом номер двести пятьдесят один по
Дарэм-авеню прищуренным, подозрительным взглядом. Он был внутренне готов
увидеть лихорадочное оживление или хотя бы какую-то суету, но то, что
обнаружил - полнейший покой, - застало его врасплох.
Дом "Дочерей и сестер" стоял за узкой длинной лужайкой с опущенными на
окнах второго и третьего этажей шторами-жалюзи, призванными защитить
обитательниц от дневной жары. Дом был тих, никаких признаков движения. В
окнах слева от входа, не прикрытых шторами, не горел свет. За ними не
метались тени. Никого на крыльце. Никаких машин на дороге перед домом.
"Я не могу торчать здесь вот так вот", - подумал он, возобновляя шаг.
Норман прошелся мимо дома, заглянул в огород, где несколько дней назад видел
двух шлюх, одну из которых затащил несколько часов назад за кирпичное здание
туалета в парке. В этот вечер огород был пуст. И, судя по той части
внутреннего двора" которую ему удалось рассмотреть, там тоже нет ни души.
"Норми, это ловушка, - предупредил его отцовский голос. - Ты ведь
понимаешь, верно?"
Норман дошагал до дома двести пятьдесят семь, крайнего в квартале,
повернулся и ленивой походкой бездельника направился обратно. Он сознавал,
что дом {похож} на ловушку, по крайней мере {выглядит} таковым, в этом отец
прав, однако не испытывал ощущения западни.
Перед его глазами, как резиновое привидение, всплыл бык Фердинанд -
Норман машинально вытащил маску из заднего кармана брюк и напялил на руку.
Он понимал, что поступает неразумно: любой, кто видит его сейчас из окна,
задумается, какого дьявола рослый взрослый мужик с побитой физиономией
разговаривает с маской, задавая ей вопросы... и заставляет маску отвечать
ему, шевеля пальцами-губами. Но все доводы рассудка отступили на задний
план. Жизнь съежилась до... скажем, до нескольких основополагающих вещей. И
Норману это даже нравилось.
- Нет, никакая это не западня. - прошамкал Фердинанд.
- Ты уверен? - переспросил Норман. Он снова находился на тротуаре
напротив дома двести пятьдесят один.
- Ага, - подтвердил Фердинанд, качая рогами с болтающимися на них
гирляндами.
- Они всего-навсего продолжают веселиться, как ни в чем не бывало. В
данный момент они, скорее всего, рассаживаются перед тарелками с мармеладом,
пока какой-нибудь гомик развлекает их песенкой "Ответ знает только ветер".
Твое вмешательство - не более чем прыщик на гладком лице их праздника.
Он остановился у начала ведущей к двери дома "Дочерей и сестер*"
дорожки и ошарашенно посмотрел на маску, не веря услышанному.
- Эй, парень, успокойся, - произнес эль торо извиняющимся тоном. - Ты
же знаешь, я не "делаю" новости, а только их сообщаю.
Норман потрясение осознал, что в мире существует нечто, почти столь же
отвратительное, как возвращение в дом, из которого твоя жена убыла в
неведомые края, не попрощавшись и прихватив заодно банковскую карточку, -
когда тебя игнорируют. И кто? Жалкая кучка {женщин}.
- Советую научить их обращать на тебя внимание, - пришел на помощь
Фердинанд.
- Преподай им урок. Вперед, Норм. Покажи им, кто ты на самом деле.
Преподай им такой урок, чтобы они никогда его не забыли.
- {Чтобы} они никогда его не забыли, - повторил Норман вполголоса, и
маска в его руке с энтузиазмом кивнула.
Он снова сунул ее в задний карман и, шагая уверенно по дорожке к двери,
извлек
из переднего карточку электронный ключ Пэм и листок, вырванный из ее
блокнота. Поднялся по ступенькам крыльца, бросив единственный - равнодушный,
как он надеялся, - взгляд на установленную над дверью камеру. Карточку
электронного ключа он прижимал к ноге. В конце концов, не исключено, что за
ним все-таки следят. Везение везением, а об этом забывать не стоит,
Фердинанд-то всего лишь резиновая маска с рукой Дэниелса вместо мозгов.
Прорезь для карточки электронного ключа находилась там, где он и
предполагал. Рядом с ней располагалась коробочка переговорного устройства и
маленькая табличка, просившая посетителей нажимать и говорить.
Норман прижал кнопку переговорного устройства, наклонился к коробке и
сказал:
- Компания "Мидлэнд-газ", проверка на предмет утечки.
Он отпустил кнопку. Подождал. Поднял взгляд на камеру. Черно-белая, на
ней вряд ли видно, насколько распухло его лицо... во всяком случае, он так
надеялся. Норман улыбнулся в знак подтверждения своих мирных намерений, в то
время как сердце трещало в груди, как маленький зловещий моторчик. Никакого
ответа. Полная тишина. Он дал им время, мысленно считая до двадцати. Отец
нашептывал, что это ловушка, что точно такую же западню устроил бы он сам,
чтобы заманить мерзавца, убедив его в том, что внутри никого нет, а потом
вывалить на его башку грузовик кирпича. Все верно, он и сам приготовил бы
подобную ловушку... но внутри на самом деле никого нет. Он почти не
сомневался в этом. Дом пуст, как выброшенная пивная банка.
Норман вставил карточку в прорезь. Раздался короткий громкий щелчок. Он
вытащил карточку, повернул дверную ручку и вошел в вестибюль "Дочерей и
сестер". Слева его слуха достиг назойливый звук: пи-пи-пи-пи-пи.
Сигнализация с кодовым отключением. На индикаторе в верхней части монитора
мигали слова "ГЛАВНЫЙ ВХОД".
Норман посмотрел на клочок бумаги в руке, помедлил секунду, молясь,
чтобы цифры на листке оказались теми, какие ему нужны, и нажал клавиши 0471.
Секунду или две, в течение которых его сердце остановилось, сигнал продолжал
пищать, затем звук прекратился. Норман облегченно вздохнул и закрыл дверь.
Автоматически, не думая об этом, он снова выставил сигнализацию в рабочий
режим - простой инстинкт полицейского на задании.
Он огляделся, отметив уходящую на второй этаж лестницу, затем прошелся
по главному коридору нижнего этажа. Заглянул в первую комнату справа. Она
смахивала на класс для учебных занятий - составленные в кружок стулья, на
стене черная доска с написанными на ней словами "ДОСТОИНСТВО.
ОТВЕТСТВЕННОСТЬ. ВЕРА".
- Слова мудреца, Норм, - прокомментировал Фердинанд, опять неведомо
каким образом оказавшийся на руке Нормана. Казалось, он выныривал из
кармана, словно по мановению волшебной палочки. - Слова мудреца.
- Как скажешь; на мой взгляд, все та же старая бессмысленная чушь.
Опять огляделся и повысил голос. Кричать в тиши почему-то кажущейся
пыльной пустой комнаты было почти святотатством, но мужчина должен делать
то, что он должен делать.
- Эй! Кто-нибудь есть? Компания "Мидлэнд-газ"!
- Эй! - закричал на его руке Фердинанд, оживленно оглядывая помещение
пустыми глазницами. Он заговорил смешным голосом с немецким акцентом,
имитируя манеру речи отца Нормана, когда тот напивался почти до
беспамятства. - Алло, красафицы, фи сдесь?
- Заткнись, идиот, - пробормотал Норман.
- Слушаюсь, кэп, - откликнулся эль торо и послушно умолк.
Норман повернулся и медленно зашагал в глубь коридора. По пути ему
попадались другие комнаты - гостиная, столовая, небольшая библиотека - но
все они были пусты. И кухня в конце коридора тоже, и теперь перед ним
возникла новая проблема: где и как отыскать то, что ему нужно?
Он сделал глубокий вдох, закрыл глаза и постарался сосредоточиться (и
еще попытался вытолкнуть из черепной коробки головную боль, которая
усиливалась, мешая думать). Ему хотелось курить, но он не рискнул зажечь
сигарету; черт их знает, не стоят ли на каждом углу этого борделя детекторы
дыма, которые сорвутся на бешеный вой, как только учуют табак.
Он сделал еще один глубокий вдох, наполняя воздухом легкие до самого
донышка, и вдруг сообразил, чем пахнет в этом доме: здесь царит не запах
пыли, а запах женщин - женщин, запертых в течение долгого времени в компании
себе подобных и в попытке отгородиться от внешнего мира, образовавших некую
закрытую коммуну, исповедующую ханжескую мораль. Здесь смешались запахи
крови, спринцовок, саше, лака для волос, дезодорантов и духов с шлюховатыми
названиями вроде "Мой грех", "Белые плечи" или "Одержимость". В воздухе
витал аромат овощей, которыми они питаются, и фруктового чая, который они
пьют; ощущался запах, напоминающий, скорее, не пыль, а дрожжи, запах
ферментации, и все это соединялось, образуя единый дух, который невозможно
вывести никакими чистящими средствами: дух женщин, живущих без мужчин. Он
мгновенно заполнил ноздри, горло, легкие, заполнил его
{сердце}, удушая, вызывая чувство тошноты, от которого Норман едва не
потерял сознание.
- Возьми себя в руки, кэп, - прикрикнул на него Фердинанд. - Ты всего
лишь унюхал запах вчерашнего соуса для спагетти. Христос-свистос, с кем я
связался!
Норман шумно выдохнул, сделал еще один вдох и открыл глазе. И
действительно, соус для спагетти. Красный соус с кровавым запахом. Но это
именно соус для спагетти, {не} более.
- Извини. Мне на минутку стало не по себе. - сказал он.
- Ничего удивительного, - согласился старик Ферди, и теперь в его
пустых глазницах Норману померещилось сочувствие и понимание, - Итак, здесь
Цирцея превращает людей в свиней. - Маска повернулась на руке Нормана,
озираясь вокруг. - Та, именно стесь.
- О чем это ты?
- Да так. Не обращай внимания.
- Я не знаю, куда идти, - признался Норман, оглядываясь вместе с быком.
- А время поджимает, но, черт бы их побрал, дом такой большой! Комнат
двадцать, не меньше.
Фердинанд направил рога в сторону двери напротив кухни.
- Попробуй заглянуть сюда.
- Какого черта, это, наверное, кладовка.
- Я так не думаю, Норм. Вряд ли они стали бы вешать на дверь кладовки
табличку "ПОСТОРОННИМ ВХОД ВОСПРЕЩЕН", как ты думаешь?
А бык ведь прав. Норман подошел к двери, на ходу снимая маску с руки и
заталкивая ее в карман (и заметив большую кастрюлю из-под спагетти,
оставленную для просыхания на полке над мойкой), затем постучал в дверь.
Тишина. Он попробовал повернуть дверную ручку. Она легко поддалась. Он
открыл дверь, похлопал ладонью по стене справа, нащупал выключатель и зажег
свет.
Подвешенная под потолком люстра осветила письменный стол- настоящий
динозавр, - заваленный горами бумажного мусора. На куче бумаг балансировала
золоченая табличка "АННА СТИВЕНСОН", внизу стояла другая надпись:
"БЛАГОСЛОВИ ЭТУ МЕССУ". Висевшая на стене фотография изображала двух женщин,
в одной Норман без труда узнал покойную великую Сьюзен Дэй. Другой оказалась
седоволосая сучка с газетного фото, та, которая смахивала на Мод. Две шлюхи
обнимались и с улыбкой преданно заглядывали в глаза друг другу, как истинные
лесбиянки.
Боковую стену кабинета занимали шкафы для бумаг. Норман приблизился к
одному из них, опустился на колено и потянулся было к шкафу, помеченному
буквами Д-Е, затем остановился. Роуз больше не пользуется фамилией Дэниеле.
Он не мог вспомнить, откуда ему это известно: то ли Фердинанд сообщил, то ли
он сам пришел к такому выводу по каким-то признакам или благодаря интуиции,
но знал он это наверняка. Она вернулась к своей девичьей фамилии.
- Ты до последнего дня своей жизни останешься Роуз Дэниеле, -
пробормотал Норман негромко, дергая дверцу шкафа с буквой М. Дверь не хотела
открываться. Она была заперта.
Проблема, но довольно мелкая. Ой найдет в кухне что-нибудь, чтобы
взломать дверцу. Норман повернулся, собираясь выйти из кабинета, но вдруг
замер: его взгляд привлекла плетеная корзинка, стоявшая на углу стола. С
ручки корзинки свисала карточка, на которой готическим шрифтом было
написано: "ОТПРАВЛЯЙСЯ В ПУТЬ, ПИСЬМЕЦО". В корзинке лежало несколько
готовых к отправке писем, и под конвертом, адресованным дирекции компании
кабельного телевидения "Лейкленд", он увидел следующее:
/ендон
/рентон-стрит
"...ендон?"
"Макклендон?"
С выпученными от возбуждения глазами он выхватил письмо, перевернув
корзинку и высыпав ее содержимое на пол.
Да, Макклендон, Боже мой - Рози Макклендон! А чуть ниже уверенным
разборчивым почерком адрес, ради которого он готов пройти все муки ада: 897,
Трентон-стрит.
Из-под груды оставшихся листовок, рекламировавших приуроченный к началу
лета пикник "Дочерей и сестер", торчало хромированное лезвие ножа для
вскрытия писем. Норман схватил нож, вспорол конверт и, не думая, сунул его в
задний карман брюк. В то же время он снова вытащил маску и надел ее на руку.
В конверте находился
один-единственный фирменный бланк со стандартной шапкой, на котором имя
АННА СТИВЕНСОН было написано более крупным шрифтом, чем название "Дочери и
сестры".
Норман бегло взглянул на это маленькое проявление тщеславия, затем
принялся водить маской над текстом письма, позволяя Фердинанду читать его.
Почерк Анны Стивенсон оказался крупным и изящным- кое-кто, наверное, счел бы
его даже слегка вычурным. Влажные и липкие от пота пальцы Нормана дрожали и
конвульсивно сжимались внутри маски Фердинанда, заставляя быка корчиться в
уродливых гримасах и ужимках.
{"Дорогая Рози!
Мне просто захотелось написать вам несколько строк в ваше новое жилище
(ибо мне известно, насколько важными являются такие первые письма!) и
сказать вам, как я счастлива, что вы пришли к нам в "Дочери и сестры", как
счастлива я, что мы смогли оказать вам помощь. Мне также хотелось сообщить,
как я ужасно обрадовалась вашей новой работе, - меня не оставляет
предчувствие, что вы не задержитесь на Трентон-стрит слишком долго!
Каждая попадающая в "Дочери и сестры" женщина обновляет жизнь других -
тех, кто сопровождает ее в период залечивания душевных ран, и тех, кто
появится после ее ухода, поскольку все женщины оставляют после себя частичку
собственного опыта, силы и надежды.
Моя надежда состоит в том, чтобы видеть вас часто, Рози, и не потому,
что до полного выздоровления вам предстоит пройти еще долгий путь, не
потому, что вас обуревает множество чувств (главенствующим среди них, смею
предположить, является гнев), с которыми вы пока не справились; но потому,
что ваш долг - передавать другим то, чему научились здесь, Вероятно, мне нет
нужды напоминать вам обо всем этом, но..."}
Тишину нарушил щелчок - довольно слабый, но показавшийся ему
оглушительным. За щелчком последовал другой звук: пи-пи-пи-пи. Сработала
сигнализация. У Нормана появилась компания.
6
Анна совершенно не обратила внимания на зеленый "темпе", припаркованный
у тротуара в полутора кварталах от дома "Дочерей и сестер". Она полностью
отдалась во власть собственной фантазии, глубоко погрузившись в пучину грез,
о которых не рассказывала никому, даже личному терапевту, - грез, которые
она приберегала на такие ужасные дни, как сегодняшний. В них она
представляла себя на обложке журнала "Тайм". Но не свой снимок, а написанный
маслом портретный набросок, выдержанный в голубых тонах (голубой больше
всего ей к лицу, а легкая расплывчатость портрета скроет полноту, которая,
несмотря на все старания, в течение последних двух или трех лет безжалостно
расправлялась с ее талией, некогда вызывавшей зависть окружающих). На
портрете она оглядывалась через левое плечо, позволяя художнику потрудиться
над ее красивым профилем, и волосы ниспадали на правое плечо снежной
лавиной. {Возбуждающей} снежной лавиной.
И простая, непритязательная надпись: "АМЕРИКАНСКАЯ ЖЕНЩИНА".
Она свернула на ведущую к крыльцу дорожку, неохотно расставаясь с
мечтами (в которых как раз подобралась к тому месту, где автор
сопровождающей статьи писал: "Невзирая на тот факт, что, по ее утверждению,
она помогла вернуться к жизни более чем полутора тысячам много претерпевшим
на своем веку женщин, Анна Стивенсон остается удивительно, даже трогательно
скромной..."). Выключив зажигание своего "инфинити", она еще минутку
посидела в машине, осторожными движениями массируя кожу нижних век.
Питер Слоуик, которого после развода она неизменно называла либо Петром
Великим, либо Чокнутым марксистом Распутиным, при жизни был порядочным
трепачом, и друзья его, похоже, решили провести поминальную службу в том же
ключе. Разговоры продолжались и продолжались без конца, каждый следующий
"букет воспоминаний" (она невольно подумала, что без колебаний выпустила бы
пулеметную очередь в политически безупречных пустобрехов, проводящих свои
дни за изобретением подобных цветистых и ничего не значащих фраз) оказывался
длиннее предыдущего, так что к четырем часам, когда они, наконец, добрались
до застолья с едой и вином - домашнего приготовления и отвратительного
вкуса, такого, которое наверняка купил бы Питер, если бы его отправили за
покупками по магазинам, - ей казалось, будто форма сидения раскладного стула
на всю жизнь отпечаталась на ее ягодицах. Впрочем, она не допускала даже
мысли о том, чтобы покинуть службу до ее окончания- например, улизнуть
незаметно после первого бутерброда величиной в мизинец и символического
глотка вина. На нее ведь смотрят, ее поведение оценивают. В конце концов,
она Анна Стивенсон, значительная фигура в политическом истеблишменте городу,
и среди собравшихся немало людей, с которыми ей следует поговорить после
завершения официальных церемоний. К тому же она хотела, чтобы {видели}, как
она разговаривает
с этими людьми, потому что именно так и вращается вся карусель.
В довершение ко всему за каких-то сорок пять минут ее радиотелефон
звонил трижды. {Неделями} он валялся в сумочке без дела, но тут, в тот
момент, когда вдруг воцарялась тишина, нарушаемая лишь редкими сдавленными
всхлипываниями тех, кто не мог сдержаться, проклятый прибор словно сорвался
с цепи. После третьего звонка Анне надоели поворачивающиеся в ее сторону
головы, и она выключила чертов телефон. В душе она надеялась, что никого из
женщин не прихватили во время пикника родовые схватки, никому из детей не
угодила в голову подкова, и, самое главное, она надеялась, что муж Рози не
объявился на пикнике. Впрочем, по поводу последнего Анна не испытывала
особой тревоги: не настолько он глуп. Как бы там ни было, тот, кто звонил по
номеру радиотелефона, наверняка сначала попытался разыскать ее в "Дочерях и
сестрах", так что первым делом она проверит сообщения на автоответчике -
прослушает их, пока будет находиться в туалете. Эти два занятия в
большинстве случаев вполне совместимы.
Она вышла из машины, заперла дверцу на ключ (даже в таком благополучном
районе никогда не мешает быть предусмотрительной) и поднялась по ступенькам
крыльца. Думая о своем, она открыла входную дверь с помощью электронной
карточки и выключила запищавшую сигнализацию; сладостные обрывки грез
{(единственная женщина своего времена, пользующаяся безраздельной
любовью а уважением всех фракций столь неоднородного и порой противоречивого
женского движения)}
все еще кружились в ее сознании.
- Привет, дом! - крикнула она, входя в коридор. Ответом ей стала
тишина, но именно такого она и ожидала... и, признаться откровенно, на такой
ответ и надеялась. При определенном везении можно будет в течение двух, а то
и трех часов наслаждаться благословенной тишиной до того, как в коридорах
снова зазвучат ежевечерние смешки, шипение душа, хлопанье дверей и лязг
посуды.
Анна прошла в столовую, раздумывая, не понежиться ли в ванне, чтобы
как-то скрасить один из худших за последнее время дней. Затем остановилась и
уставилась, нахмурившись, на дверь своего кабинета. Она была открыта.
- Черт возьми, - пробормотала она. - Черт возьми!
Если и существовало что-то, не нравившееся ей больше всего - за
исключением людей, обожавших прикасаться-дотрагиваться-обниматься, - так это
вторжение в ее частные владения. Дверь кабинета не была снабжена замком, ибо
Анна не позволяла себе опускаться до такого. В конце концов, это ее кабинет,
ее дом; попадающие сюда женщины оказываются здесь лишь благодаря ее щедрости
и живут здесь за ее счет. Замок на двери просто не нужен. Достаточно одного
только ее желания, чтобы они не совали нос, пока их не пригласят.
Так оно и было, однако время от времени кому-то из женщин казалось, что
они {обязательно должны} воспользоваться каким-то документом, {обязательно
должны} прибегнуть к услугам установленной в кабинете фотокопировальной
машины (работающий быстрее, чем та, которая стоит внизу, в общей комнате),
что они {обязательно должны} разыскать в ее кабинете марку или конверт, и
время от времени такие бесцеремонные личности врывались в ее частное
владение, рылись среди не принадлежавших им вещей и бумаг, смотрели на
предметы, возможно не предназначенные для постороннего взгляда, отравляли
воздух вонью дешевых духов, купленных в ближайшей аптеке...
Анна взялась за дверную ручку и застыла, вглядываясь в темноту комнаты,
служившей кладовкой в те дни, когда она была еще девочкой. Ее ноздри
вздрогнули, и морщины на лбу стали еще резче. Все верно, запах
присутствовал, но то не были дешевые духи. Запах напомнил ей о Чокнутом
марксисте. То был...
"От всех моих людей пахнет "Инглиш Лед ером" или не пахнет ничем".
О Господи! Святой Иисус!
По рукам поползли мурашки. Анна принадлежала к тем женщинам, которые
гордятся своим здравомыслием, но неожиданно легко представила призрак Питера
Слоуика, поджидающий ее во мраке кабинета, тень столь же бесплотная, как и
запах его любимого одеколона...
Взгляд ее глаз зафиксировался на единственном огоньке в темноте
комнаты. Красная сигнальная лампочка автоответчика яростно мигала, как будто
всем ее знакомым вздумалось позвонить именно сегодня. И что-то все-таки
случилось. Внезапно она поняла это. Что-то случилось, чем и объясняются
звонки на радиотелефон... а она, дура набитая, отключила его, чтобы на нее
не пялились окружающие. Что-то все-таки произошло, скорее всего в Эттингере.
Кто-то пострадал. Или, упаси Бог...
Она шагнула в кабинет, нащупала выключатель на стене справа от двери, и
вдруг оцепенела, озадаченная тем, что обнаружили ее пальцы. Рычажок
выключателя был поднят, и это означало, что свет должен гореть, но не горел.
Анна дважды щелкнула выключателем - вверх-вниз, вверх-вниз, - хотела
было сделать это и в третий раз, но в этот миг на ее правое плечо опустилась
рука.
Она закричала в ответ на по-хозяйски уверенное прикосновение, закричала
в полный голос, издавая душераздирающий вопль, перед которым меркли голоса
героинь фильмов ужасов, а когда другая рука вцепилась ей в левое предплечье,
когда сильные руки повернули ее и перед глазами возник темный силуэт на фоне
яркого света из кухни, она закричала снова.
Существо, прятавшееся за дверью и поджидавшее ее, был не человек. Над
макушкой его головы торчали рога, казавшиеся разбухшими от странных
наростов. Это был...
- Viva el toro, - произнес густой голос, и она поняла, что на самом
деле перед ней человек, мужчина в маске, но эта мысль не принесла ей
облегчения, потому что она догадывалась, она почти не сомневалась в том,
{кто} именно стоит перед ней.
Анна вырвалась из его рук и попятилась к письменному столу. Она
по-прежнему ощущала запах одеколона "Инглиш Лед ер", но теперь к нему
примешивались и другие. Горячая резина. Пот. И моча. Не ее ли случайно?
Неужели она обмочилась от страха? Она не знала. Нижняя часть ее тела
полностью онемела.
- Не прикасайтесь ко мне, - сказала она дрожащим голосом, разительно
отличающимся от привычного спокойно-властного тона. Вытянув руку за спиной,
она попыталась нащупать кнопку вызова полиции. Где-то она есть, черт возьми,
где-то здесь, погребенная под кипами бумаг.
- Анна-Анна-бо-Банна, банана-фанна-фо-Фанна, - нараспев протянул
человек в рогатой маске с интонациями глубокой задумчивости, затем рывком
захлопнул за собой дверь. Они очутились в кромешной тьме.
- Не подходите, - выдавила она, обходя вокруг стола, скользя вдоль
стола. Если бы только ей удалось проскочить в туалет, запереться...
- Фи-фай-мо-Манна...
Слева от нее. И близко. Она бросилась в противоположную сторону, но
недостаточно проворно. Ее обхватили крепкие руки. Она снова попыталась
закричать, но руки сжали ее мертвой хваткой, выдавливая воздух из легких. У
нее перехватило дыхание.
"Будь я Мизери Честин, я бы..," - подумала она, и в эту секунду зубы
Нормана впились в ее горло, он терся об нее всем своим телом, как
озабоченный подросток на аллее Проституток, а потом его зубы {прокусили} ее
горло, и что-то теплое полилось по груди, но она уже больше ничего не
ощущала.
7
К тому времени, когда прозвучали последние вопросы, подписаны последние
заявления и заполнены все бланки, голова Рози кружилась, как волчок, ее не
покидало легкое чувство собственной нереальности, словно после
растянувшегося на весь день изнурительного экзамена.
Густафсон вышел из комнаты, чтобы подшить документы в нужную папку,
неся бумаги перед собой так, будто держал в руках чашу Грааля, и Рози
встала. Она направилась к Биллу, который поднялся одновременно с ней. Герт
покинула комнату чуть раньше, отправившись на поиски туалета.
- Мисс Макклендон? - окликнул ее Хейл. Усталость Рози мгновенно
испарилась, уступив место внезапному тошнотворному предчувствию. Хейл стоял
рядом; она осталась с ним наедине, Билл слишком далеко, чтобы услышать
что-либо из сказанного, и, когда коп откроет рот, он заговорит тихим
заговорщическим тоном. Он посоветует ей прекратить молоть чепуху о муже,
бросить эти глупости поскорее, пока еще есть время, если ей не хочется
нарваться на дополнительные неприятности. Коп порекомендует ей вообще
никогда не распространяться о полицейских, держать рот закрытым до тех пор,
пока кто-либо из них: а) не задаст ей вопрос или б) не расстегнет брюки. Он
напомнит ей, что все происходящее - чисто семейное дело, что...
- Я {твердо} намерен разыскать его, - тихо проговорил Хейл. - Не знаю,
смогут ли мои слова убедить вас, как бы я ни старался, но все равно, - мне
кажется, вы должны услышать. Я {твердо} намерен найти его. Обещаю.
Она посмотрела на него с раскрытым от удивления ртом.
- Я собираюсь сделать это, потому что он убийца, потому что он
сумасшедший, потому что он опасен. И еще я собираюсь сделать это оттого, что
мне не нравится, с каким видом вы оглядываетесь и подпрыгиваете всякий раз,
когда где-нибудь хлопает дверь. И как вы сжимаетесь при каждом движении моих
рук.
- Я не пони...
- Да все вы прекрасно понимаете. Вы ничего не можете с собой поделать.
Но это не страшно, потому что я знаю, {отчего} вы так себя чувствуете. Будь
я женщиной и пройди через то, что довелось вынести вам...
Он не договорил и посмотрел на нее вопросительно.
- Вам никогда не приходило в голову, что вы жутко везучая- остаться в
живых после такого?
- Да, - кивнула она. Ее дрожащие неги подкашивались. Билл стоял за
ограждением и следил за ней с явной тревогой. Она попыталась улыбнуться ему
и подмяла палец - еще минутку.
- Вам действительно повезло, - заверил ее Хейл, Он оглядел помещение, и
Рози проследила за его взглядом. За одним столом полицейский записывал
показания плачущего подростка в свитере со школьной эмблемой на груди. За
другим, в этот раз отгороженным высоким, от пола до потолка, стеклом с
проволочной сеткой, полицейский в форме и детективный инспектор, снявший
пиджак, так был виден пристегнутый к ремню служебный пистолет тридцать
восьмого калибра, склонились над столом, едва не стукаясь лбами, изучая
разложенные снимки. Перед рядом видеотерминалов, в противоположном конце
комнаты, Густафсон обсуждал свой отчет с парнем, которому, как показалось
Рози, не больше шестнадцати лет.
- Вам известно о копах очень многое, - заметил Хейл, - но, уверяю вас,
почти все, что вы знаете, не соответствует истине.
Она не нашлась, что ответить, но он, похоже, и не ждал ответа.
- Знаете, в чем заключается главная причина моего желания поймать его,
мисс Макклендон? Numero uno [номер один (исп.)] в старом хит-параде?
Она кивнула.
- Я хочу посадить его за решетку, {потому что} он полицейский. К тому
же вознесенный в герои, чтоб ему провалиться. Но в следующий раз, когда его
рожа появится на первых страницах газет, это будут снимки либо {покойного}
Нормана Дэниелса, либо Нормана Дэниелса в наручниках и полосатой робе
заключенного.
- Спасибо за ваши слова, лейтенант, - поблагодарила Рози. - Для меня
они значат очень многое.
Хейл подвел ее к Биллу, который открыл дверцу и принял ее в свои
объятия. Она закрыла глаза и прижалась к нему.
- Мисс Макклендон? - снова окликнул ее Хейл. Она открыла глаза, увидела
возвращающуюся в комнату Герт и помахала ей рукой. Затем перевела взгляд -
робкий, но не испуганный - на Хейла.
- Если хотите, можете называть меня Рози.
Он ответил ей короткой улыбкой.
- Не желаете ли услышать кое-какие новости? Думаю, они помогут вам
покинуть это место, не вызвавшее у вас заметной симпатии, в лучшем
настроении.
- Д-да... говорите.
- Если можно, позвольте {мне} высказать предположение, - вступил в
разговор Билл. - У вас возникли проблемы с полицейским управлением в родном
городе Рози.
- В самую точку, - кисло усмехнулся Хейл. - Они почему-то стесняются
ответить на наш запрос по поводу группы крови, даже не хотят прислать нам
его отпечатки пальцев. Мы уже связались с полицейскими юристами. Какие
скромняги!
- Они прикрывают его, - заявила Рози. - Так я и знала.
- Пока. Это инстинкт, как и тот, что заставляет нас забыть обо всем и
броситься на поиски убийцы, когда погибает полицейский. Как только они
узнают, что все это далеко не шутка, то перестанут подбрасывать песок в
шестеренки.
- Вы действительно так считаете? - спросила Герт.
Он на секунду задумался, потом уверенно кивнул головой.
- Да. Я так считаю.
- А как насчет полицейской защиты для Рози, пока все это не кончится? -
поинтересовался Билл.
Хейл снова кивнул.
- Рядом с вашим домом на Трентон-стрит, Рози, уже стоит машина.
Она посмотрела на Герт, на Билла, на Хейла; ее снова захлестнул страх.
Как только ей казалось, что она начинает контролировать ситуацию, тут же
возникал новый поворот, влекущий за собой новые осложнения.
- Почему? {Почему}? Он ведь не знает, где я живу, не {может} знать, где
я живу! Потому-то он и пришел на пикник: думал найти меня там. Синтия ведь
не сказала ему, верно?
- Она утверждает, что нет. - Хейл сделал ударение на втором слове, но
не настолько сильное, чтобы Рози его уловила. Однако это не ускользнуло от
внимания Билла и Герт, которые обменялись взглядами.
- Вот видите! И Герт тоже ничего ему не сообщила! Правда, Герт?
- Нет, мэм, - подтвердила Герт с долей иронии.
- Тогда давайте просто считать, что я перестраховываюсь - и не будем об
этом больше. Двое моих ребят дежурят перед вашим домом, несколько машин - по
меньшей мере две - на всякий случай будут курсировать неподалеку. Мне совсем
не хочется снова пугать вас, но псих, знакомый с полицией не понаслышке, -
это особенный псих. Лучше не полагаться на удачу.
- Вам виднее, - неохотно уступила Рози, пожимая плечами.
- Мисс Киншоу, я попрошу кого-нибудь доставить вас, куда скажете...
- В Эттингер, - немедленно заявила Герт, разглаживая больничный халат.
- Выступлю с демонстрацией мод на концерте.
Хейл улыбнулся и протянул руку Биллу. - Мистер Штайнер, приятно
познакомиться с вами. Билл пожал руку полицейского.
- Мне тоже. Спасибо за все.
- Моя работа. - Он перевел взгляд с Герт на Рози. - Доброй вам ночи,
девушки. - Хейл снова коротко взглянул на Герт, и лицо его расплылось в
улыбке, от которой он, казалось, мгновенно помолодел лет на пятнадцать. -
Здорово вы его, - сказал он и рассмеялся. Через секунду к нему
присоединилась и Герт.
8
На ступеньках полицейского участка Билл, Герт и Рози постояли минутку
тесной группой. Со стороны озера легкий ветер гнал клочья сырого тумана.
Пока что он был не очень густым, образовывая призрачные нимбы вокруг уличных
фонарей и стелясь тонкой скатертью низко над тротуаром, но Рози подумала,
что через час-другой его можно будет резать ножом.
- Может, переночуешь сегодня в "Дочерях и сестрах", Рози?- предложила
Герт. - Народ вернется с концерта через пару часов; разговоров хватит на всю
ночь.
Рози, которой совершенно определенно не хотелось возвращаться в "Дочери
и сестры", повернулась к Биллу.
- Если я поеду домой, ты со мной останешься?
- Конечно, - торопливо сказал он и взял ее за руку. - И с огромным
удовольствием. И можешь не волноваться из-за отсутствия удобств - я еще не
встречал дивана, на котором не смог бы уснуть.
- Ты не знаком с моим, - заметила она, зная, что ее миниатюрный
диванчик не причинит ему неудобств, ибо на нем ему спать не придется. Ее
кровать одинарная, а это значит, что им придется тесновато, однако ей
подумалось, что теснота не всегда мешает. Более того, в вынужденной близости
есть даже своя прелесть.
- Еще раз спасибо тебе, Герт, - сказала она.
- Никаких проблем, - откликнулась та. На мгновение крепко сжав Рози в
своих объятьях, она отпустила ее, наклонилась к Биллу и сочно чмокнула в
щеку. Из-за угла здания выехала полицейская машина и остановилась у
ступенек; двигатель сыто урчал на холостом ходу.
- Береги ее, парень.
- Обязательно.
Герт направилась к машине, затем остановилась и указала на "харлей"
Билла, стоявший на одном из прямоугольников парковочной площадки с вывеской:
"ТОЛЬКО ДЛЯ АВТОМОБИЛЕЙ ПОЛИЦЕЙСКОГО УПРАВЛЕНИЯ".
- И не кувыркнись в тумане на своем драндулете.
- Я буду ехать аккуратно, мамочка, обещаю.
Герт погрозила ему в шутку большим коричневым кулаком, Билл выпятил
подбородок и прикрыл глаза, изобразив страдальческое выражение лица, и Рози,
не выдержав, расхохоталась. Она никогда не думала, что ее разберет смех на
ступеньках полицейского управления, однако за последнее время произошло
много такого, чего она совсем не ожидала.
{Очень} много.
9
Несмотря на все случившееся, поездка на мотоцикле от полицейского
управления до Трентон-стрит доставила ей ничуть не меньшее удовольствие, чем
утреннее путешествие на озеро. Она прижималась к спине Билла, ведущего
мотоцикл по лабиринту городских улиц, и большой "харлей-дэвидсон" уверенно
рассекал сгущающийся туман. Последние три квартала ей казалось, что они
движутся по коридору сна с обитыми ватой стенами. Фара "харлея" вырывала из
тумана яркий цилиндрический кусок пространства, словно луч фонаря в
прокуренной комнате. Когда Билл в конце концов свернул на Трентон-стрит,
дома превратились в призраки, а Брайант-парк скрылся за непроницаемой белой
стеной.
Перед домом номер восемьсот девяносто семь стоял обещанный Хейлом
черно-белый полицейский автомобиль с надписью на боку "Служить и защищать".
Перед полицейской машиной оказалось свободное место. Билл свернул на этот
пятачок, ногой перевел рычаг переключения скоростей в нейтральное положение
и выключил зажигание.
- Ты вся дрожишь, - заметил он, помогая ей слезть с мотоцикла.
Она кивнула и, заговорив, обнаружила, что ей нужно приложить немалые
усилия, чтобы зубы не стучали. Дело не в холоде, а во влажности. Но даже
тогда она внутренне понимала, что дело не в том и не в другом; где-то на
глубинном уровне Рози сознавала, что все развивается не так, как должно.
- Ладно, давай спрячем тебя в сухое теплое место. - Он убрал два шлема,
вытащил ключ из замка зажигания "харлея" и сунул его в карман.
- Самая замечательная мысль века, - прокомментировала она.
Он взял ее за руку и повел по тротуару к ступенькам жилого дома. Когда
они
проходили мимо черно-белой машины, Билл поднял руку и приветственно
помахал полицейскому за рулем. Полицейский высунул руку из окошка в ленивом
ответном салюте, и в свете уличного фонаря на его пальце сверкнуло кольцо.
Его напарник, по всей видимости, спал.
Рози раскрыла сумочку, выудила ключ, чтобы отпереть дверь подъезда в
этот поздний час, вставила его в замочную скважину и повернула. Она почти не
соображала, что делает, все положительные эмоции смел и раздавил нахлынувший
с новой силой страх, навалившийся на нее, как огромная чугунная болванка,
падающая с чердака старого обветшалого дома, пробивая здание этаж за этажом,
до самого основания. Живот ее свело от леденящего холода, волнами накатывала
головная боль, и {не могла понять почему}.
Она увидела {нечто}, и была до такой степени поглощена отчаянными
попытками найти разумное объяснение своему состоянию, понять это самое
"нечто", что ее слух не воспринял, как с легким щелчком открылась дверца
полицейской машины и так же негромко закрылась. Она не услышала и слегка
поскрипывающих шагов человека, идущего по тротуару за ними следом.
- Рози?
Голос Билла из темноты. Они находились уже в вестибюле, но она с трудом
могла рассмотреть висевший справа на стене портрет какого-то старикашки
(если она не ошибалась, это был Кэлвин Кулидж) или ветвистый силуэт вешалки
с медными ножками и блестящими медными крючками, стоящей у основания
лестницы. Черт побери, почему здесь так {темно}?
Потому что свет не включен, разумеется, вот почему. Однако в сознании
звучал и другой, более сложный вопрос; отчего коп на пассажирском сиденье
черно-белой полицейской машины спал в такой неудобной позе, уткнувшись
подбородком в грудь и натянув фуражку на лоб так низко, что больше походил
на злодея из гангстерского фильма тридцатых годов? И почему он вообще спит,
если на то пошло, когда объект, за которым поручено наблюдать, должен
вот-вот появиться? "Хейл разозлился бы, если бы узнал, - подумала она
вскользь. - Он наверняка захотел бы поговорить с этим копом. Он захотел бы
поговорить с ним начистоту".
- Рози? Что случилось?
Размеренные звуки шагов за ними ускорились и перешли на частый топот
бегущего человека.
Она мысленно прокрутила картину в обратную сторону, как видеопленку с
записью. Увидела, как Билл приветствует взмахом руки копа за рулем
черно-белой машины, словно говоря ему: "Привет, приятно видеть вас здесь".
Увидела, как коп поднял руку в ответном приветствии и как отразился на его
кольце свет уличного фонаря. Машина находилась слишком далеко, чтобы она
могла прочесть слова, выгравированные на кольце, и тем не менее Рози знала,
что там написано. Она много раз видела те же слова отпечатанными на своем
собственном теле, как штамп службы санитарного надзора за качеством пищевых
продуктов. "Служба, верность, общество". Легкие шаги торопливо следовали за
ними по ступенькам. С громким и резким стуком захлопнулась входная дверь.
Кто-то хрипло и тяжело дышал внизу, у основания лестницы, и Рози ощутила
запах одеколона "Инглиш Лед ер".
10
Рассудок Нормана сорвался в новую, в этот раз очень глубокую пропасть
беспамятства, когда он стоял без рубашки перед раковиной на кухне "Дочерей и
сестер", смывая кровь с лица и груди. Повисшее низко над горизонтом
оранжевое солнце ослепило его, когда он поднял голову и потянулся за
полотенцем. Он дотронулся до полотенца, а затем, казалось, без малейшей
паузы, не успев моргнуть глазом, оказался снаружи, где было темно. На голове
его снова красовалась кепка с эмблемой "Уайт Соке". Кроме того, он был в
плаще "Лондон Фог". Одному Богу известно, где он раздобыл его, но одежда
пришлась очень кстати, ибо на город опустился густой туман. Норман провел
ладонью по дорогой водостойкой ткани плаща и ему понравилось ощущение.
Элегантная вещица. Он еще раз попытался вспомнить, где и как стал его
обладателем, но не смог. Не убил ли он кого? Может, и так, друзья и соседи,
может, и так; все возможно, когда человек находится в отпуске.
Он окинул взглядом Трентон-стрит и увидел машину городской полицейской
службы - в те годы, когда Норман только начинал карьеру копа, такие машины
называли "чарли-дэвидами", - завязшую по самую крышу в тумане примерно в
трех четвертях пути до следующего перекрестка. Он сунул руку в глубокий
левый карман плаща - черт побери, по-настоящему шикарный плащ, надо отдать
должное чьему-то вкусу - и нащупал что-то резиновое и смятое. Он радостно
улыбнулся.
- El toro, - прошептал он. - El toro grande.
Норман сунул руку в другой карман, не зная, что там обнаружится, но
уверенный, что там находится предмет, без которого ему не обойтись.
Он наткнулся на него, коснувшись кончиком среднего пальца, вздрогнул от
боли,
затем осторожно извлек его из кармана. В тусклом свете уличных фонарей
блеснул хромированный нож для открывания писем, взятый на письменном столе
Мод.
"Как она верещала", - подумал он и усмехнулся, поворачивая нож в руке,
позволяя свету фонаря белой жидкостью пробежаться по лезвию. Да, она
верещала... но потом замолкла. В конце концов девочки {всегда} замолкают,
отчего всем становится намного легче.
Между тем ему предстоит решить серьезную проблему. В припаркованной в
тумане машине находятся двое - да - один и другой- патрульные; они вооружены
пистолетами, в то время как в его распоряжении всего лишь хромированный нож
для открывания писем. Ему нужно выманить их из автомобиля и прикончить,
причем как можно тише. Ничего себе задачка; самое неприятное заключается в
том, что он даже не представляет, каким образом сделать это.
- Норм. - раздался шепот из его левого кармана. Он погрузил в карман
руку и извлек маску. Пустые глазницы быка вперились в него отсутствующим
взглядом, и ухмылка Фердинанда показалась ему многозначительной. При тусклом
освещении гирлянды цветов, украшавшие рога маски, вполне могли сойти за
отслаивающиеся сгустки крови.
- Что? - переспросил он низким шепотом заговорщика. - Что такое?
- Устрой себе сердечный приступ, - прошептал эль торо.
И Норман последовал его совету. Он медленно зашагал по тротуару к тому
месту, где стояла черно-белая полицейская машина, и частота его шагов
уменьшалась по мере приближения к ней: все ближе, все медленнее, ближе,
медленнее. Он следил за тем, чтобы его взгляд не отрывался от тротуара,
наблюдая за автомобилем периферийным зрением. Они наверняка уже заметили
его, даже если в машине сидят салаги - конечно, заметили, ведь это был
единственный движущийся в тумане объект,
- и он хотел, чтобы они увидели мужчину, глядящего себе под ноги, с
опаской совершающего каждый шаг. Мужчину, который либо пьян, либо болен.
Правая рука его находилась под плащом и массировала левую сторону
груди. Он чувствовал, как зажатый в руке нож для открывания писем
прокалывает маленькие дырочки в рубашке. Приблизившись на достаточное, по
его мнению, расстояние к цели, покачнулся - всего один раз, не очень сильно,
но заметно - и остановился. Он стоял в тумане совершенно неподвижно, опустив
голову и медленно считая в уме до пяти, не позволяя телу отклоняться больше
чем на четверть дюйма в одну или другую сторону. К этому времени их первое
впечатление - что перед ними мистер Пьяная Башка, неуверенно возвращающийся
домой после возлияния в кабачке "Капля росы"
- должно уступить место другим предположениям. Но он обязан заставить
их выйти из машины. Если ситуация того потребует, он сам направится к ним,
но в этом случае они, скорее всего, прикончат его прежде, чем он что-то
успеет сделать.
Он сделал еще три шага, но теперь не в сторону машины, а к ближайшему
металлическому ограждению перед домом. Схватившись за холодный влажный
металлический поручень, он замер, тяжело дыша, не поднимая головы, надеясь,
что выглядит, как человек, которого схватил сердечный приступ, а не как
человек, прячущий за отворотом плаща смертельное оружие.
В тот момент, когда Норман уже было решил, что допустил серьезную
ошибку, дверцы полицейского автомобиля распахнулись. Он не увидел, а скорее
услышал это, затем раздался звук, обрадовавший его еще больше; шаги спешащих
к нему людей. "Эгей, Роки, к тебе в гости пожаловали копы!" - подумал он и
рискнул бросить в их сторону короткий незаметный взгляд. Он {должен} был
рискнуть, ему необходимо знать, далеко ли они находятся друг от друга. Если
полицейские не рядом, ему придется инсценировать потерю сознания... и в этом
состояла вся ирония. Когда он грохнется на тротуар "в беспамятстве", один из
них наверняка бросится назад в машину, чтобы вызвать по рации бригаду скорой
помощи.
Они представляли собой типичную патрульную пару, один ветеран и один
салага, у которого молоко на губах не обсохло. Салага показался Норману
слегка знакомым, как человек, которого мельком видел по телевизору. Впрочем,
это не имеет значения. Они двигались рядом, почти плечо к плечу, а вот это
уже {очень} важно. Это очень хорошо. Удобно.
- Сэр? - окликнул его тот, что слева, старший. - Сэр, вам нездоровится?
- Болит, черт бы его побрал, - выдавил Норман.
- Что болит? - По-прежнему старший. Наступил решающий момент, еще не
момент нанесения главного удара, но уже близко. Старший коп в любую секунду
может приказать напарнику, чтобы тот вызвал скорую помощь, и тогда все
пропало, но время для удара еще не пришло, они слишком далеко, еще
чуть-чуть, самую малость.
Сейчас он чувствовал себя прежним, не таким, как в последние дни,
начиная с того момента, когда отправился в экспедицию по розыску жены; его
холодное, трезвое сознание оставалось чистым, он полностью находился
{здесь}, видел и воспринимал все, от капель осевшей на металлических прутьях
ограды влаги до грязно-серого голубиного пера, валяющегося рядом с
канализационной решеткой за смятым
бумажным пакетом из-под картофельных чипсов. Он слышал слабое
размеренное дыхание обоих полицейских.
- Здесь, - произнес Норман, хватая ртом воздух, Растирая грудь под
плащом правой рукой. Острие ножа проткнуло рубашку и впилось в кожу, но он
почти не...
