Альфонс Доде. Тартарен из Тараскона
страница №13
... самые серьезные опасения. Ейпо-настоящему было _нехорошо_. Под этим неопределенным названием в данном
случае надо разуметь некое странное заболевание, род водянки, сущий бич
наших южан-колонистов. Это была болезнь уродующая; у больных слезились
глаза, живот и ноги пухли. Она напоминала "болезнь доктора Мова" из
легенды о сыне человеческом.
Словом, несчастную маркизу "разнесло", как выражается автор
"Мемориала". Кроткий и безутешный Паскалон каждый вечер отправлялся в
город и всякий раз заставал такую картину: бедная женщина лежала в постели
под громадным синим бумажным зонтом, прикрепленным к изголовью, охала и
наотрез отказывалась от супа с чесноком, рослая Клоринда заботливо
кипятила липовый цвет, а маркиз с видом философа набивал в углу патроны
для завтрашней весьма сомнительной охоты.
В соседних клетушках вода стекала с раскрытых зонтов, пищали дети, в
общей зале шли шумные споры, сталкивались различные политические
убеждения. А дождь все барабанил по стеклам окон, по цинковой крыше, и
целые водопады с шумом низвергались из водосточных труб.
Костекальд между тем продолжал интриговать: днем - в кабинете
начальника сельскохозяйственного отдела, вечером - в городе, в общей зале,
совместно с такими отпетыми негодяями, как Барбан и Рюжимабо, которые
помогали ему распускать зловещие слухи и между прочим такой: "Чесноку не
хватит!.."
А вдруг в самом деле нельзя будет достать спасительного, целительного
чесноку, этой универсальной панацеи, хранящейся на складе правительства,
которое, как уверял Костекальд, наложило на нее лапу? Страшно подумать!
Наветы начальника сельскохозяйственного отдела подхватил - да еще как
громогласно! - Экскурбаньес. Существует старая тарасконская пословица:
"Пизанские разбойники днем между собой дерутся, а по ночам вместе грабят".
Пословица эта как нельзя лучше подходила к двуличному Экскурбаньесу,
который в Правлении, при Тартарене, выступал против Костекальда, а по
вечерам, в городе, подпевал злейшим врагам губернатора.
Тартарен, славившийся своей кротостью и терпением, не мог не знать про
эти нападки. Когда он перед сном покуривал у раскрытого окна трубку, до
него вместе с ночными шорохами, вместе с журчаньем Малой Роны и сбегавших
с горы ручейков, образовавшихся от дождей, долетали отголоски споров,
сердитые голоса, взор его различал сквозь мглу огоньки, мерцавшие в окнах
большого дома. И при мысли, что вся эта шумиха поднята Костекальдом, рука
его судорожно цеплялась за подоконник, а глаза метали молнии в ночной
мрак. Но так как волнение и сырость были ему вредны, он пересиливал себя,
закрывал окно и преспокойно шел спать.
Страсти между тем до того разгорелись, что в конце концов он решился на
крайние меры: уволил Костекальда и двух его приспешников, мало того -
лишил его плаща сановника первого класса, а на его место назначил
Бомвьейля, бывшего часовщика, смыслившего в земледелии, пожалуй, столько
же, сколько его предшественник, но зато человека заведомо в высшей степени
порядочного, помощниками же его вместо Рюжимабо и Барбана назначил бывшего
клееночника Лафранка и бывшего торговца "наилучшими" леденцами Ребюфа -
выбор был сделан на редкость удачный.
Декрет вывесили ранним утром на дверях большого дома, так что
Костекальд, отправляясь на службу, сейчас же налетел на эту пощечину. И
очень скоро всем стало ясно, насколько был прав Тартарен, что так смело
действовал.
Часа через два перед резиденцией появилось человек двадцать
недовольных, вооруженных до зубов.
- Долой губернатора!.. - кричали они. - Смерть ему!.. В Рону его!.. Вот
его куда!.. Вот его куда!.. Пусть подает в отставку! В отставку!
За этим сбродом следовал почтенный Экскурбаньес и ревел громче всех:
- В отставку!.. _Двайте шумэть_!.. В отставку!..
На их несчастье, дождь лил как из ведра, и в одной руке они держали
ружье, а в другой - зонт. А правительство, со своей стороны, приняло меры.
Перейдя Малую Рону, мятежники подошли к блокгаузу и увидели такую
картину.
В распахнутом настежь окне второго этажа был виден Тартарен со своим
тридцатидвухзарядным винчестером, а за ним - преданные ему охотники во
главе с маркизом дез Эспазетом, стрелки по фуражкам или, вернее, по
консервным банкам, стрелки, которые на расстоянии трехсот шагов по счету
"четыре" всадят пулю в кружок этикетки от ящика с пампери.
Внизу, на крыльце, отец Баталье, склонившись над чугунной пушкой, ждал
только сигнала губернатора.
Это было до того неожиданно, до того грозен был вид приведенной в
боевую готовность артиллерии, что бунтовщики тотчас же отступили, а
Экскурбаньес, которому была свойственна внезапная смена настроений, начал
танцевать под самым окном Тартарена дикий танец, который он цинично
называл "пляской победы", и орать во всю мочь:
- Да здравствует губернатор!.. Да здравствует существующий порядок!..
_Двайте шумэть_!.. Хо-хо-хо!
Сверху раздался зычный голос Тартарена, по-прежнему сжимавшего в руке
винчестер:
- Разойдитесь по домам, господа недовольные!.. Я не хочу, чтобы вы
стояли тут и мокли под дождем. Завтра мы соберем наш добрый народ и
поставим вопрос о доверии. А пока что сохраняйте спокойствие, не то
пеняйте на себя!
На другой день состоялось голосование, и "Существующий порядок" получил
подавляющее большинство голосов.
Несколько дней спустя после смуты произошло событие радостное, а именно
- крестины юной Лики-Рики, маленькой папуасской принцессы, дочери короля
Негонко, воспитанницы его преподобия отца Баталье, довершившего ее
обращение, начатое, "слава тебе, господи!", отцом Везолем.
Лики-Рики была прелестная маленькая обезьянка, ладная, статная, гибкая,
пухленькая, а убор желтокожей принцессы составляли коралловое ожерелье и
платье с голубыми полосками, которое ей сшила мадемуазель Турнатуар.
Крестным отцом у нее был губернатор, крестной матерью - г-жа
Бранкебальм.
При крещении ей дали имя Марфы-Марии-Тартарены. По случаю, убийственной
погоды, которая стояла в тот день, как, впрочем, и до и после, крестить ее
нельзя было в храме св.Марфы Латаньерской, оттого что его лиственный навес
давным-давно обрушился и церковь была затоплена.
Все собрались на крестины в общей зале большого дома. Можете себе
представить, какие воспоминания пробудил этот обряд в нежной душе
Паскалона, еще так недавно принимавшего в нем участие вместе с Клориндой!
В этом месте его дневника, содержание коего мы передаем здесь в общих
чертах, размазанными от слез чернилами были выведены слова:
"Бедный я и бедная она!"
А на другой день после крестин Лики-Рики произошла ужаснейшая
катастрофа... Но события принимают слишком грозный характер - предоставим
же слово "Мемориалу".
4. Продолжение Паскалонова "Мемориала"
_4 декабря_. Сегодня у нас воскресенье, пошла уже вторая неделя
рождественского поста; инспектор флота ризничий Галофр, выйдя нынче, по
обыкновению, осмотреть шлюпку, таковой не обнаружил.
Кольцо и цепь вырваны, шлюпка исчезла.
Сперва он решил, что это очередная проделка Негонко и его шайки,
которым мы по-прежнему не доверяем, но в отверстии, образовавшемся на
месте вырванного кольца, торчал мокрый, грязный конверт, адресованный
губернатору.
В конверт были вложены визитные карточки Костекальда, Барбана и
Рюжимабо. На карточке Барбана заявили о своем выходе в отставку и
расписались еще четыре ратника ополчения: Кесарг, Бульярг, Трюфенюс и
Роктальяд.
За несколько дней до этого шлюпку, как нарочно, привели в порядок и
сложили в нее запас продовольствия, ибо его преподобие отец Баталье решил
предпринять еще одну экспедицию. Негодяям повезло. Они увезли с собой все,
даже компас, не забыли и свои ружья.
И ведь подумать только: трое из них женаты, побросали жен и кучу детей!
Жен - это еще туда-сюда, но детей!..
Вышеописанные события привели всю колонию в ужас. Пока у колонистов
была шлюпка, оставалась надежда добраться когда-нибудь до материка,
двигаясь от острова к острову, можно было рассчитывать на помощь извне, а
теперь всякая связь с внешним миром, по-видимому, утеряна.
Отец Баталье пришел в неописуемую ярость, - он призывал на беглецов все
кары небесные, назвал их разбойниками, ворами, дезертирами и еще почище.
Экскурбаньес - и тот всюду ходил и кричал, что их самих надо перебить,
"как собак", а их жен и детей приговорить к смертной казни через
расстреляние.
Один лишь губернатор был невозмутим.
- Не увлекайтесь, - говорил он. - Ведь они все-таки тарасконцы. Их
пожалеть надо - хлебнут они горя в дороге! Никто из них не умеет
обращаться с парусом, только Трюфенюс, да и то еле-еле.
Затем ему пришла счастливая мысль воспитать брошенных детей на счет
колонии. В глубине души, я думаю, он был рад, что ему удалось избавиться
от своего заклятого врага и его присных.
В тот же день его превосходительство продиктовал мне очередной приказ,
который был потом расклеен по городу.
"Приказ
Мы, Тартарен, губернатор Порт-Тараскона и всех его владений, кавалер
ордена первой степени и пр. и пр., призываем население сохранять полнейшее
спокойствие.
Виновные будут неукоснительно преследоваться и привлекаться к
ответственности по всей строгости закона.
Исполнение настоящего приказа возлагаю на командующего артиллерией и
флотом".
Чтобы помешать дальнейшему распространению тревожных слухов, он велел
мне в конце прибавить:
"Чесноку хватит".
_6 декабря_. Приказ губернатора всем в городе очень понравился.
Позволительно, однако, спросить: "Преследовать виновных? Но каким
способом? Где? Чем?" Ну да у нас недаром есть пословица: "Бери быка за
рога, а на человека выходи со словом". Тарасконское племя обожает громкие
фразы - вот отчего приказ губернатора был всеми принят на веру.
А тут еще разъяснилось, и вот уже все в восторге. На Городском кругу
танцы, смех. Славный народ, и до чего же легко им управлять!
_10 декабря_. Я удостоился неслыханной чести: меня произвели в
сановники первого класса.
Приказ об этом я обнаружил сегодня за завтраком у себя под тарелкой.
Губернатор был, по-видимому, счастлив, что пожаловал мне высшее отличие.
Теперь я сравнялся с Бранкебальмом, Бомвьейлем и его преподобием, и они
все радуются моему повышению не меньше меня.
Вечером я пошел к дез Эспазетам - у них все уже было известно. Маркиз
поцеловал меня при Клоринде, и та вся вспыхнула от радости. Одна лишь
маркиза осталась равнодушна к моему новому достоинству. Она находит, что
плащ сановника еще не возносит меня из моей низкой доли. Чего же ей еще
нужно?.. Я уже сановник первого класса! И в таком юном возрасте!..
_14 декабря_. В Правлении происходит нечто необычайное, такое, что я не
без смущения решаюсь поверить моему дневнику.
Губернатор питает нежные чувства!
И к кому? Бьюсь об заклад, что не отгадаете. К своей маленькой
крестнице, принцессе Лики-Рики.
Да, да, Тартарен, наш великий Тартарен, отказавшийся от стольких
прекрасных партий, не желавший никакой другой спутницы жизни, кроме славы,
увлекся этой обезьянкой! Правда, обезьянка - царской крови, приняла
христианскую веру, но в душе осталась дикаркой: все такая же лгунья,
лакомка, воровка, замашки и повадки у нее преуморительные! Одежда на ней
вся в дырах; когда нет дождя, она залезает на самую макушку кокосовой
пальмы и оттуда швыряет крепкие, как камень, орехи в наших стариков,
норовит попасть им прямо в лысину - это у нее такая милая игра. Однажды
она чуть не убила почтенного Мьежвиля.
А разница в возрасте? Тартарену за шестьдесят. Он поседел, располнел.
Ей лет двенадцать, от силы пятнадцать, она в возрасте маленькой Флорансы,
о которой поется в одной из наших песен:
Она еще малышка -
Не носит пояска.
И вот эта девочка, этот дикаренок будет нашей повелительницей!
Я уже давно замечал кое-что за губернатором. Взять, например, его
заигрывания с папашей, старым разбойником Негонко, - он часто приглашал
эту нечистоплотную, противную гориллу к нам обедать, хотя тот ест руками и
напивается до того, что падает со стула.
Тартарен смотрел на это, как говорится, "сквозь пальцы", а когда
маленькая принцесса в подражание своему родителю откалывала какую-нибудь
штуку, скажем - наливала нам за ворот воды, мой дорогой учитель мило
улыбался, бросал на нее отечески ласковый взор и, как бы прося извинить
ее, говорил:
- Она еще дитя...
Но, несмотря на все эти и даже еще более очевидные признаки, я долго не
хотел верить. А теперь уже всякие сомнения отпадают.
_18 декабря_. Сегодня на утреннем совещании губернатор объявил нам о
своем намерении жениться на маленькой принцессе.
Он уверял, что это из политических соображений, что это дипломатический
шаг, что этого требуют интересы колонии: Порт-Тараскон отрезан от мира, со
всех сторон окружен океаном, союзников не имеет. Женясь на дочери
папуасского короля, Тартарен предоставляет в распоряжение колонии армию и
флот.
Никто из участников совещания ему не возражал.
Экскурбаньес первый вскочил и от восторга затопал ногами:
- Браво!.. Отлично!.. Когда же свадьба?.. Хо-хо-хо!..
Можно себе представить, какие гадости будет он говорить вечером в
городе!
Цицерон Бранкебальм начал, по обыкновению, приводить неопровержимые
доводы за и против: "Если, с одной стороны, колония... то нельзя не
признаться, что, с другой... в том или ином случае... verum enim vero..."
- но в конце концов присоединился к мнению губернатора.
Бомвьейль и Турнатуар пошли по его стопам. Что касается отца Баталье,
то он, видимо, был обо всем осведомлен заранее и неудовольствия не
выразил.
И смешной же вид был, наверно, у нас: в кабинете царит торжественное
одобрительное молчание, и мы, лицемеры, притворяемся, что верим, будто
Тартареном руководят интересы колонии.
Внезапно добрые глаза Тартарена увлажнились слезами радости, и он
прошептал:
- И потом, друзья мои, я должен вам сказать, что есть еще одна
причина... Я люблю эту крошку.
Это было до того непосредственно, до того трогательно, что все мы
невольно растаяли.
- Ну так женитесь, господин губернатор, женитесь!..
Тут все его обступили и стали жать ему руку.
_20 декабря_. Намерение губернатора вызвало в городе оживленные толки,
но, в общем, все смотрят на дело проще, чем я мог предполагать.
Мужчины говорят об этом в шутливом тоне и не без яду, - тарасконцы ведь
не могут не съязвить, когда обсуждаются чьи-нибудь любовные похождения.
Большинство дам отнеслись к затее Тартарена менее благоприятно, в
особенности мадемуазель Турнатуар и ее окружение. Если уж он задумал
жениться, то почему не на своей соотечественнице? Рассуждая таким образом,
многие думают о самих себе или же о своих дочках.
Экскурбаньес, вернувшись вечером в город, согласился с дамами и указал
на слабые стороны этого предприятия: тесть - мужлан, пьяница, каннибал;
невеста тоже, по всей вероятности, отведала мяса тарасконцев. Тартарену
стоит еще подумать.
Слушая, что говорит этот оборотень, я едва сдерживался и очень скоро
ушел из общей залы, а то бы я наверняка влепил ему затрещину. У
тарасконцев кровь-то ведь горячая, ух ты!
Из общей залы я прошел к дез Эспазетам. Маркиза очень ослабела, с
постели не встает и все, бедняжка, отказывается от Турнатуарова супа с
чесноком, а как только я вошел, она обратилась ко мне с вопросом:
- Ну так как же, господин камергер, будут у новой королевы придворные
дамы?
Должно быть, она хотела надо мной посмеяться, а я сейчас же подумал о
нас с Клориндой. Если Клоринда сделается фрейлиной или статс-дамой, то она
переедет в резиденцию, и тогда мы сможем видеться постоянно... Какое бы
это было счастье!..
Когда я вернулся, губернатор уже лег, но я не стал откладывать на
завтра и поделился с ним своими планами, а он нашел, что я хорошо
придумал. Потом я еще долге сидел у его постели, и мы толковали о наших
сердечных делах.
_25 декабря_. Вчера вечером по случаю сочельника вся колония собралась
в общей зале. Правительство, сановники - все праздновали наш чудный
провансальский праздник за пять тысяч миль от родины.
После того как отец Баталье отслужил полунощницу, был подброшен
"прикрой-огонь": старший из нас взял полено, обнес его вокруг залы, бросил
в огонь, а затем плеснул туда белого вина.
Принцесса Лики-Рики тоже была здесь и наслаждалась зрелищем, а также
нугой, орешками, пряниками и прочими тарасконскими лакомствами, коими
искусный пирожник Буфартиг украсил стол.
Были спеты старинные святочные песенки:
Царь мавританский - жалкий трус,
Хоть и глаза таращит дико.
В пещере плачет Иисус...
А ну, попробуй, царь, войди-ка!
Песни, пирожки, пылающий огонь, вокруг которого мы расселись, - все
напоминало нам родину, несмотря на дождь, стучавший по крыше, и на
зонтики, раскрытые по той причине, что потолок в общей зале протекал.
Неожиданно отец Баталье под аккомпанемент фисгармонии запел прекрасную
песню Фредерика Мистраля о том, "как Жана Тарасконского корсары в плен
взяли", - о том, как некий тарасконец попал в лапы к туркам, как он не
постыдился надеть тюрбан и совсем было собрался жениться на дочери паши,
но однажды, выйдя на берег, вдруг услыхал провансальскую песню:
Моряки тарасконские пели.
И тогда,
Как под ударами весел вода,
Слезы в груди у него закипели.
Безродный вспомнил край родной,
И дрогнуло черствое сердце,
Невмоготу стала ему
Жизнь среди иноверцев.
При этих словах: "Как под ударами весел вода..." - мы все зарыдали. Сам
губернатор, запрокинув голову, глотал слезы, его мощная грудь сотрясалась
под лентой ордена первой степени. Как Подумаешь, большое влияние на ход
событий может иметь вот такая песенка великого Мистраля!
_29 декабря_. Сегодня в десять часов утра состоялось бракосочетание
порт-тарасконского губернатора его превосходительства Тартарена с
наследной принцессой Негонко.
Брачный договор подписали: его величество Негонко, поставивший вместо
имени крестик, начальники отделов и наиболее видные сановники, затем в
общей зале началось венчание.
Обряд был совершен просто, но торжественно: ратники ополчения были при
оружии, и военные и штатские - все в полной парадной форме. Один только
Негонко портил все дело. Он оскандалился и как король и как отец.
Зато принцесса, в белом платье, с коралловым ожерельем на шее, была
обворожительна.
Вечером - великое торжество: всем - двойные порции съестного, пушечные
выстрелы, ружейные салюты стрелков по консервным банкам, крики "ура!",
песни, всеобщее ликование.
А дождь-то льет!.. А дождь-то лупит!..
5. Появление герцога Монского. Бомбардировка острова. Нет, это не
герцог Монский. Спустите флаг, черт побери! Тарасконцам дается двадцать
четыре часа на эвакуацию, хотя судна у них нет. Все, разделяющие с
Тартареном трапезу, клянутся последовать за губернатором в плен
- Глянь! Глянь!.. Корабль!.. Корабль на рейде!
На крик ратника Бердула, собиравшего утром под проливным дождем
черепашьи яйца, порт-тарасконские колонисты высунулись из всех окон и
дверей своего заплесневелого ковчега, тысячью уст повторили, как эхо, за
ратником Бердула: "Корабль! Глянь, глянь! Корабль!" - и вприпрыжку и
вприскочку, точно в английской пантомиме, выбежали на набережную, сразу
наполнив ее ревом, сильно напоминавшим рев тюленей.
Как только губернатору дали знать, он, застегивая на ходу свою куртку и
весь сияя, несмотря на дождь, от которого подвластные ему островитяне
прятались под зонтами, мигом примчался на набережную.
- Что, дети мои, не говорил ли я вам, что он приедет?.. Это герцог!..
- Герцог?..
- А кто же еще, по-вашему? Ну, конечно, это наш славный герцог Монский
едет к нам с провиантом, везет нам оружие, инструмент и рабочие руки - я
ведь их у него все время просил.
Посмотрели бы вы, как вытянулись лица у тех, кто особенно возмущался
"паршивым бельгийцем", - ведь это надо было иметь наглость Экскурбаньеса,
чтобы носиться вихрем по набережной и орать:
- Да здравствует герцог Монский! Хо-хо-хо! Да здравствует наш
спаситель!..
Тем временем огромный корабль, возвышавшийся над водой, величественно
приближался к рейду. Он дал свисток, выхаркнул пар, с грохотом бросил
якорь, но, из-за коралловых рифов, очень далеко от берега, затем смолк и,
поливаемый дождем, дальше не двинулся.
Колонисты недоумевали, почему на корабле не торопятся отвечать на их
приветственные крики, на маханье зонтами и шляпами. Они нашли, что
доблестный герцог суховат.
- Должно быть, он не уверен, что это мы.
- А может, он на нас сердится за то, что мы его бранили?
- Кто бранил? Я никогда его не бранил.
- Я тоже.
- А уж обо мне и говорить нечего...
Среди всеобщего смятения один лишь Тартарен не терял головы. Он отдал
приказ поднять над резиденцией флаг и, дабы у герцога не оставалось уже
никаких сомнений, выстрелить из пушки.
Пушка выпалила, тарасконский флаг затрепетал в воздухе.
В тот же миг на рейде раздался оглушительный взрыв, корабль скрылся в
непроницаемом облаке дыма, а над головами островитян пронеслось с хриплым
свистом нечто похожее на черную птицу и, ударившись в крышу склада, снесло
целый угол.
На мгновение все остолбенели.
- Да они же в нас стреляют! - взвизгнул Паскалон.
По примеру губернатора колонисты, все, как один, попадали на землю.
- Значит, это не герцог, - шепнул Тартарен Цицерону Бранкебальму.
А тот, плюхнувшись в грязь рядом с ним, решил, что сейчас самое
подходящее время для того, чтобы начать приводить свои несокрушимые
доводы:
- Если, с одной стороны, не лишено вероятия... то, с другой стороны,
можно предположить...
Новый разрыв снаряда прервал его разглагольствования.
Тут отец Баталье вскочил, стал диким голосом звать инспектора
артиллерии ризничего Галофра и кричать, что сейчас они вдвоем откроют
огонь по неприятелю из чугунной пушки.
- А я вам строго-настрого запрещаю! - завопил Тартарен. - Это
безумие!.. Держите его!.. Не пускайте!..
Торкбьо и Галофр, подхватив святого отца под руки, пригнули его к
земле, и как раз в эту минуту из корабельного орудия вылетел третий снаряд
и опять в направлении флага. Очевидно, цвета тарасконского национального
флага раздражали моряков.
Тартарен это понял. И еще он понял, что если флаг убрать, то обстрел
прекратится.
- Спустите флаг, черт побери! - заорал он во всю силу легких.
И тогда закричали все:
- Спустите флаг!.. Да спустите же флаг!..
Флаг, однако, реял по-прежнему - ни военные, ни штатские не
отваживались на столь опасное дело.
И опять девица Альрик подала пример самоотверженности.
Она "взгромоздилась" на крышу и сняла злополучный флаг.
Только после этого корабль перестал обстреливать остров.
Немного погодя от судна отделились две шлюпки со сверкавшими оружием
солдатами, и гребцы, мерно, по-военному, взмахивая длинными веслами, стали
грести к берегу.
Когда они подошли ближе, островитяне разглядели, что на корме, над
пенистою струей, развевается английский флаг.
До берега англичанам было еще далеко, и Тартарен успел встать, счистить
грязь, приставшую к его одежде, послать за орденской лентой и второпях
надеть ее поверх зеленой со стальным отливом куртки.
Когда обе шлюпки причалили, вид у него был уже вполне губернаторский.
Первым выпрыгнул из шлюпки надменный английский офицер в надетой
набекрень треуголке, а вслед за тем на берегу выстроился целый десант
моряков в бескозырках, на которых было написано "Томагавк".
Тартарен ждал их, выпятив для пущей важности нижнюю губу, как это он
делал в особо торжественные минуты; справа от него стоял отец Баталье,
слева - Бранкебальм.
Экскурбаньес, бросив своих соотечественников, побежал навстречу
англичанам и уже готов был пуститься в пляс перед победителями.
Но офицер ее величества, не обращая внимания на этого паяца, подошел
вплотную к Тартарену и спросил по-английски:
- Какой вы национальности?
Бранкебальм, понимавший английскую речь, ответил на том же языке:
- Тарасконской.
Офицер, услышав название, которого ему не приходилось встречать ни на
одной морской карте, выкатил свои круглые, как блюдца, глаза и спросил еще
более дерзким тоном:
- Что вы делаете на этом острове? По какому праву вы его занимаете?
Бранкебальм перевел его вопрос Тартарену, и тот велел ответить так:
- Передайте ему, Цицерон, что это наш остров, что нам его уступил
король Негонко и что у нас имеется купчая крепость, составленная по всей
форме.
Бранкебальму не было никакого смысла продолжать играть роль
переводчика. Англичанин обратился к губернатору и на прекрасном
французском языке переспросил:
- Негонко? В первый раз слышу... Нет такого короля Негонко.
Тартарен отдал распоряжение немедленно разыскать своего тестя-короля и
привести сюда.
А пока что он предложил английскому офицеру пройти в Правление и
ознакомиться с документами.
Офицер согласился и проследовал за ним, а шлюпку оставил под охраной
моряков, приставивших ружья к ноге и примкнувших штыки. И какие штыки!
Сверкающие и до того острые, что при взгляде на них по спине начинали
бегать мурашки.
- Спокойствие, дети мои, спокойствие! - на ходу бормотал Тартарен.
Никто, собственно, не нуждался в подобного рода совете, за исключением,
впрочем, отца Баталье, который все еще кипятился. Но за ним следили.
- Если вы не уйметесь, ваше преподобие, я вас свяжу! - обезумев от
страха, твердил Экскурбаньес.
А в это время шли безуспешные поиски короля Негонко, всюду раздавались
призывавшие его голоса. Наконец кто-то из ратников обнаружил его на складе
- король надышался запахом чеснока и деревянного масла, упился спиртом,
почти весь запас которого он влил в свою утробу, и теперь мирно храпел
между двумя бочками.
В таком виде, грязный, вонючий, предстал он перед губернатором, но
толку от него так и не добились.
Тогда Тартарен огласил купчую крепость, а затем показал крестик,
который его величество поставил вместо подписи, государственную печать и
подписи виднейших должностных лиц колонии.
Уж если, мол, не верить этому подлинному документу, подтверждающему
право тарасконцев на остров, то чему же тогда верить?
Офицер пожал плечами:
- Милостивый государь! Этот дикарь - просто мошенник. Он продал вам то,
что никогда ему не принадлежало. Остров с давних пор является английским
владением.
Приняв к сведению это заявление, внушительным дополнением к которому
служили орудия "Томагавка" и штыки морской пехоты, Тартарен счел
дальнейшие препирательства излишними, но зато сорвал злобу на своем
недостойном тесте:
- Старый мерзавец!.. Как ты смел уверять нас, что это твой остров?..
Как ты смел нам его продавать?.. Как тебе не стыдно обманывать порядочных
людей?..
Но Негонко тупо молчал - его недальний ум, ум дикаря, улетучился вместе
с винными и чесночными парами.
- Уведите его!.. - крикнул Тартарен тем ратникам ополчения, которые его
привели, и обратился к офицеру, с высокомерным и бесстрастным видом
наблюдавшему за этой семейной сценой. - Во всяком случае, милостивый
государь, моя честность вне подозрений.
- Это установит английский суд... - с высоты своего величия процедил
тот. - Отныне вы мой пленник. Что касается жителей, то они должны в
двадцать четыре часа эвакуировать остров, в противном случае мы их
расстреляем.
- Расстреляете? Вот тебе на!.. - воскликнул Тартарен. - Прежде всего
как же они эвакуируются? Судна-то ведь у нас нет. Разве что вплавь...
В конце концов англичанин, проникшись доводами Тартарена, согласился
довезти колонистов до Гибралтара, с тем, однако, условием, что все оружие
будет сдано, включая охотничьи ружья, револьверы и тридцатидвухзарядный
винчестер.
Засим он, приставив к губернатору вооруженную охрану, отправился на
фрегат завтракать.
Так как в Правлении в это время тоже обыкновенно завтракали, то,
осмотрев все латании и кокосовые пальмы, росшие вокруг резиденции, и так и
не обнаружив принцессы, сановники оставили для нее за столом место и
принялись за еду.
Отец Баталье от волнения позабыл даже прочесть молитву.
Некоторое время все ели молча, уткнувшись в тарелки, как вдруг Паскалон
встал и поднял стакан:
- Господа! Наш губернатор вое-еннопленный. Поклянемся же последовать за
ним в пле-е-ен...
Тут все, не дав ему договорить, вскочили и, подняв стаканы, огласили
резиденцию криками восторга:
- Непременно!
- Вот как бог свят, мы за ним последуем!..
- А как же!.. Хотя бы и на эшафот!..
- Хо-хо-хо!.. Да здравствует Тартарен!.. - завывал Экскурбаньес.
А час спустя все, за исключением Паскалона, покинули губернатора, все,
даже маленькая принцесса Лики-Рики, каким-то чудом обнаруженная на крыше
резиденции. При первом же выстреле, не сознавая, что на крыше гораздо
опаснее, она туда взобралась и, еле живая от страха, спустилась только
после того, как придворные дамы издали показали ей раскрытую коробку
сардин, служившую для нее не менее соблазнительной приманкой, чем для
вылетевшего из клетки попугая что-нибудь сладенькое.
- Милое дитя мое! - торжественно обратился к ней Тартарен, как только
ее подвели к нему. - Я военнопленный. Что бы вы предпочли? Отправиться со
мной или же остаться на острове? Я думаю, что англичане позволят вам здесь
остаться, но меня уж вы тогда больше не увидите.
Она взглянула на него в упор и, не задумываясь, звонким детским
голоском прощебетала:
- Мой остается на остлов.
- Хорошо, вы свободны, - с покорным видом произнес бедный Тартарен, но
сердце у него в эту минуту разрывалось на части.
А вечером, оставленный и женой и сановниками, он долго сидел,
предаваясь размышлениям, у раскрытого окна в опустевшей резиденции, и
только Паскалон делил с ним одиночество.
Вдали мерцали огни города, слышались возмущенные голоса колонистов,
песни англичан, расположившихся на берегу, и ропот Малой Роны, вздувшейся
от дождей.
Тартарен с тяжелым вздохом затворил окно и, повязав голову большим
белым в горошинку платком, сказал своему верному секретарю:
- Что все от меня отреклись, это меня не очень удивило и не очень
огорчило, но что и малютка... Откровенно говоря, я думал, что она сильнее
ко мне привязана.
Отзывчивый Паскалон постарался утешить его. Что ни говори, но
возвращаться в Тараскон с таким багажом, как эта принцесса-дикарка, - а в
Тараскон они рано или поздно непременно вернутся, - было бы довольно
оригинально, и когда жизнь у Тартарена снова наладится, то папуаска только
бы стесняла, компрометировала его...
- Вспомните, дорогой учитель, как вас извел ве-ерблюд, когда вы
возвращались из Алжира...
Но тут Паскалон запнулся и покраснел. Что ему пришло в голову
сравнивать верблюда с принцессой королевской крови? И, чтобы загладить
свою бестактность, Паскалон обратил внимание Тартарена, что он сейчас в
таком положении, в каком находился Наполеон, когда его взяли в плен
англичане и когда его оставила Мария-Луиза (*76).
- А ведь и правда, - весьма польщенный подобным сближением, согласился
Тартарен.
И, утешенный сознанием, что у него общая судьба с великим Наполеоном,
он спал потом всю ночь, не просыпаясь.
На другой день, к великой радости колонистов, Порт-Тараскон был
эвакуирован. Потеря денег, несуществующие "гектары", грандиозная
банковская операция "паршивого бельгийца", который их надул, - все
казалось им теперь сущими пустяками, так счастливы были они вырваться из
этого болота.
Во избежание столкновений с "Существующим порядком", на который они
теперь сваливали всю вину, их посадили на корабль раньше Тартарена.
Когда их вели к шлюпкам, Тартарен выглянул в окно, но принужден был
тотчас же скрыться, ибо все при виде его дружно засвистели и замахали
кулаками.
Конечно, в солнечный день они были бы снисходительнее, но беда в том,
что погрузка происходила под настоящим проливнем, и несчастные тарасконцы
шлепали по грязи, унося на подошвах целые комья этой проклятой земли и
кое-как прикрывая зонтиками свои убогие пожитки.
Когда все колонисты покинули остров, пришел наконец черед Тартарена.
Паскалон все утро провел в хлопотах, готовился к отъезду, увязывал
архив колонии.
В последнюю минуту его осенила гениальная мысль посоветоваться с
Тартареном, не надеть ли ему в дорогу плащ сановника первого класса.
- Надень, надень, это произведет на них впечатление! - сказал
губернатор.
И он сам надел ленту ордена первой степени.
Внизу уже стучали ружейные приклады конвоя и рявкал офицер:
- Господин Тартарен! Господин губернатор! Пора!
Прежде чем сойти вниз, Тартарен в последний раз окинул взором этот дом,
где он любил, где он страдал, где он познал все муки властолюбия и
сердечного влечения.
Но тут он, заметив, что правитель канцелярии прячет под плащом какую-то
тетрадь, спросил, что это такое, и попросил показать. Паскалону ничего
другого не оставалось, как признаться дорогому учителю, что это мемориал.
- Ну что ж, продолжай, дитя мое, - ласково промолвил Тартарен и дернул
его за ухо, подобно тому как Наполеон дергал за ухо своих гренадеров, - ты
будешь моим маленьким Лас-Казом.
Вот уже второй день он упорно думал о схожести своей и Наполеоновой
судьбы. Да, несомненно... Англичане, Мария-Луиза, Лас-Каз... (*77) Точно
такие же обстоятельства и тот же характер. И оба южане, черт побери!
ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ
1. Прием, оказанный англичанами Тартарену на борту "Томагавка".
Последнее "прости" острову Порт-Тараскон. Губернатор беседует
на палубе со своим маленьким Лас-Казом. Костекальд отыскался.
Супруга командора. Тартарен первый раз в жизни стреляет в кита
Горделивая осанка Тартарена, поднявшегося на палубу "Томагавка",
произвела на англичан сильное впечатление, но больше всего их поразила
розовая орденская лента с вышитым на ней изображением Тараска, которую
губернатор носил как масонский знак, а равно и Паскалонов плащ сановника
первого класса, красный с черными полосами, длинный до пят.
Англичане, как известно, испытывают особое почтение к чинам, к
служебному положению и к проявлениям мабулизма (от арабского слова _мабул_
- простодушный, чудаковатый).
На верхней ступеньке трапа Тартарена встретил дежурный офицер и с
великим почетом проводил в каюту первого класса. Паскалон последовал за
ним и был вознагражден за свою преданность: ему отвели каюту рядом с
губернатором, а между том других тарасконцев, на которых англичане
смотрели как на стадо презренных эмигрантов, загнали на нижнюю палубу и
туда же впихнули весь бывший генеральный штаб острова, наказанный таким
образом за малодушие и вероломство.
Каюту Тартарена отделял от каюты верного ему секретаря, во-первых,
небольшой салон, где стояли диваны, где на стенах висело оружие и где
красовались экзотические растения, а во-вторых, столовая, атмосферу
которой освежали две глыбы льда, сверкавшие по углам в вазах.
К его превосходительству были приставлены для услуг метрдотель и два
или три лакея, а тот принимал все почести с полнейшим равнодушием и на
всякую любезность отвечал "_прррэкрасно_" тоном властелина, привыкшего к
знакам уважения и внимания.
Когда начали выбирать якорь, Тартарен, несмотря на дождь, поднялся на
палубу сказать острову последнее "прости".
Остров обозначился перед ним нечетко, но сквозь серую пелену тумана все
же можно было различить шайку разбойников во главе с королем Негонко,
грабивших город и резиденцию и лихо отплясывавших на берегу фарандолу.
Стоило отбыть миссионеру отцу Баталье, стоило отбыть блюстителям
порядка - и в новообращенных тотчас же заговорил могучий природный
инстинкт.
Паскалону даже привиделся среди пляшущих стройный силуэт Лики-Рики, но
он промолчал, так как не хотел огорчать губернатора, который, впрочем, ко
всему относился в высшей степени безразлично.
Заложив руки за спину, и застыв в величественной позе, точно памятник
какому-нибудь историческому деятелю, тарасконский герой смотрел перед
собой невидящим взглядом, все крепче задумываясь над общностью своей
судьбы с судьбой Наполеона, к вящему своему удивлению отыскивая между
великим человеком и собою все новые и новые черты сходства и простодушно
сознаваясь, что даже слабости у них одинаковые.
- Ну вот хотя бы, - говорил он своему маленькому Лас-Казу: - Наполеон
был страшно вспыльчив, и я тоже, особенно в молодости... Например, как-то
раз я повздорил в Театральном кафе с Костекальдом, хватил кулаком по его
чашке, по своей и разбил их вдребезги...
- Бонапарт в Леобене!.. (*78) - робко заметил Паскалон.
- Совершенно верно, дитя мое, - ласково улыбнувшись, сказал Тартарен.
Но, если вдуматься, больше всего сближало Тартарена с императором
воображение, пламенное южное воображение. Воображение Наполеона отличалось
широчайшим размахом. Достаточно вспомнить его поход в Египет, переход
через пустыню на верблюде, - еще одно потрясающее совпадение: верблюд! -
поход в Россию, мечты о завоевании Индии.
Ну, а вся жизнь Тартарена - что это, как не самая невероятная сказка?..
Львы, нигилисты, Юнгфрау, управление островом за пять тысяч миль от
Франции! Разумеется, Тартарен не отрицал, что кое в чем уступает
императору. Но зато он не проливал крови, морей крови, и не приводил в
трепет весь мир, как тот, другой...
Остров между тем уходил вдаль, а Тартарен, облокотившись о борт,
продолжал разглагольствовать для галерки - для матросов, сметавших с
палубы угольную пыль, и для вахтенных офицеров, подошедших его послушать.
В конце концов он всем наскучил. Паскалон отпросился на нос корабля,
якобы для того, чтобы разузнать, что говорят о губернаторе тарасконцы, в
полном оцепенении мокнувшие под дождем, а главное, для того, чтобы шепнуть
своей милой Клоринде несколько утешительных и ободряющих слов.
Вернувшись через час, он нашел Тартарена в салоне, - его
превосходительство во фланелевых кальсонах, повязав голову платком,
устроился поудобнее на диване, точно это было в Тарасконе, в его уютном
домике, покуривал трубочку и попивал превосходный шерри-гобблер.
- Ну, что же там говорят про меня добрые люди? - спросил отлично себя
чувствовавший учитель.
Паскалон не скрыл от Тартарена, что они "очень на него злы".
Их, как скот, загнали на нижнюю палубу, морят голодом, грубо с ними
обращаются, и во всех своих невзгодах они винят губернатора.
Но Тартарен только пожал плечами. Он хорошо знает свой народ, уж вы ему
поверьте! Все это высохнет в первое же солнечное утро.
- Народ не злопамятный, это верно, - согласился Паскалон, - но его
мутит гадина Костекальд.
- Костекальд? Это еще что такое?.. При чем тут Костекальд?
Услыхав зловещее имя, Тартарен встревожился.
И тут Паскалон ему рассказал, как "Томагавк" встретил в море их общего
недоброжелателя, умиравшего от голода и жажды в своей шлюпке, как он его
подобрал и как потом Костекальд донес англичанам, что на их территории
обосновались французские колонисты, и привел корабль к порт-тарасконскому
рейду.
Глаза у губернатора засверкали:
- Ах, мерзавец!.. Ах, злодей!..
Успокоился он лишь после того, как Паскалон поведал ему злоключения
бывшего сановника и его приспешников.
Трюфенюс утонул!.. Еще трое ратников сошли на берег за пресной водой -
и попали к людоедам!.. Барбан умер от истощения прямо в лодке!.. А
Рюжимабо съела акула.
- Какая там акула!.. Не акула, а сам негодяй Костекальд.
- Это еще что, господин гу-убернатор!.. Костекальд уверяет, что в
открытом море, во время грозы, он при блеске молний увидел - угадайте,
кого?..
- Очень нужно мне угадывать! А ну его к черту!
- Тараска... отца-батюшку!
- Какая чепуха!..
А впрочем, как знать?.. "Туту-пампам" мог потерпеть крушение, или, быть
может, порывом ветра Тараска сбросило с палубы...
Тут стюард принес господину губернатору меню, а через несколько минут
он и его секретарь уже сидели за столом, и им был подан чудный обед с
шампанским: отменная семга, розоватый ростбиф, превосходно зажаренный, а
на сладкое - восхитительный пудинг. Тартарену пудинг очень понравился, и
он велел отнести изрядную его порцию отцу Баталье и Бранкебальму. А
Паскалон припрятал несколько бутербродов с семгой. Бедненький! Надо ли
говорить, для кого?
На второй день плавания, как только Порт-Тараскон скрылся из виду,
наступила хорошая погода, - можно было подумать, что из всего архипелага
один этот остров навлекал на себя туманы и дождь...
Каждое утро после завтрака Тартарен поднимался на палубу, садился на
определенное место и заводил разговор с Паскалоном.
И у Наполеона, когда он находился на борту "Нортумберленда" (*79), было
свое любимое место: он опирался на пушку, всегда на одну и ту же, за что
ее и прозвали "пушкой императора".
Думал ли об этом великий тарасконец? Какое это было совпадение:
случайное или не случайное? Возможно, что и не случайное, но это
обстоятельство не должно умалять Тартарена в наших глазах. Разве Наполеон,
сдаваясь англичанам, скрывал, что он вспоминает Фемистокла? (*80) "Я как
Фемистокл..." А кто знает, о ком думал Фемистокл, подсаживаясь к огоньку,
разведенному персами?.. Род человеческий до того стар! Мир его тесен, пути
его исхожены... Все мы идем по чьим-либо стопам...
Впрочем, отдельные черты, о которых Тартарен упоминал в беседах со
своим маленьким Лас-Казом, были присущи только ему, Тартарену из
Тараскона, и к Наполеону никакого отношения не имели.
Тартарен говорил Паскалону о том, что детство свое он провел на
Городском кругу; о том, что он, из молодых, да ранний, вытворял,
возвращаясь ночью из Клуба; о том, что он сызмала бредил оружием, охотой
на крупных хищников, но что здравый смысл латинянина не покидал его во
время самых отчаянных шалостей, внутренний голос неизменно шептал ему:
"Возвращайся пораньше, не простудись!.."
Из укромных уголков его памяти выплыла прогулка на Гарский мост, когда
старая-престарая цыганка, посмотрев на линии его руки, предсказала:
- Когда-нибудь ты будешь королем.
Можете себе представить, как все потешались над ее предсказанием! А
между тем оно сбылось.
Тут великий человек прервал себя:
- У меня, понимаете ли, получается ералаш - я ведь вам рассказываю не
по порядку, а так, что вспомнится, но я думаю, что все это может вам
пригодиться для "Мемориала"...
- Еще бы!
Помимо Паскалона, жадно впитывавшего в себя каждое слово своего героя,
вокруг Тартарена усаживались молодые гардемарины, человек шесть, и с
разинутым ртом слушали его рассказы.
Но самой внимательной его слушательницей была небрежно раскинувшаяся на
бамбуковом шезлонге, чуть поодаль, жена командора, совсем юная, томная
изящная креолка с бледно-розовым цветом лица, напоминавшим магнолию, и с
большими черными глазами, задумчивыми, глубокими, ласковыми... Она просто
упивалась повестями Тартарена.
Гордый за своего наставника, которого все слушали с таким живым
любопытством, Паскалон стремился прославить его еще больше и заставлял
рассказывать про охоту на львов, про восхождение на Юнгфрау, про оборону
Памперигуста. И герой наш со свойственным ему простодушием шел на этот
невинный сговор, сам увлекался и позволял перелистывать себя, как книгу,
как книжку с картинками, иллюстрированную его выразительной тарасконской
мимикой и "бах-бахами" его охотничьих приключений.
Креолка, зябко поеживаясь на шезлонге, вздрагивала при каждом его
восклицании, и ее волнение означалось чуть заметным приливом розовой
краски, легчайшими мазками ложившейся на ее акварельно нежное лицо.
Когда же за ней приходил ее муж, командор, похожий на Гудсона Лоу, с
лицом злой куницы, она умоляла его: "Нет, нет!.. Погодите", - украдкой
бросала взор на великого тарасконца, и тарасконец ловил этот взор и
нарочно для нее возвышал голос, стараясь придать ему какую-то особенно
благородную интонацию и звучание.
Иной раз, возвращаясь после такой беседы к себе в каюту, он с небрежным
видом спрашивал Паскалона:
- Что вам сказала супруга командора? Она, кажется, говорила обо мне?
А?..
- Вы правы, учи-итель. Эта особа сказала мне, что она много о вас
слышала:
- Это меня не удивляет, - не моргнув глазом, замечал Тартарен. - Я
очень популярен в Англии (*81).
Еще одна черта сходства с Наполеоном!
Однажды утром, поднявшись на палубу спозаранку, он, к крайнему своему
изумлению, не нашел креолки на ее обычном месте. Но он тут же себя
успокоил: день нынче ветреный, холодновато, брызги долетают до юта, оттого
она, наверное, и не вышла: ведь она такая хрупкая, такая впечатлительная!
Казалось, волнение, поднявшееся на море, охватило всю палубу и весь
экипаж.
Дело в том, что с парохода заметили кита - явление в тех местах
довольно-таки редкое. Дыхал у него не было, и фонтанов он не пускал, из
чего некоторые матросы заключили, что это самка, тогда как другие
утверждали, что это кит особой породы. Обе стороны остались при своем
мнении.
Кит находился как раз на пути следования корабля и податься в сторону
не собирался, а потому один из офицеров пошел к капитану просить
разрешения поохотиться. Капитан, по обыкновению злой, как черт, отказал на
том основании, что нельзя терять драгоценное время, и позволил лишь в него
пострелять.
До кита оставалось метров двести пятьдесят - триста, и он то
показывался, то исчезал по прихоти сильной и бурной волны, так что попасть
в него было нелегко.
Раз за разом гремели выстрелы, об успехе которых сообщали стоявшие на
вантах марсовые, но кит оставался невредим, по-прежнему резвился и
плескался на поверхности, и все на него смотрели, даже тарасконцы, хотя
они мокли и дрогли на носу, так как волна окатывала там сильнее, чем на
корме, где стояли джентльмены.
Присоединившись к молодым офицерам, пробовавшим свою меткость, Тартарен
давал оценку выстрелам:
- Перелет!.. Недолет!..
- Попробуйте вы, учи-итель! - проблеял Паскалон.
При этих словах один из гардемаринов с юношеской живостью обратился к
Тартарену:
- Пожалуйста, господин губернатор!
И протянул ему свой карабин. Надо было видеть Тартарена в ту минуту,
когда он взял карабин, взвесил его на ладони и приставил к плечу. А
Паскалон с гордым и в то же время робким выражением лица задал ему вопрос:
- Сколько раз надо отсчитать, когда стреляешь в кита?
- На эту дичь мне редко приходилось охотиться, - ответил герой, - но,
по-моему, надо считать до десяти.
Тут он прицелился, отсчитал до десяти и, выстрелив, отдал карабин
офицеру.
- Кажется, попали! - сказал гардемарин.
- Урраа!.. - закричали матросы.
- Я так и знал, - скромно заметил Тартарен.
Но тут послышался такой отчаянный вой, поднялась такая дикая суматоха,
что на место происшествия прибежал сам капитан, которому показалось, будто
на его судно напали пираты. На носу корабля топали ногами, размахивали
руками, вопили, заглушая шум ветра и волн, тарасконцы:
- Тараск!.. Он стрелял в Тараска!.. В отца-батюшку!..
- А, чтоб!.. Что они городят? - бледнея, спросил Тартарен.
Теперь уже в десяти метрах от корабля безобразный идол Тараск из
Тараскона вздымал над изумрудными волнами свою чешуйчатую спину, свою
уродливую, как у химеры, голову с раскрашенными киноварью губами,
кривившимися в злобной усмешке, и с налитыми кровью глазами.
Сделанный из крепчайшего дерева, сработанный на совесть, он выдерживал
натиск волн с того самого дня, когда, как это стало известно впоследствии,
порывом ветра его сбросило с палубы корабля, находившегося под
водительством Скрапушина. Он носился по воле морских зыбей, он залоснился,
оброс водорослями и ракушками, но крушения не потерпел, бушевавшие над ним
чудовищные ураганы не причинили ему ни малейшего вреда и ущерба, - первую
и единственную рану нанес ему Тартарен из Тараскона...
_Он! Ему!_
На лбу у бедного "отца-батюшки" зияла свежая рана.
Кто-то из английских офицеров воскликнул:
- Лейтенант Шип! Посмотрите, какое смешное животное!
- Это Тараск, молодой человек, - торжественно изрек Тартарен, - это наш
предок, пращур, чтимый всеми добрыми тарасконцами.
Офицер пришел в крайнее изумление, да и было от чего: оказалось, что
этот урод - пращур странного народца, черномазого, усатого, подобранного
на диком острове, в океане, за пять тысяч миль от родины.
Заговорив о Тараске, Тартарен в знак особого уважения снял шляпу, но
"отец-батюшка", уносимый волнами Тихого океана, уплыл уже далеко, и долго
еще было ему суждено нетонущим обломком плыть по течению и оживать в
рассказах моряков то гигантским спрутом, то морским змеем, к великому
ужасу китоловов появляющимся то здесь, то там.
Пока Тараск не скрылся из глаз, герой наш молча смотрел ему вслед.
Когда же от Тараска осталась лишь черная точка на фоне белеющих волн, он
упавшим голосом произнес:
- Запомните, Паскалон: этот выстрел принесет мне несчастье!
И весь тот день он пребывал во власти тревожных дум, угрызений совести
и священного ужаса.
2. Обед у командора. Тартарен выделывает па фарандолы. Как лейтенант
Шип определил тип тарасконца. В виду Гибралтара. Месть Тараска
Неделю спустя, в жаркий и ясный полдень, когда тарасконцы приближались
к благоуханным берегам Индии под небом все такого же молочного цвета, по
волнам все такого же тихого, маслянистого моря, как и тогда, по пути в
Порт-Тараскон, Тартарен в одних кальсонах отдыхал у себя в каюте, повязав
свою большую голову платком, белым в горошинку, и длинные-предлинные концы
этого платка торчали у него, точно спокойные уши некоего жвачного
животного.
Неожиданно в каюту вбежал Паскалон.
- А?.. Что такое?.. Что случилось? - буркнул великий человек и сорвал с
головы платок; он не любил кому бы то ни было показываться в таком виде.
- Кажется, вы одержали победу, - выпучив глаза, с трудом переводя дух и
сильнее, чем когда-либо, заикаясь, проговорил Паск...
