Альфонс Доде. Тартарен из Тараскона
страница №7
... точно биллиардные кии, почетные альпенштоки, отделанные слоновойкостью, а на витрине были выставлены редкости, найденные в горах:
кристаллы, кремни, окаменелости, два морских ежа и саламандра.
За отсутствием Тартарена в президентском кресле восседал помолодевший,
сияющий Костекальд. Стул полагался Экскурбаньесу, исполнявшему обязанности
секретаря, но этот лохматый, волосатый, бородатый непоседа испытывал
неодолимую потребность шуметь и суетиться и никак не мог усидеть на месте.
По всякому поводу он махал руками, топал ногами, устрашающе рычал;
неистовый, дикий восторг выражался у него в криках: "Хо-хо-хо!" -
переходивших затем в грозный воинственный клич на тарасконском наречии:
"_Двайте шумэть_!.. Давайте шуметь!.." За медную глотку, от которой у вас
лопались барабанные перепонки, Экскурбаньеса прозвали "Гонгом".
Вокруг на волосяных диванах сидели члены президиума.
На самом видном месте - каптенармус в отставке Бравида, которого весь
Тараскон называл "командиром"; этот коротышка, чистюля стремился за свой
маленький ростик, придававший ему сходство с кадетиком, вознаградить себя
тем, что отпускал усы, как у Верцингеторикса (*55), отчего лицо его
приобретало мрачное выражение.
Затем - узкое, худое, изможденное лицо податного инспектора Пегулада,
последнего, кто спасся во время гибели "Медузы" (*56). В Тарасконе никогда
не переводились последние спасенные пассажиры "Медузы". Одно время таких
было даже трое, но они обвиняли друг дружку в самозванстве и нигде не
появлялись вместе. Из всех троих единственным настоящим был Пегулад. Он
вместе со своими родителями потерпел крушение на "Медузе", будучи
полугодовалым младенцем, что не мешало ему описывать de visu [в качестве
очевидца (лат.)] во всех подробностях голод, шлюпки, плоты и рассказывать
о том, как он схватил капитана за горло и крикнул: "В рубку, подлец!.." И
это полугодовалый младенец! А, чтоб!.. Впрочем, он всем смертельно надоел
этой историей, за пятьдесят лет все уже выучили ее наизусть, всем она
набила оскомину, но она давала ему право ходить с унылым и безучастным
видом: "После того, что мне пришлось испытать..." - говорил он, и говорил
зря, так как именно этому обстоятельству он был обязан тем, что при всех
режимах ему удавалось сохранить за собой должность податного инспектора.
Рядом с ним сидели братья Роньонас, шестидесятилетние близнецы, никогда
не расстававшиеся, вечно ссорившиеся и говорившие друг про друга
чудовищные вещи. Их старые, облезлые, неправильной формы головы, одна от
другой постоянно отворачивавшиеся, были до того похожи, что их можно было
вычеканить на медали в виде двуликого Януса (*57).
А там дальше - председатель суда Бедарид, адвокат Баржавель, нотариус
Камбалалет и страшный доктор Турнатуар, о котором Бравида говорил, что он
готов пустить кровь даже репе.
Зала освещалась газом, поэтому здесь было особенно жарко, и члены
президиума заседали без сюртуков, отчего вся обстановка приобретала
значительно менее торжественный характер. Впрочем, заседание происходило
при закрытых дверях, каковым обстоятельством решил воспользоваться
вероломный Костекальд, чтобы возможно скорее, не дожидаясь возвращения
Тартарена, назначить день выборов. Уверенный в победе, он ликовал заранее,
и как только Экскурбаньес огласил повестку дня, интриган сейчас же
вскочил, и его тонкие губы искривила злорадная усмешка.
- Бойся того, кто улыбается, еще не начав говорить, - пробормотал
командир.
Костекальд, сделав вид, что не слышит, подмигнул своему закадычному
другу Турнатуару и желчным тоном заговорил:
- Господа! Наш президент ведет себя по меньшей мере странно, мы ничего
о нем не знаем...
- Неправда!.. Президент прислал письмо...
Безюке, весь дрожа, шагнул к столу, однако, поняв, что нарушает
порядок, сейчас же изменил тон и, подняв руку, как в таких случаях
полагалось, попросил слова для внеочередного сообщения.
- Говорите! Говорите!
Костекальд сразу весь пожелтел, поперхнулся и кивком головы предоставил
слово аптекарю. После этого, только после этого, Безюке заговорил:
- Тартарен у подошвы Юнгфрау... Он собирается взойти... Он просит знамя
Клуба!..
Мгновенно воцарившуюся тишину нарушало лишь прерывистое дыхание
заседавших да потрескиванье газа. Потом вдруг раздалось оглушительное
"ура!", все закричали: "Браво!" - затопали ногами, но все это покрывал
"гонг" Экскурбаньеса, издававшего воинственный клич: "Хо-хо-хо! _Двайте
шумэть_! - а снаружи ему вторила возбужденная толпа.
Костекальд все желтел и желтел и отчаянно звонил в президентский
колокольчик. Наконец Безюке, вытирая потный лоб и тяжело дыша, как будто
он только что взбежал на шестой этаж, заговорил снова.
Неужели все-таки знамя Клуба, которое президент намерен водрузить на
девственных вершинах, завяжут, упакуют в пошлют большой скоростью, как
простой тюк?
- Ни за что!.. Хо-хо-хо!.. - ревел Экскурбаньес.
Не лучше ли направить к президенту депутацию в составе трех членов
президиума - тех, кому выпадет жребий?..
Аптекарю не дали договорить. Единодушным "ух ты!" предложение Безюке
было принято и одобрено, и билетики были вытащены в следующем порядке: 1)
Бравида, 2) Пегулад, 3) аптекарь.
Второй номер отказался. Длительное путешествие пугало его: увы! после
бедствия, которое он потерпел на "Медузе", он все никак не мог оправиться
и чувствовал себя неважно.
- Я поеду вместо вас, Пегулад!.. - сразу весь придя в движение, рявкнул
Экскурбаньес.
Ну, а Безюке не может оставить аптеку. В его руках здоровье всего
Тараскона. Малейшая оплошность ученика - и один смертельный исход за
другим!
- А, чтоб!.. - воскликнули члены президиума и все, как один, встали со
своих мест.
Аптекарю ехать нельзя, это ясно, но он пошлет Паскалона, Паскалону
можно доверить знамя - это для него дело привычное! Тут новая буря
восторга и новый удар "гонга", а на Городском кругу толпа взревела так,
что Экскурбаньес высунулся в окно и своим бесподобным голосом тотчас
покрыл этот рев:
- Друзья мои, Тартарен нашелся! Он на пути к славе!
Он успел еще прибавить: "Да здравствует Тартарен!" - и во все горло
прокричать свой воинственный клич, а затем ему оставалось лишь
наслаждаться диким ревом неясно различимой, колыхавшейся и бурлившей в
облаке пыли огромной толпы, осеняемой ветвями деревьев Городского круга, с
которых неслось оглушительное тремоло цикад, трещавших, словно белым днем,
в свои маленькие трещоточки.
Костекальд вместе со всеми членами президиума стоял у окна и все это
слышал, и вдруг он, пошатываясь, двинулся назад, к креслу.
- Эй, глянь!.. Что это с Костекальдом?.. - заметил кто-то. - Какой он
желтый!
Все бросились к нему. Страшный доктор Турнатуар вытащил было сумку, где
у него лежали инструменты, но оружейник с искаженным от боли лицом
чистосердечно признался:
- Ничего... Ничего... Не надо... Я знаю, что со мной... Это зависть!
Бедный Костекальд! Должно быть, он очень страдал.
А в это самое время на другом конце Городского круга, в аптеке на Малой
площади, ученик аптекаря, сидя за хозяйской конторкой, терпеливо собирал и
складывал обрывки письма, которые Безюке забыл извлечь из корзины. Многих
клочков не хватало, и оттого необыкновенное послание, загадочное и
зловещее, напоминавшее карту Центральной Африки с белыми пятнами, с
надписями terra incognita [неизвестная земля (лат.)], как ни старалось
встревоженное воображение наивного знаменосца добраться до его смысла,
выглядело таким образом:
................... люблю безумно
спиртов ... чикагские ... консервы
не ... могу ... вырв ... нигилист
казни ... условия ... ужасн ... ради
ее ... Вы меня знаете, ... Ферди
знаете мой либеральный образ мыслей,
но отсюда до цареубийства
............... трашные последствия
Сибирь ..... виселица ..... обожаю
... Ах! жму ... твою .. верную ру
Тар Тар ...
8. Достопамятный разговор Юнгфрау с Тартареном.
В гостиной у нигилистов. Дуэль на охотничьих ножах.
Страшный сон. "Вы ко мне, господа?" Необычный прием,
оказанный тарасконской депутации содержателем отеля Мейером
Как все шикарные отели Интерлакена, мейеровский отель "Юнгфрау"
находится на Хоэвег - широком проспекте, обсаженном двумя рядами ореховых
деревьев и отдаленно напоминавшем Тартарену милый его сердцу Городской
круг, но только на проспекте не было ни солнца, ни пыли, ни цикад - дождь
лил целую неделю не переставая.
Тартарен занимал на втором этаже прекрасную комнату с балконом. По
утрам, когда Тартарен по старой привычке, которой он придерживался в
путешествиях, брился перед зеркальцем, прикрепленным к оконной ручке,
первое, что поверх нив и лугов, поверх ельника, поверх амфитеатра
сумрачных лесистых гор бросалось ему в глаза, - это Юнгфрау, возносившая
над облаками свою покрытую снегом девственной белизны рогоподобную
вершину, на которой всегда задерживался мимоходом луч невидимой утренней
зари. И тогда между бело-розовой альпийской вершиной и тарасконским
альпинистом происходил краткий, однако не лишенный значительности
разговор.
- Скоро ли, Тартарен? - строго спрашивала Юнгфрау.
- Сейчас, сейчас... - приподняв большим пальцем кончик носа и поспешно
добриваясь, отвечал герой.
Затем он второпях надевал клетчатый костюм альпиниста, уже несколько
дней праздно висевший на вешалке.
- Ах, я разэтакий такой! - ругал он себя. - Этому нет названия...
Но тут снизу, сквозь зелень мирт, заглядывавших в окна второго этажа,
до него доносился негромкий, но внятный голос.
- Здравствуйте!.. - увидев его на балконе, говорила Соня. - Ландо
подано... Да ну скорее, ленивец!..
- Иду, иду...
В одну минуту грубая шерстяная рубашка заменялась тонким крахмальным
бельем, а альпинистские никер-бокеры (*58) - зеленой со стальным отливом
курткой, от которой, бывало, на воскресных музыкальных вечерах сходили с
ума тарасконские дамы.
Лошади били копытами землю, а в ландо уже сидели Соня и ее больной
брат, который день ото дня худел и бледнел, несмотря на здоровый климат
Интерлакена. Но в самый момент отъезда с бульварной скамейки неизменно
вставали и, грузно раскачиваясь, точно горные медведи, направлялись к
экипажу два знаменитых гриндельвальдских проводника - Рудольф Кауфман и
Христиан Инебнит, с которыми он сговорился о подъеме на Юнгфрау и которые
каждое утро приходили справляться, когда ему будет угодно начать
восхождение.
Эти два проводника в грубых башмаках с подковами, во фланелевых
куртках, протертых на спине и плечах мешком и веревками, их наивные и
серьезные лица, несколько французских слов, которые они с трудом
выговаривали, теребя свои широкополые войлочные шляпы, - все это было
настоящей пыткой для Тартарена. Сколько он ни говорил им: "Не
беспокойтесь... я вас тогда извещу..." - каждый день он встречал их на том
же самом месте и отделывался от них с помощью какой-нибудь монеты прямо
пропорционально силе своего раскаяния. В восторге от такого способа "брать
Юнгфрау", проводники с важным видом опускали Trinkgeld в карман и под
мелким дождем отправлялись степенным шагом к себе в село, а Тартарен
пребывал в смущении и в отчаянии от своей бесхарактерности. Ну, а там -
дивный воздух, цветущие долины, отражавшиеся во влажных Сониных зрачках,
прикосновение маленькой ножки к его башмаку... Нет, к черту Юнгфрау! Герой
наш не думал теперь ни о чем, кроме своей страсти, вернее, кроме той цели,
которую он преследовал, а именно - обратить на путь истинный бедную
маленькую Соню, эту невольную преступницу, из любви к брату поставившую
себя вне закона и вне общества.
Вот что удерживало его в Интерлакене, в одном отеле с Васильевыми. В
его годы, при его солидности, он не смел и мечтать о том, чтобы это дитя
полюбило его. Но Соня была такая милая, такая смелая, такая отзывчивая по
отношению ко всем пострадавшим ее соратникам, она так любила своего брата,
который вернулся к ней из сибирских рудников весь в язвах, отравленный
ярь-медянкой, обреченный на смерть от чахотки, чей приговор был неумолимее
приговоров всех военно-полевых судов, вместе взятых! Право, тут было от
чего растаять!
Тартарен предлагал увезти их в Тараскон и устроить в залитом солнцем
домике на окраине города, славного маленького города, где никогда не
бывает ненастья и где вся жизнь проходит в песнях и в празднествах.
Увлекшись, он напевал веселую народную песенку на мотив фарандолы и в такт
барабанил пальцами по шляпе:
Эй, Тараск, эй, Тараск,
Не лети стремглав с горы!
Эй, Тараск, эй, Тараск,
Попадешь в тартарары!
Но тонкие губы Сониного брата становились еще тоньше от иронической
усмешки, а Соня отрицательно качала головой. Пока русский народ стонет под
пятой тирана, ни солнца, ни празднеств для нее не существует. Как только
брат выздоровеет - ее грустные глаза говорили другое, - они непременно
вернутся в Россию, чтобы пострадать и умереть за великое дело.
- Но ведь вы бросите бомбу в одного тирана, а на его место явится, черт
возьми, новый!.. И опять начинай с начала!.. - кричал Тартарен. - А ведь
годы-то идут, да! Уходит молодость, самое счастливое время, время любви...
Его тарасконская манера произносить слово "время" через три "р" и его
выпученные глаза смешили девушку. Потом она становилась серьезной и
замечала, что могла бы полюбить только такого человека, который освободил
бы ее родину. Пусть он будет некрасив, как Болибин, неотесан и груб, как
Манилов, - такому человеку она отдастся, будет с ним жить на началах
свободной любви до тех пор, пока будет представлять интерес как женщина,
пока она ему не разонравится.
"Свободной любовью" нигилисты и нигилистки называли незаконную связь, в
которую они по взаимному согласию вступали друг с другом. И об этой
примитивной форме брака Соня говорила просто, с самым невинным видом,
говорила о ней с тарасконцем, добропорядочным буржуа, мирным обывателем,
готовым, впрочем, провести остаток дней подле этой обворожительной девушки
даже на началах свободной любви, если б только она не ставила других
убийственных, чудовищных условий.
Так они беседовали обо всех этих в высшей степени деликатных предметах,
а вокруг тянулись поля, озера, горы, леса, и с каждого поворота сквозь
холодное сито непрерывного дождя, преследовавшего нашего героя во всех его
альпийских странствиях, взору Тартарена, как будто нарочно, чтобы
испортить ему чудесную прогулку, неизменно открывалась снежная вершина
Юнгфрау. Возвращались к завтраку, садились за громадный стол, рисолюбы и
черносливцы возобновляли молчаливую войну, но Тартарена она теперь
совершенно не интересовала - внимательный, заботливый, он сидел рядом с
Соней и следил за тем, чтобы Борису сзади не дуло, он расточал все свое
обаяние светского человека и проявлял хозяйственные способности
заправского капустного кролика.
Потом Тартарен пил чай у русских, в маленькой гостиной на первом этаже,
открытые окна которой выходили на бульвар, на краешек цветника. Тут снова
наступали блаженные минуты - пока Борис дремал на диване, у Тартарена с
Соней шел тихий, задушевный разговор. Шумел самовар, в приотворенную дверь
вместе с лиловым блеском обвивавших ее глициний вливался запах влажной
зелени. Немножко больше солнца, тепла - и тарасконцу почудилось бы, что
русская девушка вместе с ним ухаживает за садиком с баобабом.
Вдруг Соня вздрагивала:
- Уже два часа!.. А почта?..
- Я пойду схожу, - вызывался добрый Тартарен, и лишь по звуку его
голоса, по решительному, театральному жесту, каким он застегивал куртку и
брал трость, можно было судить о важности предпринимавшегося им шага,
по-видимому довольно простого, - сходить на почту за корреспонденцией для
Васильевых.
Нигилисты, в особенности их главари, находились под неослабным надзором
местных властей и русской тайной полиции, а потому они прибегали к
некоторым предосторожностям; так, например, письма и газеты высылались им
до востребования, причем на конвертах проставлялись только их инициалы.
В Интерлакене Борис совсем ослабел, и Тартарен, чтобы Соне не нужно
было оставлять брата одного, чтобы избавить ее от томительно долгого
ожидания у почтового окошечка под любопытными взорами, взял на себя этот
ежедневный труд, сопряженный с опасностью и риском. Почта находилась всего
в десяти минутах ходьбы от отеля, на шумной, широкой, составлявшей
продолжение бульвара улице, по обеим сторонам которой тянулись кафе,
пивные и магазины для иностранцев, заваленные альпенштоками, гетрами,
ремнями, биноклями, дымчатыми стеклами, флягами и дорожными мешками, - все
это словно нарочно было выставлено на витринах, чтобы устыдить
альпиниста-отступника. По улице двигались вереницы туристов, шли лошади,
проводники, мулы, мелькали голубые вуали, зеленые вуали, в такт иноходи
мулов позвякивали погребцы, в такт шагам раскачивались стальные крючья, но
к этому вечному празднику герой наш оставался равнодушен. Он даже не
чувствовал порывов налетавшего с гор холодного, пахнувшего снегом ветра -
все внимание его было поглощено тем, как бы направить по ложному следу
сыщиков, которые, казалось ему, так и ходят за ним по пятам.
Первый солдат авангарда, стрелок, настильным огнем обстреливающий стены
вражеского города, не продвигается вперед с такой осторожностью, с какой
тарасконец проходил небольшое расстояние от отеля до почты. Если сзади ему
чудился звон шпор, он, чтобы пропустить полицейского вперед,
останавливался у фотографии и начинал внимательно рассматривать витрину,
перелистывал иногда английскую, иногда немецкую книгу или неожиданно
оборачивался и сталкивался нос к носу то с шедшей на рынок толстой
трактирной кухаркой, бросавшей на него свирепый взгляд, то с безобидным
туристом, заядлым черносливцем, который, приняв его за сумасшедшего, в
испуге шарахался на мостовую.
Возле окошек почты, почему-то выходивших прямо на улицу, Тартарен,
прежде чем подойти, долго шагал взад и вперед и заглядывал в лица
встречным, потом вдруг бросался к окошку, просовывал в него и голову и
плечи, лепетал нечто нечленораздельное, так что его всегда переспрашивали
и тем повергали в еще больший трепет, и, завладев наконец таинственным
имуществом, возвращался в отель задворками, делая громадный крюк, причем
рука его судорожно сжимала в кармане пачку газет и писем, которую он при
малейшей опасности готов был разорвать или даже проглотить.
Манилов и Болибин почти всегда дожидались почты у своих друзей. Из
экономии и из предосторожности они жили не в отеле. Болибин поступил в
типографию, а Манилов, превосходный столяр-краснодеревщик, работал на
заказ. Тарасконец их недолюбливал. Один из них смущал его своими
гримасами, насмешливыми взглядами, другой отпугивал своим угрюмым видом. А
кроме того, оба они занимали слишком много места в Сонином сердце.
- Это герой! - говорила про Болибина Соня и рассказывала, как он в
центре Петербурга три года подряд выпускал один, без чьей-либо помощи,
революционный листок. Три года он никуда не выходил, даже не показывался в
окне и спал в большом чулане, в котором квартирная хозяйка запирала его
каждый вечер вместе с печатным станком.
А Манилов, который в ожидании удобного случая полгода прожил в подвале
Зимнего дворца и спал на динамите! За это он поплатился адскими головными
болями, нервным расстройством и манией преследования, которую в нем
развили налеты полиции, располагавшей неточными сведениями, что
революционеры что-то готовят, и пытавшейся застать врасплох работавших во
дворце мастеровых. За время своих редких выходов Манилов встречался на
Адмиралтейской площади с представителем Революционного комитета, и тот, не
останавливаясь, спрашивал его шепотом:
- Готовы?
- Нет еще... - не шевеля губами, отвечал Манилов.
Наконец, в один из февральских вечеров, он на этот неизменный вопрос
ответил в высшей степени хладнокровно:
- Готово...
И почти тотчас же в подтверждение его слов раздался страшный взрыв,
свет во всем дворце внезапно погас, площадь погрузилась во мрак, и эту
кромешную тьму прорезАли стоны, вопли ужаса, трубные сигналы, галоп
кавалерии и пожарной команды, мчавшейся с носилками.
Тут Соня сама себя прерывала.
- Ведь правда, это ужасно? - спрашивала она. - Столько человеческих
жертв, столько усилий, такая смелость, изобретательность - и все
напрасно!.. Нет, нет, массовые убийства - это плохой способ... Кого
выслеживают, тот всегда спасается... Самое правильное и самое гуманное -
идти на царя, как вы идете на льва: надо твердо решиться, надо взять с
собой оружие, стать у окна на пути его следования и, когда он будет
проезжать в карете...
- Ну да... _кнэчно_... - растерянно бормотал Тартарен, делая вид, что
не понимает намека, и сейчас же заводил спор на философскую, вообще на
отвлеченную тему с кем-либо из многочисленных гостей, сидевших у
Васильевых. Надо заметить, что Болибин с Маниловым были далеко не
единственными их посетителями. Что ни день, появлялись новые лица; юноши и
девушки, по виду - бедные студенты и восторженные учительницы, белокурые,
румяные, с таким же упрямым лбом и таким же по-детски сердитым выражением
лица, как у Сони. Все они были на нелегальном положении, все это были
эмигранты, некоторые из них были даже в свое время приговорены к смертной
казни, но их юношеский пыл от этого нисколько не охладел.
Они громко хохотали, громко разговаривали, большей частью
по-французски, и Тартарен очень скоро почувствовал себя с ними легко. Они
называли его "дядюшка" и любили за детскость и простодушие. Немножко он
им, пожалуй, надоедал своими охотничьими рассказами, тем, что он каждый
раз засучивал рукава до бицепсов и показывал след от когтей пантеры или
давал пощупать на шее ямку в том месте, куда атласский лев вонзил свои
клыки, и еще тем, пожалуй, что слишком быстро сходился с людьми, обнимал
их за талию, хлопал по плечу и через пять минут после первого знакомства
называл по именам; "Послушайте, Дмитрий... Вы меня знаете, Федор
Иванович..." Во всяком случае, довольно скоро сходился. Но все же он им
нравился своей толщиной, своей приветливостью, доверчивостью, своим
честолюбием. Они читали при нем письма, строили планы, придумывали пароли,
чтобы сбить с толку полицию, и вся эта конспиративная кухня пленяла
воображение тарасконца. Хотя насилие было чуждо его натуре, однако иной
раз он не выдерживал и принимал участие в обсуждении их
человекоубийственных замыслов, одобрял, возражал, давал советы, которые
ему подсказывал опыт - опыт великого полководца, шествовавшего дорогой
войны, владевшего всеми видами оружия и выходившего на крупных хищников
один на один.
Если при нем говорили, например, об убийстве одного жандармского чина,
которого нигилист заколол кинжалом в театре, Тартарен замечал, что удар
был нанесен неправильно, и показывал, как надо обращаться с кинжалом.
- Гляньте: вот так, снизу вверх! Так уж себя не поранишь...
Войдя в роль, он продолжал:
- Предположим, мы с вашим деспотом встретились на медвежьей охоте и
остались с глазу на глаз. Да... Он стоит там, где вы сейчас, Федор, я
здесь, вот у этого столика, и у каждого из нас охотничий нож. "Государь!
Нам с вами предстоит рукопашный бой..."
Тут он выходил на середину комнаты, готовясь к прыжку, упирался своими
короткими ногами в пол и, пыхтя, как дровосек или пекарь, устраивал самое
настоящее сражение, которое заканчивалось его торжествующим криком в ту
минуту, когда он наносил противнику удар снизу вверх, вонзал в него, черт
побери, кинжал по самую рукоятку и выпускал кишки.
- Вот как это делается, милые мои детки!
Но зато какие страшные угрызения совести, какие муки испытывал Тартарен
потом, когда он, надев ночной колпак, оставался один на один со своими
мыслями перед стаканом сладкой воды, которую он обыкновенно пил на ночь, и
когда чары Сониных синих глаз и тот хмель, что испаряли все эти отчаянные
головы, были уже над ним не властны!
В самом деле, с кем он связался? До их царя ему никакого дела нет, и
вообще все эти их истории его не касаются... А вдруг его в один прекрасный
день схватят, посадят и выдадут московским властям?.. Все эти казаки, чтоб
их, шутить не любят... В темноте и при горизонтальном положении фантазия
Тартарена, и без того обладавшая непостижимой силой, разыгрывалась, и пред
его мысленным взором, как на "складных картинках", которые ему показывали
в детстве, проходили многообразные чудовищные пытки, которым его
подвергнут: вот он, как Борис, в рудниках добывает ярь-медянку, работает
по пояс в воде, весь организм у него подточен, отравлен. Он бежит,
скрывается в окутанных снегом лесах, за ним гонятся татары с собаками,
нарочно выдрессированными для охоты на людей. Он изнемогает от холода и
голода, его хватают, вешают между двумя разбойниками, и перед казнью его
напутствует поп с лоснящейся гривой, от которого разит водкой и тюленьим
жиром, меж тем как в Тарасконе, в погожий воскресный день, при блеске
солнца и звуках музыки, толпа, неблагодарная, изменчивая толпа подводит
сияющего Костекальда к креслу П.К.А.
Под тягостным впечатлением одного из таких страшных снов у него
вырвался крик отчаяния: "Ко мне, Безюке!.." - и он послал аптекарю
конфиденциальное письмо, насквозь мокрое, ибо он потел от страха. Но
стоило Соне крикнуть в окно всего-навсего: "Здравствуйте!" - и он вновь
подпадал под ее обаяние, вновь испытывал мучительную нерешительность.
Как-то вечером он два часа подряд слушал в курзале волнующую музыку;
когда же несчастный возвращался оттуда в отель, то позабыл всякую
осторожность, и слова, которые он так долго в себе удерживал: "Я люблю
вас, Соня!" - невольно слетели с его уст, в то время как рука его сжимала
опиравшуюся на него Сонину руку. Соня не выразила удивления; при свете
газовых фонарей, освещавших вход в отель, Тартарен заметил лишь, что она
сильно побледнела.
- Что ж, меня надо заслужить!.. - сказала она с прелестной загадочной
улыбкой, сверкнув своими белыми зубками.
Тартарен только хотел было ответить, поклясться, что совершит
какое-нибудь преступное безумство, но в эту минуту к нему подошел
служивший в отеле посыльный.
- Вас там, наверху, спрашивают... - сказал он. - Какие-то господа...
Вас разыскивают!
- Меня? Разыскивают?.. А, чтоб!.. Что им нужно?
И тут перед ним вырисовалась картина N_1: Тартарена хватают и выдают...
Разумеется, в глубине души он струсил, но показал себя истинным героем.
Прежде всего он отскочил от Сони.
- Бегите, спасайтесь... - глухо произнес он.
Затем, гордо подняв голову, с решимостью во взоре, он, точно на эшафот,
стал подниматься по лестнице, но тут его охватило столь сильное волнение,
что ему пришлось держаться за перила.
Поднявшись, он заметил, что в глубине коридора, у дверей его номера,
стоят какие-то люди, заглядывают в замочную скважину, стучат, зовут: "Эй,
Тартарен!"
Он сделал несколько шагов вперед; во рту у него все пересохло, и он еле
выговорил:
- Вы ко мне, господа?
- Ну да, конечно, к вам, дорогой президент!..
Маленький старичок, суетливый и сухонький, во всем сером, который,
казалось, принес на своей куртке, на шляпе, на гетрах, на длинных отвисших
усах всю пыль Городского круга, бросился к нашему герою на шею и потерся
об его нежные, холеные щеки своей загрубевшей кожей, какая и должна была
быть у каптенармуса в отставке.
- Бравида!.. Какими судьбами?.. И Экскурбаньес здесь!.. А это кто?..
В ответ раздалось блеянье:
- Э-это я, дорогой учи-и-итель!..
И тут, стуча по стене чем-то вроде длинной удочки, конец которой был
обернут в серую бумагу, в клеенку и перевязан веревкой, выступил вперед
аптекарский ученик.
- А, ба, да это Паскалон!.. Ну, поцелуемся, малыш!.. А это что у него
такое?.. Да поставь же ты это куда-нибудь!..
- Бумагу... бумагу сними!.. - шептал командир.
Юнец проворно стащил обертку, и перед взором подавленного Тартарена
развернулось тарасковское знамя.
Депутаты сняли шляпы.
- Дорогой президент! - торжественно и твердо произнес Бравида, хотя
голос у него все-таки дрожал. - Вы просили знамя - мы вам его привезли.
Вот!..
Глаза у президента стали большими и круглыми, как яблоки.
- Я? Просил знамя?..
- Как? Разве вы не просили?..
Фамилия "Безюке" все объяснила Тартарену.
- Ах да, _кнэчно_!.. - воскликнул он.
Он сразу все понял, сразу обо всем догадался и, тронутый невинной ложью
аптекаря, попытавшегося воззвать к его чувству долга и к его чести,
пробормотал, отдуваясь:
- Ах, друзья мои, как это хорошо! Какую услугу вы мне оказали!..
- Да здравствует _прррезидэнт_!.. - взвизгнул Паскалон, потрясая
орифламмой (*59).
Тут раздался "гонг" Экскурбаньеса, и его воинственный клич! "Хо-хо-хо!
_Двайте шуметь_!.." - докатился до подвального этажа. Во всех номерах
отворились двери, в них просунулись головы любопытных, но, напуганные
стягом, черными волосатыми людьми, которые махали руками и выкрикивали
какие-то непонятные слова, тотчас же скрылись. Никогда еще в стенах
мирного отеля "Юнгфрау" не было такого содома.
- Пойдемте ко мне, - почувствовав некоторую неловкость, предложил
Тартарен.
Они ощупью стали пробираться в темной комнате, нашаривая спички, как
вдруг кто-то грохнул в дверь, от этого мощного удара она распахнулась, и
на пороге появилось желтое, надменное, надутое лицо содержателя отеля
Мейера.
Мейер хотел было войти, но его остановили сверкнувшие в темноте
страшные глаза, и он, не заходя в номер, с неприятным немецким акцентом
процедил сквозь зубы:
- Нельзя ли _потыше_?.. А то вы у меня все насидитесь в полиции...
В ответ на дерзкое выражение "насидитесь" раздалось нечто подобное реву
буйвола. Хозяин на шаг отступил, но все же огрызнулся:
- Знаем мы, кто вы такие! За вами слежка. Я не потерплю в моем отеле
таких людей, как вы!..
- Господин Мейер! - тихо, вежливо, но весьма твердо сказал Тартарен. -
Прикажите подать мне счет... Я с этими господами завтра утром отправляюсь
на Юнгфрау.
О, родная земля, о, малая отчизна - частица великой! Как только
Тартарен услышал тарасконский говор, как только от складок голубого
знамени на него пахнуло воздухом родного края, он тотчас же вырвался из
сетей любви и вернулся к своим друзьям, к своим обязанностям, к славе.
А ну, вперед!
9. В "Ручной серне"
Очаровательна была на другой день прогулка пешком из Интерлакена в
Гриндельвальд, где надо было сговориться с проводниками насчет подъема на
Малую Шейдек. Очаровательно было торжественное шествие П.К.А., опять
надевшего гетры и дорожный костюм и опиравшегося с одной стороны на
костлявое плечо командира Бравида, а с другой - на мощную длань
Экскурбаньеса, причем оба спутника были горды тем, что ведут и
поддерживают своего дорогого президента, несут его ледоруб, мешок,
альпеншток, меж тем как то спереди, то сзади, то сбоку прыгал, точно
молодой пес, фанатик Паскалон, во избежание скандалов, подобных
вчерашнему, несший знамя свернутым и накрепко перевязанным.
Веселое расположение духа, в каком находились спутники Тартарена,
сознание исполненного долга, белая-белая Юнгфрау, точно дым, поднимавшаяся
к небу, - всего этого было более чем достаточно, чтобы герой наш забыл то,
что он здесь оставил, оставил, может быть, навсегда и даже не простившись.
Когда же они вышли на окраину Интерлакена, Тартарен на ходу поплакал
сперва в жилетку Экскурбаньесу: "Послушайте, Спиридион", - потом в жилетку
Бравида: "Вы меня знаете, Пласид..." Дело в том, что по иронии судьбы
этого лихого вояку звали Пласидом, а Спиридионом - этого толстокожего
буйвола (*60) с низменными инстинктами.
К сожалению, тарасконцы, не столько сентиментальные, сколько галантные,
сердечным делам не придают большого значения. "Кто теряет женщину и
пятнадцать су, тот теряет только деньги", - наставительно заметил Пласид,
и такого же мнения придерживался Спиридион. Что касается невинного
Паскалона, то он страшно боялся женщин и краснел до ушей, когда при нем
называли Малую Шейдек, - он полагал, что речь идет о какой-то особе
легкого поведения. Несчастный влюбленный поневоле прекратил свои излияния
и прибегнул к наиболее верному способу, а именно - стал утешать себя сам.
Да и какую печаль не рассеяла бы живописная дорога, которая тянулась
сперва мимо извилистой, белой от пены реки, чей рокот, как гром, отдавался
в ельнике, покрывавшем крутые ее берега, а затем спускалась в узкую,
глубокую и сумрачную лощину!
Тарасконские депутаты с каким-то благоговением, с каким-то священным
ужасом глядели вокруг. Так чувствовали себя спутники Синдбада Морехода,
когда впервые увидели манговые деревья и всю гигантскую тропическую флору
берегов Индии. До сих пор тарасконцы знали только свои лысые каменистые
горки и никогда не думали, что может быть столько деревьев сразу на таких
высоких горах.
- Это еще что!.. Вот вы увидите Юнгфрау! - говорил П.К.А., наслаждаясь
их изумлением и сознанием, что он растет в их глазах.
Словно для того, чтобы оживить пейзаж, смягчить его суровость, на
дороге мелькали кавалькады, катились поместительные ландо, и в их окнах
были видны вуали, развевавшиеся на ветру, и лица пассажиров, с
любопытством разглядывавших депутацию, сомкнувшуюся вокруг своего вождя.
Время от времени попадались палатки с деревянными игрушками, на обочинах
стояли как вкопанные девочки в соломенных шляпках с широкими лентами и в
пестрых платьях, пели в три голоса песни и предлагали малину и эдельвейсы.
Порою альпийский рог посылал в горы свою унылую ритурнель, ущелья отражали
и усиливали ее звуки, а потом она постепенно сходила на нет, точно облако,
превращающееся в пар.
- Как красиво! Ну прямо орган... - похожий на святого с витража, со
слезами на глазах лепетал, придя в экстаз, Паскалон.
Экскурбаньес ревел во всю мочь, и эхо разносило окрест его тарасконский
выговор:
- Хо-хо-хо!.. _Двайте шумэть_!..
Однако двухчасовая ходьба среди однообразного пейзажа, хотя бы это был
пейзаж зелено-голубой, с ледниками в глубине и звучный, как часы с
музыкой, все-таки утомительна. Грохот потоков, трехголосные хоры,
игрушечники и маленькие цветочницы - все это опостылело нашим
путешественникам, а главное - сырость, пар на дне этой воронки, куда
совсем не заглядывало солнце, чмокающая под ногами земля, заросшая
цветущими водяными растениями.
- Тут недолго и плеврит схватить, - поднимая воротник, ворчал Бравида.
Потом стали сказываться усталость, голод, дурное расположение духа.
Трактира нигде не было. Экскурбаньес и Бравида набили себе животы малиной
и теперь жестоко страдали. Паскалей, этот ангел во плоти, которому
бессовестные спутники взвалили на плечи не только знамя, но и ледоруб, и
мешок, и альпеншток, - и тот утратил свойственную ему жизнерадостность и
перестал скакать.
На одном из поворотов, когда они переходили Лючинен по крытому мосту,
какие строят в этих краях, где так часты снежные заносы, их оглушило
отчаянное завывание рога.
- Ну, ну, довольно, довольно!.. - в ужасе возопила депутация.
Человек гигантского роста, прятавшийся в засаде у обочины дороги, вынул
изо рта длинную еловую трубу, доходившую до самой земли и оканчивавшуюся
резонатором, который придавал этому доисторическому инструменту звучность
артиллерийского орудия.
- Спросите его, нет ли тут поблизости трактира, - сказал президент
Экскурбаньесу, который, обладая громадным апломбом и карманным словариком,
считал, что в немецкой Швейцарии он может служить депутации переводчиком.
Но не успел он достать словарь, как незнакомец заговорил на прекрасном
французском языке:
- Трактир, господа?.. Ну конечно!.. До "Ручной серны" два шага...
Позвольте, я вас провожу.
Дорогой он им про себя рассказал, что несколько лет прослужил
комиссионером в Париже, на углу улицы Вивьен.
"Тоже, значит, состоит на службе в Компании, черт его дери", - подумал
Тартарен, однако решил оставить своих спутников в блаженном неведении.
Сослуживец Бомпара очень им всем пригодился, так как, хотя над входом в
"Ручную серну" красовалась французская вывеска, говорили здесь на скверном
немецком языке.
Немного погодя тарасконская депутация, усевшись вокруг огромной
сковороды, на которой им была подана яичница с картофелем, восстановила
свои силы и доброе расположение духа, столь же необходимое южанам, как
солнце их родному краю. Выпили изрядно, покушали плотно. После
многочисленных тостов за президента и за успех его начинания Тартарен,
которого с первого же момента заинтересовала вывеска, обратился к игроку
на: роге, замаривавшему червячка в углу:
- Стало быть, у вас здесь водятся серны?.. Я думал, в Швейцарии они
повывелись.
Тот прищурился.
- Нельзя сказать, чтобы их тут было много, но все-таки мы вам покажем.
- Да президенту пострелять хочется, вот что!.. - вне себя от восторга
воскликнул Паскалон. - Он бьет без промаха.
Тартарен пожалел, что не взял с собой карабина.
- Подождите, я поговорю с хозяином.
Оказалось, что хозяин прежде охотился на серн. Он предложил свое ружье,
порох, дробь и даже вызвался проводить путешественников в такое место, где
водятся серны.
- А ну, вперед! - сказал Тартарен.
Он рад был доставить альпинцам удовольствие похвалиться меткостью
своего вождя. Правда, это задержка. Ну, ничего, Юнгфрау подождет!
Выйдя из трактира черным ходом, они прошли садик, занимавший не больше
пространства, чем цветник при доме начальника железнодорожной станции,
отворили калитку и сразу очутились в глубокой теснине, где росли только
ели да колючий кустарник.
Трактирщик пошел вперед, и вскоре тарасконцы увидели, что он уже очень
высоко забрался, размахивает руками, бросает камни - вероятно, для того,
чтобы поднять серну. С великим трудом добрались они до него по кремнистым
отвесным склонам, особенно тяжким для людей, вроде наших добрых
тарасконских альпинистов, только что вставших из-за стола и не привыкших
лазать по горам. А тут еще духота, дуновение близкой грозы, гнавшее
медлительные тучи по верхам гор, над самой головой у путешественников.
- А, чтоб!.. - охал Бравида.
- А ну их всех! - ворчал Экскурбаньес.
- Извините за выраже-е-ение!.. - блеющим голосом прибавлял за них
кроткий Паскалон.
Внезапно проводник подал им знак молчать и не двигаться.
- С оружием в руках не разговаривают, - строго заметил Тартарен из
Тараскона, и все ему повиновались, хотя вооружен был только президент.
Все стояли не шевелясь и затаив дыхание. Вдруг Паскалон крикнул:
- Гляньте-ка, серна, гляньте-ка!..
В ста метрах от них, укрепившись всеми четырьмя ножками на самом краю
скалы, красивое, словно выточенное из дерева животное светло-рыжей масти
бесстрашно смотрело на пришельцев. Тартарен, по своему обыкновению не
спеша, вскинул ружье и хотел было прицелиться, но серна уже исчезла.
- Это ты виноват, - сказал командир Паскалону. - Ты свистнул... Это ее
спугнуло.
- Да разве я свистел?
- Ну, значит, Спиридион...
- Да бог с вами! Я и не думал.
Все, однако, слышали резкий продолжительный свист. Но президент их
успокоил, - он сказал, что серны при приближении опасности с шумом
выпускают из ноздрей воздух. Какой же Тартарен молодчина! Он и в охоте на
серн смыслил не меньше, чем в любой другой! По зову проводника все снова
пустились в путь. Однако подъем становился все труднее, гора все круче,
справа и слева зияли пропасти. Тартарен шел впереди и ежеминутно
оборачивался, чтобы помочь депутатам, протянуть им руку или же карабин.
- Руку! Если можно, руку! - молил доблестный Бравида, безумно боявшийся
заряженных ружей.
Снова знак проводника, снова остановка, снова все задирают головы
вверх.
- На меня капнуло! - растерянно пробормотал командир.
В ту же минуту загремел гром, но его покрыл голос Экскурбаньеса:
- Тартарен! Серна!
Серна, перемахнув через впадину, золотистым бликом скользнула мимо них
так быстро, что Тартарен не успел прицелиться, но продолжительный свист,
исходивший из ее ноздрей, они все же расслышали.
- Вот я ее сейчас, разэтакую такую! - крикнул президент.
Но депутаты воспротивились. Экскурбаньес, вспылив, заметил, что
президент, как видно, поклялся их доконать.
- Дорогой учи-и-итель!.. - робко заблеял Паскалон. - Я слыхал, что,
если серну загнать на край пропасти, она становится опасной и может
броситься на охотника.
- Ну так не будем загонять ее на край пропасти! - грозно заломив
фуражку, воскликнул Бравида.
Тартарен обозвал их мокрыми курицами. Внезапно в самый разгар ссоры их
всех скрыла друг от друга плотная и теплая пелена дождя, пахнувшего серой,
и сквозь нее они тщетно перекликались:
- Эй, Тартарен!
- Пласид, где вы?
- Учи-и-ите-е-ель!
- Спокойствие! Спокойствие!
Поднялась настоящая паника. Налетевший вихрь разорвал тучу, как кисею,
клочья ее, цепляясь за кусты, затрепыхались на ветру, из тучи ударила
зигзагообразная молния и с ужасающим треском упала прямо под ноги
путешественникам.
- Моя фуражка!.. - закричал Спиридион.
Буря сорвала со Спиридиона фуражку, волосы у него поднялись дыбом и
трещали от пробегавших по ним электрических искр. Путешественники попали в
центр грозы, в самую кузницу Вулкана. Бравида первый пустился бежать со
всех ног, другие депутаты бросились было за ним, но их остановил крик
П.К.А., думавшего за всех:
- Несчастные!.. Берегитесь молнии!..
Но дело было не только в этой, вполне реальной, впрочем, опасности, о
которой он их предупреждал, - бежать по изборожденным трещинами откосам,
которые ливень превратил в сплошные потоки и водопады, не представлялось
возможным. Обратный путь был поистине ужасен; альпинцы шли медленным шагом
под обломным ливнем, при вспышках молнии, сопровождавшихся ударами грома,
поминутно скользили, падали, останавливались. Паскалон крестился, по
тарасконскому обычаю громко призывал "святую Ангелину и Марию Магдалину",
Экскурбаньес поминал "разэтакого такого", а шедший в арьергарде Бравида
испуганно оглядывался.
- Что это еще за сатанинское отродье сзади нас?.. - говорил он. -
Свистит, скачет, потом вдруг останавливается...
Из головы у храброго воина не выходила мысль о рассвирепевшей серне,
бросающейся на охотников. Тихонько, чтобы не напугать товарищей, он
поделился своими опасениями с Тартареном, и тот мужественно пошел вместо
него в арьергарде; промокнув до костей, Тартарен шагал, гордо подняв
голову, с той молчаливой решимостью, какую придает сознание неотвратимой
опасности. Но зато, когда президент вернулся в трактир и удостоверился,
что все милые его сердцу альпинцы под кровом, растираются, сушатся вокруг
огромной кафельной печи в комнате на втором этаже, куда снизу поднимался
запах уже заказанного грога, ему вдруг показалось, что его знобит, и он
стал бледен как смерть.
- Мне что-то нехорошо... - объявил он.
"Что-то нехорошо" - это страшное своей неопределенностью и краткостью
выражение означает у тарасконцев любое заболевание: чуму, холеру, vomito
nero [желтую лихорадку (итал.)], черную оспу, перемежающуюся лихорадку,
паралич, ибо все эти болезни мерещатся тарасконцу при малейшем
недомогании.
Тартарену что-то нехорошо! Следовательно, нечего было и думать о том,
чтобы двигаться дальше, да и вся депутация мечтала отдохнуть. Тартарену
сейчас же нагрели постель, принесли горячего вина, и после второго стакана
президент почувствовал, как по всему его изнеженному телу разливается
тепло и бегают мурашки, а это был добрый знак. Подложив себе под спину две
подушки, накрыв ноги периной, надев на голову вязаный шлем, он с особым
наслаждением прислушивался к завываниям бури, дышал приятным запахом ели,
исходившим от неоклеенных стен деревенской комнаты с маленькими мутными
окошечками, и смотрел на милых его сердцу альпинцев, со стаканами в руках
обступивших его ложе, смотрел на их галльские, сарацинские, римские
физиономии, которым придавали еще более причудливый вид пологи, ковры и
занавески, заменившие им обычное их одеяние, все еще дымившееся возле
печки. Забывая о себе, Тартарен участливо спрашивал их:
- Ну, как вы, Пласид?.. А вам, Спиридион, кажется, нездоровилось?..
Нет, Спиридиону уже здоровилось. Когда он узнал, что президент тяжело
болен, у него все как рукой сняло. Бравида, у которого на любой случай
жизни были припасены тарасконские поговорки, цинично заметил:
- Захворал твой сосед - так и знай: полегчает тебе!..
Потом они заговорили про свою охоту и воодушевились при воспоминании о
некоторых опасных эпизодах, о том, например, как на них бросилась
рассвирепевшая серна. Не сговариваясь, они в простоте души уже придумывали
всякие небылицы, которые будут потом рассказывать дома.
Внезапно в комнату влетел, стыдливым движением Полиевкта натягивая на
себя голой рукой занавеску, вышитую голубыми цветами, перепуганный
Паскалон, бегавший вниз на кухню за новой порцией грога. Он совсем
задохнулся и лишь несколько мгновений спустя еле слышно произнес:
- Серна!..
- Что серна?..
- Она там, на кухне... Греется!..
- Ну да!..
- Не валяй дурака!..
- Подите посмотрите, Пласид!..
Бравида не решился. Вместо него туда прошел на цыпочках Экскурбаньес и
тут же с искаженным от ужаса лицом возвратился... Час от часу не легче:
серна пила теплое вино!..
И то сказать, бедная серна заслужила это угощение: она так бешено
мчалась в горах, хозяин нынче совсем ее загонял, а ведь обыкновенно он,
чтобы убедить путешественников, как легко она поддается дрессировке,
заставлял ее показывать разные фокусы в комнате.
- Непостижимо! - отказываясь что-либо понять, воскликнул Бравида.
А Тартарен в это время надвинул шлем на глаза, чтобы депутаты не
заметили добродушно-насмешливого выражения, какое приняло его лицо при
мысли о безопасной Швейцарии Бомпара со всеми ее эффектами и со всеми ее
статистами, на каждом шагу напоминавшей ему о себе.
10. Восхождение на Юнгфрау. "Гляньте: быки!" Шипы Кеннеди никуда
не годятся, спиртовка тоже. В домике Клуба альпинистов появляются
люди в масках. Президент падает в расселину. Там он теряет очки.
На вершине! Тартарен превращается в бога
В отеле "Прелестный вид" на Малой Шейдек сегодня утром большой наплыв
туристов. Несмотря на дождь и ветер, столы накрыты на веранде, под
навесом, среди груд альпенштоков, фляг, подзорных труб, резных часов с
кукушкой, и взорам завтракающих туристов слева представляется чудная
Гриндельвальдская долина, лежащая тысячи на две метров ниже веранды,
справа - Лаутербрунненская долина, прямо, чуть ли не на расстоянии
ружейного выстрела, величественные девственные склоны Юнгфрау, ее фирновые
поля, ее ледники, ее светящаяся, все вокруг озаряющая белизна, от которой
стаканы кажутся еще прозрачнее, а скатерти белее.
Всеобщее внимание привлекал, однако, караван шумных бородачей, только
что прибывших кто верхом на лошади, кто на муле, кто на осле, а кто даже
на носилках и перед подъемом устроивших себе обильный завтрак, проходивший
весьма оживленно; при этом поднятый ими шум составлял полную
противоположность торжественной скуке, царившей у рисолюбов и
черносливцев, собравшихся на Малой Шейдек, среди которых были такие
знаменитости, как лорд Чипндейл, бельгийский сенатор с семейством,
австро-венгерский дипломат и другие. Можно было подумать, что сидящие за
одним столом бородачи собираются подниматься на гору все вместе, потому
что каждый из них принимал живейшее участие в приготовлениях, поминутно
вскакивал, бросался отдавать распоряжения проводникам, осматривал
провизию, и все они с одного конца террасы на другой перекликались дикими
голосами:
- Эй, Пласид! Гляньте: миска в мешке или нет?
- Не забудьте спиртовку! А?
Только перед самым отходом выяснилось, что большинство составляют
провожающие, что из всего каравана собирается совершить подъем только один
человек, но зато какой человек!
- Ну что, друзья, все готово? - спросил добрый Тартарен, и в его
радостном, ликующем тоне не улавливалось ни единой тревожной нотки в связи
с возможными опасностями путешествия, ибо последние его сомнения
относительно швейцарских подделок рассеялись нынче же утром, когда он
увидел перед двумя гриндельвальдскими ледниками кассу, турникет и вывеску:
"За вход на ледник - 1 франк 50 сантимов".
Итак, наш герой мог спокойно наслаждаться торжественными проводами и
приятным сознанием, что все на него смотрят, все ему завидуют, что юные
бесцеремонные мисс, коротко подстриженные "под мальчика", которые так мило
шутили над ним в "Риги-Кульм", сейчас приходят в восторг, сравнивая этого
низенького человека с громадной горой, на которую он должен взойти. Одна
из них набрасывала его портрет в альбоме, другая почла за честь
прикоснуться к его альпенштоку.
- Чимпэньского!.. Чимпэньского! - неожиданно каркнул мрачный,
долговязый, багроволицый англичанин, подходя к Тартарену с бутылкой и
стаканом. Чокнувшись с героем, он представился: - Лорд Чипндейл, сэр... А
вы?
- Тартарен из Тараскона.
- Oh yes!.. [Вот как!.. (англ.)] Тартерин... Очень хорошее имя для
лошади, - заметил лорд, видимо, заядлый спортсмен.
Австро-венгерский дипломат тоже подошел подержать руку альпиниста между
своими митенками и все старался вспомнить, где он мог его видеть.
- Очень рад!.. Очень рад!.. - мямлил он, не зная, о чем говорить
дальше, и наконец прибавил: - Сердечный привет супруге... - У него вошло в
привычку обрывать этой светской фразой церемонию представления.
Проводники между тем торопили - надо было засветло добраться до домика
Клуба альпинистов, где совершающие подъем обыкновенно останавливаются
после первого перехода; нельзя было терять ни минуты. Тартарен с ними
согласился, сделал общий поклон и, отечески ...
