Альфонс Доде. Тартарен из Тараскона
страница №15
...ыло достаточно. Поднявшись на старуюбашню, я в хорошую подзорную трубу наблюдал с того берега Роны за
предотъездной суетой моих несчастных сограждан. И я сокрушался,
убивался... Я простирал к ним руки, издали кричал им, как будто они могли
меня услышать: "Стойте!.. Не уезжайте!.." Я пытался даже предостеречь их
при помощи бутылки... Скажите им, Тартарен, скажите этим господам, что я
пытался вас предостеречь!
- Подтверждаю! - сидя на своей позорной скамье, заявил Тартарен.
- Ах, господин председатель суда! Как тяжело мне было смотреть на
"Туту-пампам", отбывающий в эту призрачную страну!.. Но мне стало еще
тяжелее, когда мои сограждане возвратились и когда я узнал, что на том
берегу томится в оковах, брошенный, точно горсть рябины, на солому, мой
прославленный соотечественник Тартарен. Знать, что он, оклеветанный, в
этой башне!..
Конечно, вы можете мне возразить, что я должен был раньше представить
доказательство его невиновности, но когда уж станешь на скользкий путь,
так потом черт знает как тяжко вернуться на правильный. Я начал с того,
что промолчал, и мне все труднее и труднее было начать говорить, а кроме
того, я боялся перейти мост, этот ужасный мост.
А все-таки я этот чертов мост перешел, прошел по нему нынче утром во
время дикого урагана - я вынужден был ползти на четвереньках, как при
восхождении на Монблан. Помните, Тартарен?
- Еще бы не помнить! - сожалея о своем славном прошлом, с горечью
отозвался Тартарен.
- Как этот мост подо мною качался! Каких героических усилий стоил мне
этот переход!.. Но я не люблю хвастаться. Одним словом, я здесь, перед
вами, и я вам принес доказательство, доказательство неопровержимое.
- По-вашему, оно неопровержимо? - заметил Мульяр с присущим ему
спокойствием. - А где у нас гарантия, что это странное письмо,
завалявшееся у вас в кармане, действительно написано герцогом Монским или,
вернее, так называемым герцогом Монским? Вам, тарасконцам, верить нельзя!
За семь часов я столько наслушался лжи...
При этих словах глухое рычание, точно в клетках диких зверей, раздалось
в зале, на трибунах и докатилось до самого Городского круга.
Оскорбленный Тараскон выражал свое возмущение. А Гонзаг Бомпар только
улыбнулся непередаваемой улыбкой:
- О себе, господин председатель суда, я бы не сказал, что в разговоре я
чего-нибудь иной раз не присочиню, что меня можно было бы назначить
директором бюро Veritas [истина (лат.)], - это было бы преувеличением. Но
вы обратитесь к нему, - он указал на Тартарена, - правдивее этого человека
нет во всем Тарасконе.
Тартарен без труда узнал почерк и подпись господина де Монса, так
хорошо, к сожалению, ему знакомые. Затем он, все так же стоя, обратился к
суду и, в ярости потрясая ужасной тайной за пятью красными печатями,
сказал:
- Теперь, когда эта циничная бумажонка у меня в руках, я заклинаю вас,
господин председатель суда, признать, что обманщики бывают не только на
юге. И вы еще называете лгунами нас, тарасконцев! Нет, мы не лгуны, но у
нас богатое воображение, мы говоруны, сочинители, разузориватели,
неистощимые импровизаторы, напоенные соками нашей земли и солнечным
светом, и мы сами попадаемся на удочку наших сногсшибательных, но невинных
вымыслов.
Как не похожи мы на ваших северных лгунов, холодных, расчетливых,
всегда преследующих какую-нибудь низкую цель, замышляющих, вроде автора
этого письма, что-нибудь недоброе! О да, можно смело сказать, что по части
лжи югу за севером не угнаться!..
В другое время Тартарен мог бы речью на такую тему потрясти
тарасконскую публику. Но бедному великому человеку и его популярности
пришел конец. Никто не слушал его. Всех занимало таинственное послание,
которым он махал в воздухе.
Незадачливый оратор хотел еще что-то сказать, да не тут-то было.
Со всех сторон кричали:
- Письмо!.. Письмо!..
- А, да ну, возьмите же у него письмо!
- Пусть прочтет письмо!
Уступая настойчивости толпы, председатель суда Мульяр изрек:
- Секретарь! Огласите документ.
Могучий вздох облегчения пронесся по зале, и затем уже в наступившей
тишине было слышно лишь жужжание августовских мух да треск цикад,
вторивших учащенному биению человеческих сердец.
Секретарь гнусавым голосом начал читать:
"Г-ну Гонзагу Бомпару, временно исполняющему обязанности губернатора
Порт-Тарасконской колонии.
Вскрыть под 144ь3О' восточной долготы на траверсе Адмиралтейских
островов.
Любезный г-н Бомпар!
Всякой остроумной шутке бывает конец.
Немедленно поворачивайте на шестнадцать румбов и, не теряя спокойствия,
везите ваших тарасконцев домой.
Ни острова, ни купчей крепости, ни Порт-Тараскона, ни аров, ни
гектаров, ни винокуренных, ни сахарных заводов - ничего этого нет. Есть
лишь блестящая финансовая операция, принесшая мне несколько миллионов,
которые сейчас находятся в надежном месте, равно как и моя персона.
В сущности, это была милая тарасконада, которую ваши соотечественники
во главе со знаменитым Тартареном, надеюсь, простят мне, - ведь она заняла
их, развлекла и снова пробудила в них любовь к прелестному городку,
который они было разлюбили.
Герцог Монский.
Никакой я не герцог и совсем не из Монса. Разве что из его
окрестностей".
На этот раз угрозы председателя суда не оказали ни малейшего действия:
в зале кричали, в зале орали, и этот рев вырвался на улицу, доплеснулся до
Городского круга и эспланады, наполнил собою весь город! Ах, бельгиец,
паршивый бельгиец, будь он здесь, его бы сейчас же из окна вниз головой -
и в Рону!
Вопили мужчины, женщины, дети, и под этот вой председатель суда Мульяр
вынес Тартарену и Паскалону оправдательный приговор, чем крайне огорчил
Цицерона Бранкебальма, ибо выступление его так и не состоялось и все его
verum enim vero, "поскольку" из "постольку", весь римский цемент его
монументальной защитительной речи пропал даром.
Зала суда опустела, народ растекался по улицам, по Городскому кругу, по
Большой и Малой площади и все еще изливал свой гнев в исступленных
выкриках:
- Бельгиец!.. Паршивый бельгиец!.. Северный лгун!.. Северный лгун!..
6. Продолжение и окончание Паскалонова "Мемориала"
_8 октября_. Вместе со службой в аптеке Безюке я вернул себе уважение
сограждан и вновь, как прежде, зажил тихо и мирно на Малой площади, за
желтым и зеленым шарами витрины, с той только разницей, что Безюке теперь
прячется в лаборатории, точно не я ученик, а он, и яростно толчет пестиком
в мраморной ступке свои снадобья. Время от времени он вынимает из кармана
зеркальце и разглядывает татуировку. Несчастный Фердинанд! Ни мази, ни
припарки ему не помогают, даже "суп с чесночком", который ему прописал
доктор Турнатуар. Бесовская размалевка останется у него на всю жизнь.
Ну, а я отпускаю лекарства, наклеиваю ярлычки, продаю алоэ и
ипекакуану, болтаю с посетителями и узнаю все городские сплетни. В
базарные дни к нам приходит много народу: по вторникам и пятницам в аптеке
полно. Сбор винограда идет хорошо, и крестьяне опять взялись пичкать себя
лекарствами и намикстуриваться. Жители окрестных сел это обожают. Принять
слабительное - для них праздник.
В остальные дни у нас тихо, редко когда прозвонит колокольчик. В
свободное время я рассматриваю надписи на больших стеклянных и фаянсовых
банках, расставленных по полкам: sirupus gummi, assa foetida [камедный
сироп, асафетида (лат.)], и греческую надпись ФАРМАКОПЕIА [фармакопея
(греч.)] между двумя змеями над конторкой.
После стольких тревог и приключений приятно пожить в тишине и
спокойствии. Я готовлю к печати том стихов на провансальском языке под
названием "Ююбы". На севере ююба известна только как аптекарский товар -
грудная ягода, а у нас это маленькие красные оливки, растущие на дереве со
светлой листвой, и они так аппетитно похрустывают на зубах! Я соберу в
этом томе мои стихи о природе, мои стихи о любви...
Ах! Я вижу Клоринду лишь изредка, когда она, высокая, стройная,
проходит мимо аптеки, прыгая с одного булыжника Малой площади на другой, -
на острове она это называла "походкой кенгуру". Она идет с молитвенником в
руках к поздней обедне, вместе с девицей Альрик, той самой, что
громоздилась на крыши, а возвратившись в Тараскон, перешла от мадемуазель
Турнатуар к дамам дез Эспазет. Ни разу Клоринда не посмотрела в сторону
аптеки. Вернувшись к Безюке, я перестал для нее существовать.
Жизнь в городе вошла в привычную колею, тарасконцы ходят гулять на
Городской круг, на эспланаду. Вечером идут в Клуб или в театр. Вернулись
все, за исключением отца Баталье, который остался на Филиппинских
островах, чтобы основать там новую общину "белых отцов". Обитель в
Памперигусте мало-помалу оживает, туда вернулся, слава тебе, господи, его
преподобие отец Везоль и еще кое-кто из иеромонахов, и колокола начали уже
потихоньку позванивать, сперва один, потом другой. До трезвона еще дело не
дошло, но, по всем признакам, мы его скоро услышим.
Теперь даже трудно себе представить, что за это время произошло столько
событий! Как все это уже далеко и как быстро все забывает тарасконское
племя! Вот уже наши охотники с маркизом дез Эспазетом во главе приоделись
и каждое воскресное утро все так же неутомимо охотятся на несуществующую
дичь.
А я по воскресеньям после завтрака отправляюсь засвидетельствовать свое
почтение Тартарену. Вот он, домик с зелеными ставнями, стоящий на окраине
города, вот и ящики маленьких чистильщиков обуви возле ограды, но везде
все закрыто, везде тишина. Я отворяю калитку... Наш герой, заложив руки за
спину, прогуливается по саду вокруг бассейна с красными рыбками или же
сидит у себя в кабинете, окруженный криссами и отравленными стрелами. Но
он даже не глядит на свою любимую коллекцию. Обстановка все та же, но как
изменился человек! Хотя его и оправдали, но великий человек сам чувствует,
что он пал, что он обесславлен, свергнут с пьедестала, и это его удручает.
Мы с ним беседуем. Иногда заходит доктор Турнатуар. В это печальное
жилище он вносит свойственное ему оживление и шутки в духе Пургона (*85).
Бранкебальм тоже бывает здесь по воскресеньям. Тартарен поручил ему
защищать себя. Одна тяжба у него в Тулоне с капитаном Скрапушина, который
требует оплатить ему доставку колонистов на родину, другая тяжба со вдовой
Бравида, вчинившей ему иск от имени своих несовершеннолетних детей. Если
мой бедный добрый учитель проиграет оба процесса, то что же с ним будет?
Ему уже столько стоила плачевная порт-тарасконская авантюра!
Как бы я хотел быть богатым!.. Безюке мне платит гроши, так что, увы!
помочь Тартарену я не в состоянии.
_10 октября_. "Ююбы" выходят в Авиньоне у книгопродавца Руманийля - я
счастлив. Еще одна приятная новость: 19-го числа сего месяца, в день
св.Марфы, а также в честь возвращения тарасконцев во Францию будет
устроена грандиозная кавалькада.
Местные поэты, Дурладур и я, должны представлять на аллегорической
колеснице провансальскую поэзию.
_20 октября_. Вчера, в воскресенье, состоялась кавалькада. Поток
колесниц, всадники в исторических костюмах, в руках у них длинные шесты с
кошелями для сбора подаяний. Великое стечение народа, во всех окнах лица.
А все-таки праздничного оживления, праздничного веселья не было. Вся
изобретательность устроителей была не в силах заменить потерю нашего
отца-батюшки. Чувствовалась зияющая пустота - недоставало колесницы с
Тараском. При воспоминании о злополучном выстреле, сразившем его в Тихом
океане, поднималась глухая злоба. Когда кортеж поравнялся с домиком
Тартарена, послышался ропот. Костекальдова шайка разными выкриками
подстрекала толпу, так что маркиз дез Эспазет, ехавший в костюме тамплиера
верхом на коне, вынужден был обернуться и цыкнуть:
- Перестаньте, господа!..
Вид у него был грозный, и порядок водворился тотчас же.
Дул холодный, северный ветер. Мы с Дурладуром в плащах эпохи Карла VI,
которые нам дали напрокат оперные артисты, гастролирующие сейчас в
Тарасконе, мерзли отчаянно. Мы сидели на башне - наша колесница,
запряженная шестью белыми быками, изображала замок короля Рене, причем
самый замок был сделан из дерева и раскрашенного картона, - проклятый
ветер пробирал нас до костей, и стихи, которые мы читали, держа в руках
огромные лютни, так же дрожали от холода, как и мы сами.
- А, чтоб!.. Вот холодище! - твердил Дурладур.
А слезть нельзя: лестницы, по которым мы сюда взобрались, убраны.
На Городском кругу эта пытка стала уже совсем невыносимой... В
довершение всего мне пришла мысль - вот что значит тщеславие влюбленного!
- свернуть вбок и проехать мимо дома маркиза дез Эспазета.
И вот мы двинулись по улицам, до того узким, что там могла проехать
только одна наша колесница. Угрюмый и безмолвный особняк маркиза,
притаившийся за стеной из темного камня, был заперт, и все ставни на его
окнах были закрыты как бы в знак того, что высший круг презирает
развлечения меньшой братии.
Дрожащим голосом, протягивая кошель за подаянием, прочитал я стихи из
"Ююб", но в доме никто не пошевельнулся, никто не выглянул. Тогда я велел
кучеру трогать. Не тут-то было: колесница ни с места, ее сдавило с обеих
сторон. Попробовали сдвинуть - ни взад, ни вперед, застряла между двумя
высокими стенами, и мы торчим этакими чучелами на картонных башнях,
дрогнем от холода, а совсем близко от нас, на той же высоте, за закрытыми
ставнями звучит чей-то приглушенный смех.
Положительно, замок короля Рене не принес мне счастья! Пока-то
распрягли быков, пока-то притащили лестницы, чтобы нам можно было
спуститься, - все это заняло столько времени!..
_23 октября_. Что такое жажда славы? Кто познал славу хотя бы однажды,
тот уже не может без нее жить.
В воскресенье я был у Тартарена. Мы беседовали с ним в саду, гуляя по
дорожкам, усыпанным песком, и вороха сухих листьев сыпались на нас из-за
ограды с деревьев Городского круга. Глаза у Тартарена были грустные, и,
заметив это, я напомнил ему о днях его торжества. Но ничто не могло
утешить его, даже черты сходства между ним и Наполеоном.
- А, какой там Наполеон!.. Чепуха!.. Это солнце тропиков напекло мне
голову. Сделайте одолжение, не говорите со мной больше об этом,
пожалуйста!
Я смотрел на него с изумлением.
- А как же супруга командора...
- Ах, оставьте! Супруга командора все время надо мной смеялась!
Несколько шагов мы прошли молча.
Порывы ветра, крутившего листья, доносили до нас крики маленьких
чистильщиков обуви, игравших за калиткой в пробки.
Немного погодя Тартарен мне сказал:
- Теперь мне все ясно. Тарасконцы раскрыли мне глаза, они как бы сняли
с них катаракты.
Таким я никогда еще не видел Тартарена.
Проводив меня до калитки, он вдруг крепко сжал мне руку.
- Ты знаешь, мой мальчик, вот это все пойдет с молотка. Скрапушина
выиграл у меня процесс, и вдова Бравида тоже, несмотря на все доводы
Бранкебальма... Он славный малый, да только у него уж чересчур прочная
кладка: его римский акведук рухнул и своей тяжестью придавил нас обоих.
Я робко предложил ему свои скромные сбережения. Я отдал бы их ему с
радостью, но Тартарен отказался.
- Спасибо, дитя мое! Я надеюсь, что за оружие, за разные
достопримечательности, за редкостные растения я выручу порядочную сумму.
Если не хватит - продам дом. Словом, там видно будет. Прощай, мой
мальчик... Это все пустяки.
Истинно философский взгляд на вещи!..
_31 октября_. Сегодня у меня тяжелый день. Я отпускал в аптеке
лекарство жене Трюфенюса для ее ребенка, страдающего головными болями, но
в это время на Малой площади заскрипели колеса, и я невольно поднял глаза.
По звуку я сразу узнал рессорную колымагу вдовы д'Эгбулид. В карете сидела
сама старуха, рядом с собой она поместила чучело попугая, а напротив
сидела моя Клоринда и еще кто-то, но кто именно - я так и не разглядел,
оттого что стоял против света; мне бросились в глаза только голубой мундир
и расшитое кепи.
- Кто это там с дамами?
- Внук вдовы, виконт Шарлексис д'Эгбулид, офицер егерского полка. Разве
вы не знаете, что через месяц мадемуазель Клоринда должна с ним
обвенчаться?
Меня это как громом поразило. Я стал бледен как смерть.
Ведь я все еще не терял надежды!
- О, это настоящий брак по любви! - продолжала терзать мое сердце г-жа
Трюфенюс. - Но только вы слыхали когда-нибудь поговорку: "Брак по любви -
веселые ночи да грустные дни"?
Ну что ж, а все-таки я лично ничего бы не имел против такого брака!
_5 ноября_. Вчера у Тартарена состоялась распродажа. Я-то сам там не
был, но вечером зашел в аптеку Бранкебальм и рассказал мне все по порядку.
Это было, наверно, очень печальное зрелище. Распродажа ничего не дала
Тартарену. Происходила она, как это у нас заведено, прямо у входа. И все
пошло за сущую безделицу, а ведь народу собралось много. Оружие из разных
стран, отравленные стрелы, кинжалы, ятаганы, револьверы,
тридцатидвухзарядный винчестер - все пошло прахом... За бесценок пошли
великолепная шкура атласского льва, альпеншток, этот его почетный посох -
память о Юнгфрау; все диковины, все богатство, весь этот музей нашего
города проданы за ничтожную цену... А все потому, что утрачена вера!..
А баобаб в горшочке, которым тридцать лет подряд любовалась вся округа!
Когда его поставили на стол, когда оценщик объявил: "Arbos gigantea, целые
селения могут поместиться под его тенью..." - в ответ раздался дикий
хохот. Тартарен в это время гулял с двумя приятелями в садике, и смех до
него долетел.
- Милым моим тарасконцам тоже сняли катаракты, - без всякой горечи
сказал Тартарен. - Теперь они прозрели. Но они жестоки.
Печальнее всего, что распродажа дала очень мало, пришлось продать дом
дез Эспазетам, которые приобрели его для молодых.
А куда же денется бедный великий человек? Перейдет ли он мост, как он
сам туманно выражался? Приютит ли его в Бокере старый друг Бомпар?
В то время как Бранкебальм, стоя посреди аптеки, рисовал мне эту
мрачную картину, из другой комнаты в полуотворенную дверь выглянул Безюке
со своей неизгладимой разрисовкой и, хохоча, словно папуасский демон,
крикнул:
- Как я рад!.. Как я рад!..
Можно подумать, что это Тартарен его татуировал.
_7 ноября_. Завтра, в воскресенье, мой дорогой учитель должен покинуть
город и перейти мост... Как же так? Тартарен из Тараскона превратится в
Тартарена из Бокера! Послушайте хотя бы, как это звучит... Совсем не то!..
И еще этот мост, ужасный мост! Мне хорошо известно, что Тартарен и не
такие препятствия преодолевал... Все-таки на подобный шаг решаются в
гневе, а потом берут свои слова обратно. Нет, я еще далеко не уверен!
_10 декабря, воскресенье. Семь часов вечера_. Я вернулся домой убитый
горем. Едва хватит сил написать несколько слов в дневнике.
Все кончено, он ушел, он перешел мост.
Мы собрались проводить его вчетвером: Турнатуар, Бранкебальм, Бомвьейль
и я, по дороге нас еще нагнал бывший ратник ополчения Мальбос.
У меня сердце сжималось от боли при виде голых стен и облетевшего сада.
Тартарен даже не смотрел по сторонам.
Нас, тарасконцев, спасает наше непостоянство. Благодаря этому мы не так
сильно горюем, как другие народы.
Ключи от дома он отдал Бранкебальму.
- Передайте ключи маркизу дез Эспазету, - сказал он. - Я на него не
сержусь за то, что он не пришел проститься, - это естественно. Как говорил
Бравида:
Вельможи любовь,
С бутылочкой дружба -
Все это ушло,
Назад не вернется.
И, обратившись ко мне, добавил:
- Тебе это тоже должно быть немножко знакомо, мой мальчик!
Трогателен был этот намек на Клоринду. В такой момент он все-таки
подумал обо мне!
Когда мы вышли на Городской круг, поднялся сильный ветер. И все мы
невольно подумали: "А как сейчас на мосту?"
А он, видимо, нисколько не был обеспокоен. Дул мистраль, и по этому
случаю улицы как вымело. Встретились нам только музыканты из военного
оркестра, игравшего на эспланаде; громоздкие инструменты и без того
стесняли их движения, а тут еще надо было одной рукой придерживать полы
шинелей, распахивавшихся от ветра.
Тартарен цедил слова и шел с нами как будто бы на прогулку. По своему
обыкновению, он говорил о себе, и только о себе:
- Я, знаете ли, болен местной болезнью. Уж очень я увлекался
приглядкой!
"Приглядкой" у нас в Тарасконе называется все, что манит взор, все, к
чему мы стремимся и что не дается нам в руки. Это пища мечтателей, людей,
наделенных воображением. И Тартарен говорил правду; никто не посвящал
столько досуга "приглядке", сколько он.
Я тащил чемодан, шляпную картонку и пальто моего героя, поэтому плелся
сзади и слышал не все. Слова относил ветер, который, чем ближе мы
подходили к Роне, становился все резче. Я уловил лишь, что Тартарен ни на
кого не сердится и что он смотрит на свою жизнь взглядом все приемлющего
философа:
- ...Бездельник Доде написал обо мне, что я - Дон Кихот в обличье
Санчо... Он прав. Этот тип Дон Кихота, напыщенного, изнеженного,
ожиревшего, недостойного своей мечты, довольно часто встречается в
Тарасконе и его окрестностях.
Дойдя до ближайшего поворота, мы увидели спину бежавшего Экскурбаньеса,
- поравнявшись с магазином оружейника Костекальда, сегодня утром
назначенного муниципальным советником, он заорал во всю глотку:
- Хо-хо!.. _Двайте шумэть_!.. Да здравствует Костекальд!
- Я и на него не в обиде, - сказал Тартарен. - Должен, однако,
заметить, что Экскурбаньес - это воплощение худшего, что есть в
тарасконском юге! Я имею в виду не его крики, - хотя, по правде сказать,
он орет где надо и где не надо, - а его непомерное тщеславие, его
угодливость, которая толкает его на самые низкие поступки. При Костекальде
он кричит: "Тартарена в Рону!" Чтобы подольститься ко мне, он то же самое
крикнет и о Костекальде. А не считая этого, дети мои, тарасконское племя -
чудесное племя, без него Франция давно бы зачахла от педантизма и скуки.
Мы подошли к Роне. Прямо напротив нас догорал печальный закат, в вышине
проплывали облака. Ветер словно бы утих, но все-таки мост был ненадежен.
Мы остановились у самого моста, - Тартарен не уговаривал нас провожать его
дальше.
- Ну, простимся, дети мои...
Он со всеми расцеловался - начал с Бомвьейля, как самого старшего, а
кончил мною. Я обливался слезами и даже не мог вытереть их, потому что все
еще держал чемодан и пальто, - слезы мои, можно сказать, выпил великий
человек.
Тартарен был взволнован не меньше нас. Наконец он взял свои вещи:
пальто на руку, картонку в одну руку, чемодан в другую.
- Смотрите, Тартарен, берегите себя!.. - сказал ему на прощанье
Турнатуар. - Климат в Бокере нездоровый... В случае чего супцу с
чесночком... Не забудьте!
На это ему Тартарен, подмигнув, ответил!
- Не беспокойтесь... Знаете, как говорят про одну старуху? "Чем больше
старуха старела, тем больше старуха умнела - и помирать не хотела". Так
вот и я.
Мы долго смотрели ему вслед, - он шел по мосту несколько грузным, но
уверенным шагом. Мост так весь и качался у него под ногами. Несколько раз
Тартарен останавливался и придерживал слетавшую шляпу.
Мы издали кричали ему, стоя на месте!
- Прощайте, Тартарен!
А он был так взволнован, что даже не оборачивался и в ответ не
произносил ни слова, - он только махал нам картонкой, как бы говоря:
- Прощайте!.. Прощайте!..
_Три месяца спустя. Воскресенье, вечер_. Я вновь открываю свой
"Мемориал", давно уже прерванный, эту старую зеленую тетрадь с измятыми
уголками, начатую за пять тысяч миль от Франции, тетрадь, с которой я не
расставался нигде, ни на море, ни в темнице, и которую я завещаю моим
детям, если, конечно, они у меня будут. Тут еще осталось немножко места, и
я этим воспользуюсь и запишу: нынче утром по городу разнеслась весть -
Тартарен приказал долго жить!
Три месяца ничего о нем не было слышно. Я знал, что он живет в Бокере у
Бомпара, помогает ему сторожить ярмарочное поле и охранять замок. В
сущности говоря, это тоже "приглядка". Я скучал по моему дорогому учителю
и все собирался навестить его, но из-за окаянного моста так и не собрался.
Как-то раз я смотрел издали на Бокерский замок, и показалось мне, что
на самом-самом верху кто-то наводит на Тараскон подзорную трубу.
По-видимому, это был Бомпар. Потом он ушел в башню, но сейчас же вернулся
с каким-то очень полным мужчиной, похожим на Тартарена. Полный мужчина
посмотрел в подзорную трубу, а потом стал делать знаки руками, как будто
он кого-то узнал. Но все это было так от меня далеко, все это было такое
маленькое, едва-едва различимое, - вот почему этот случай очень скоро
изгладился из моей памяти.
Сегодня с самого утра ко мне привязалась беспричинная тоска, а когда я
пошел в город побриться - по воскресеньям я всегда бреюсь, - меня поразило
небо, пасмурное, холодное, тусклое: в такие дни особенно четко
вырисовываются деревья, скамейки, тротуары, дома. Войдя к цирюльнику Марку
Аврелию, я поделился с ним своим впечатлением:
- Какое нынче странное солнце! Не светит и не греет... Уж не затмение
ли?
- Как, господин Паскалон, разве вы не знаете?.. О затмении писали в
газетах еще в начале месяца.
Марк Аврелий взял меня за нос и, поднеся бритву к самому моему лицу,
спросил:
- Слыхали новость?.. Кажется, наш великий человек отправился на тот
свет.
- Какой великий человек?
При слове "Тартарен" я вздрогнул и чуть было не порезался о
Марк-Аврелиеву бритву.
- Вот что значит покинуть родину!.. Он не мог жить без Тараскона...
Цирюльник сказал истинную правду.
Жизнь без славы, жизнь без Тараскона - конечно, это была для Тартарена
не жизнь.
Бедный дорогой учитель! Бедный великий Тартарен!.. Но какое же, однако,
стечение обстоятельств!.. Солнечное затмение в день его смерти!
И до чего же чудной у нас народ! Бьюсь об заклад, что весь город тяжело
переживает его кончину, но тарасконцы делают вид, что это им как с гуся
вода.
А дело-то в том, что после истории с Порт-Тарасконом, в которой
проявились их чересчур увлекающиеся, любящие все на свете преувеличивать
натуры, они теперь стараются прослыть людьми в высшей степени трезвыми, в
высшей степени уравновешенными, хотят показать, что они исправились.
Ну, а если говорить по чистой совести, то мы совсем не исправились, мы
перегибаем палку в другую сторону, только и всего.
Мы уже не утверждаем: "Вчера в цирке было более пятидесяти тысяч
зрителей". Мы утверждаем обратное: "Вчера в цирке было от силы человек
шесть".
Но ведь это тоже преувеличение.
1890
ПРИМЕЧАНИЯ
НЕОБЫЧАЙНЫЕ ПРИКЛЮЧЕНИЯ ТАРТАРЕНА ИЗ ТАРАСКОНА
"Есть в языке Мистраля словцо, которое кратко и полно определяет одну
из характерных черт местных жителей: galeja - подтрунивать, подшучивать. В
нем виден проблеск иронии, лукавая искорка, которая сверкает в глазах
провансальцев. Это galeja по всякому поводу упоминается в разговоре - и в
виде глагола, и в виде существительного: Veses - pas?.. Es uno
galejado..." ("Неужели ты не понимаешь?.. Ведь это только шутка...") Или
же: Taisote, galejaire!" ("Замолчи, противный насмешник!") Но быть
galejar'ом - это вовсе не значит, что ты не можешь быть добрым и нежным.
Люди просто развлекаются, хотят посмеяться! А в тех местах смех вторит
каждому чувству, даже самому страстному, самому нежному... И я тоже ведь
galejaire. Среди парижских туманов, забрызганный парижской грязью и
парижской тоской, я, может быть, утратил способность смеяться, но читатель
"Тартарена" заметит, что в глубине моего существа был еще остаток
веселости, который распустился сразу, едва я попал на яркий свет тех
краев... Ведь "Тартарен" - это взрыв хохота, это galejade".
Так Доде характеризовал первую часть своей трилогии спустя пятнадцать
лет после ее выхода ("История моих книг", очерк "Тартарен из Тараскона").
Однако в основе этой "галейяды", как и в основе всех книг Доде, лежал
жизненный материал. Корни ее уходят в тот период времени, когда молодой
писатель побывал в Алжире. "В один прекрасный ноябрьский день 1861 года мы
с Тартареном, вооруженные до зубов, с "шешьями" на макушках, отбыли в
Алжир охотиться на львов. По правде говоря, я ехал туда не специально с
этой целью: мне прежде всего нужно было прокалить на ярком солнце мои
слегка подпорченные легкие. Но ведь недаром, черт побери, я родился в
стране охотников за фуражками! Едва ступив на палубу "Зуава", куда как раз
погружали наш огромный ящик с оружием, я, больше Тартарен, чем сам
Тартарен, стал воображать, будто отправляюсь именно затем, чтобы истребить
всех атласских хищников".
"Тартареном", с которым Доде отправился в Алжир, был его сорокалетний
кузен Рейно, коренной житель Нима, мечтатель и фантазер, страстный
любитель приключенческих романов и охотник за фуражками; он был так силен,
что сограждане утверждали, будто у него "двойные мускулы", а в доме его
рос карликовый баобаб в горшке из-под резеды... Едва прибыв в Алжир,
кузены, смущавшие переселенцев своим экзотическим видом, а арабов - своим
оружием, убедились, что на львов им охотиться не придется - надо
ограничиться газелями и страусами. Тем не менее Доде, позабыв предписание
врача о необходимости покоя, за три месяца исколесил весь Алжир вслед за
своим неугомонным спутником, "преданный ему, как верблюд из моей повести",
по собственному выражению писателя. Он встречался с французскими
чиновниками и продажными арабскими шейхами, видел всю нелепость и
жестокость колониальной администрации, нищету населения, задавленного
двойным гнетом - французов и местной знати.
В конце февраля 1862 года Доде вернулся во Францию. Привыкнув во время
путешествия записывать свои впечатления, он создает на основе этих записей
несколько очерков, которые печатает в газетах. 18 июня 1863 года в
"Фигаро" появился рассказ "Шапатен, истребитель львов" - о похождениях
провансальского "тэрка" в Алжире; кузен Рейно уже приобрел в нем черты
будущего Тартарена.
- Несколько лет спустя Доде вновь обратился к этой вещи, поняв, что
тема далеко не исчерпана. "Восемь лет назад я напечатал "Приключения
Шапатена из Тараскона"; они появились в "Фигаро". Из-за них у меня вышла
ссора с кузеном Рейно. Вещь была коротенькая, поместилась в одном номере
тогдашнего "Фигаро". Но потом я решил, что в ней есть отличный веселый
сюжет, зарисовки юга и особенно зарисовки Алжира, Алжира комического,
поскольку именно так позволял мне рассказать о нем характер моего героя. Я
взял свой старый рассказ и развил его, но из-за того, что имя Шапатен
стало в Ниме прозвищем Рейно, мне не хотелось снова им пользоваться... Я
стал искать другое имя, и один мой приятель подсказал мне раскатистое имя
Барбарен (я знал Барбаренов в Эксе и в Тулоне), и я воспользовался им", -
писал Доде своему кузену и другу Тимолеону Амбруа.
Но герою-южанину необходим был достойный фон, и таким фоном явился
Тараскон - этот обобщенный образ юга Франции. "Тараскон был для меня лишь
псевдонимом, подобранным на дороге Париж - Марсель, - вспоминает Доде, -
это слово южане произносят так раскатисто, что оно, когда выкрикивают
названия станций, звучит победно, точно воинственный клич индейцев. В
действительности "родина Тартарена и охотников за фуражками" находится в
пяти-шести милях от Тараскона, по другую сторону Роны". Это Ним. Ему
"Тараскон" обязан многими деталями. "Там видел я в детстве баобаб,
чахнувший в горшке из-под резеды, - образ моего героя, стесненного рамками
маленького города; там семейство Ребюффа пело дуэт из "Роберта Дьявола".
В 1868 году роман стал печататься в газете "Пти монитор" без подписи,
под заголовком "Барбарен из Тараскона". После опубликования двенадцати
фельетонов печатание прекратили. Доде и позже, когда писал "Историю моих
книг", объяснял это отсутствием успеха у читателя, однако его сын Люсьен
приводит более правдоподобную причину: "Подтрунивание над администрацией
[алжирской] было плохо воспринято в высших сферах". Доде передал
"Барбарена" в "Фигаро", однако и тут ему не повезло. "Секретарем редакции
"Фигаро" был в ту пору Александр Дювернуа... По странному стечению
обстоятельств, я встретил Александра Дювернуа девять лет назад во время
моей веселой экспедиции: он был тогда скромным чиновником гражданской
администрации в Милианахе и с тех пор сохранил воистину благоговейное
отношение к нашей колонии. Раздраженный, рассерженный тем, как я описал
дорогой его сердцу Алжир, он, хотя и не мог помешать публикации
"Тартарена", устроил так, что вещь была разорвана на куски, которые под
ужасающим стереотипным предлогом "обилия материала" печатались так редко,
что маленький роман растянулся в газете на столько же времени, что и
"Агасфер" или "Три мушкетера"... Потом новые волнения. Герой моей книги
именовался тогда Барбарен из Тараскона. И надо же так случиться, что в
Тарасконе жило старинное семейство Барбаренов, которое пригрозило мне
жалобой в суд, если я не изыму их имя из этого оскорбительного фарса. Мой
суеверный страх перед судами и правосудием заставил меня согласиться
заменить Барбарена на Тартарена уже в корректуре, которую пришлось
пересматривать строчку за строчкой, скрупулезнейшим образом охотясь за
литерой "Б". Несколько штук на трехстах страницах, должно быть,
ускользнуло от моего взгляда, и в первом издании можно найти и Бартарена,
и Тарбарена..." ("История моих книг").
Отдельной книгой "Необычайные приключения Тартарена из Тараскона" вышли
после франко-прусской войны, в 1872 году, в издательстве Дантю с
посвящением нимскому приятелю Доде Гонзагу Прива. Книга расходилась
хорошо, хотя и не имела сначала такого шумного успеха, как последующие
романы Доде. Далеко не все читатели поняли то, что составляло предмет
гордости автора, - типичность главного героя. А между тем именно ее ставил
Доде во главу угла; это он подчеркнул эпиграфом, об этом писал в "Истории
моих книг": "Должен признаться, что, при всей моей любви к красивому
слогу, к гармонической и яркой прозе, я не считаю, что в них заключено для
романиста все. Ею истинной радостью остается иное: создавать живые
существа, силой правды пустить по земле типы, которые потом сами начинают
бродить среди людей с тем именем, с теми жестами и ужимками, которыми
наделил их автор и которые заставляют говорить о них, - любимы ли они или
презираемы, - вне связи с их создателем. Я сам всегда испытываю одно и то
же чувство, когда при мне говорят об одном из прохожих на жизненном пути,
об одной из марионеток в комедии политической, художественной или светской
жизни: "Это настоящий Тартарен, настоящий Монпавон или Делобель". Меня
охватывает трепет, трепет гордости, какую испытывает спрятавшийся в толпе
отец, когда аплодируют его сыну и когда бедняге каждую минуту хочется
крикнуть: "Это мой мальчик!"
По-русски "Необычайные приключения" были впервые опубликованы в 1880
году в журнале "Мысль" (NN 5-7). В 1886 году его печатает журнал "Русская
мысль" (NN 7-9), постоянно популяризировавший в России творчество Доде. В
1888 году редакция этого журнала выпускает "Необычайные приключения"
вместе с "Тартареном на Альпах" отдельной книгой. В дальнейшем
"Необыкновенные приключения Тартарена из Тараскона" становятся самой
популярной книгой Доде в России. До революции они входили в собрания
сочинений писателя, выпущенные издательством Пантелеевых (1894-1895 гг.) и
издательством И.Маевского (1913-1914 гг., не окончено), и выдержали около
десяти отдельных изданий. В советское время "Необычайные приключения" -
отдельно и в составе трилогии - выходили пятнадцать раз. Перевод трилогии,
выполненный Н.М.Любимовым, впервые увидел свет в 1956 году и с тех пор
многократно переиздавался. Для настоящего издания он заново пересмотрен
переводчиком.
1. Савояр - житель Савои, французской провинции в Альпах. Маленькие
савояры странствовали по всей Франции в качестве чистильщиков обуви и
уличных музыкантов.
2. Хорьки во Франции используются при охоте на кроликов.
3. Нимрод - упоминаемый в Библии царь вавилонский, охотник и зверолов;
его имя стало нарицательным для охотника, как имя царя Соломона - для
мудрого судьи.
4. "Роберт Дьявол" - опера Джакомо Мейербера на либретто Скриба и
Делавиня (1831 г.). Упомянутый ниже "дуэт", а вернее, арию сопрано с
репликами тенора, поет сицилийская принцесса Изабелла своему жениху
Роберту, сыну посланца Сатаны и норманнской королевы.
5. Лорд Сеймур Генри (1805-1859) - английский лорд, всю жизнь проживший
во Франции, основатель парижского Жокей-клуба; приобрел своими
чудачествами большую популярность среди народа, который прозвал его
"милорд подонок".
6. В армии Китая воинские соединения различались по эмблемам на
знаменах.
7. Лукиан (ок.120 - ок.180) - греческий писатель, создавший жанр
сатирического диалога; жанр этот был распространен в литературе, его
разрабатывал Шарль де Сент-Эвремон (1613-1703), французский маршал и
писатель.
8. Римский храм в Ниме, известный под именем "Квадратный дом" и
построенный в 16 году до н.э.; он имеет 25 метров в длину и 12 метров в
ширину.
9. Камбиз (VI в. до н.э.) - второй царь Персидской державы, покоривший
Египет и погибший на обратном пути.
10. Шотландский путешественник Мунго Парк (1771-1806), обошедший пешком
Центральную Африку, написал книгу "Путешествие по Центральной Африке"
(Лондон, 1798). Рене Кайе (1799-1838) - французский путешественник, первым
из европейцев проникший в Тимбукту на Нигере, издал в Париже в 1830 году
отчет о своем многолетнем путешествии. Великий путешественник Дэвид
Ливингстон (1813-1873) - автор двух книг: "Популярный отчет о
миссионерских поездках и исследованиях в Южной Африке" (Лондон, 1861) и
"Рассказ об экспедиции к Замбези" (Лондон, 1865); изданы были и дневники
его последнего путешествия. Анри Дюверье (1840-1892) - французский
исследователь Сахары, написал книгу "Северные туареги" (Париж, 1864).
11. По преданию, знаменитый афинский оратор Демосфен (384-322 гг. до
н.э.), чтобы излечиться от косноязычия, произносил на берегу моря речи,
держа во рту камешки. Тартарен спутал цель этого упражнения.
12. Жюль Жерар (1817-1864) - знаменитый охотник на львов, офицер,
служивший в Алжире; автор книг "Охота на львов" и "Истребитель львов".
13. Кампания 1830 года - первый этап захвата Алжира французами: армия
под командованием генерала де Бурмона заняла город Алжир и несколько
пунктов на побережье, которые стали потом плацдармами для дальнейшего
завоевания страны.
14. Греческий философ Сократ (V в. до н.э.) был несправедливо
приговорен к смерти афинским судом. По свидетельству его учеников, он,
принимая по приговору яд - цикуту, был спокоен и утешал оплакивавших его
друзей.
15. Жан Барт (1651-1702), Дюге-Труэн (1673-1736) - французские военные
моряки.
16. Равель Пьер-Альфред (1814-1881) - знаменитый французский комик,
актер театра Пале-Рояль в Париже. Жиль Пере - актер театра Водевиль.
17. Сервантес в 1575 году был захвачен алжирскими пиратами и пять лет
пробыл рабом в Алжире.
18. Имеется в виду герой комедии Мольера "Господин де Пурсоньяк"
(1660).
19. Макадамова мостовая - дорога, вымощенная крупным щебнем; названа по
имени изобретателя - англичанина Мак-Адама (1756-1836).
20. Дуро - провансальское и испанское название золотой монеты.
21. Ванве, Пантен - городки под Парижем.
22. Бюлье - танцевальный зал в Париже; Казино - парижский игорный дом.
23. Мазарини Джулио (1602-1661) - уроженец Сицилии; кардинал и первый
министр Франции.
24. После разгрома римской армии при Каннах (214 г. до н.э.)
карфагенский полководец Ганнибал, вместо того, чтобы брать Рим, дал своим
войскам отдых в Капуе - городе в Кампаньи. По преданию, зимуя там,
карфагеняне изнежились и потеряли боеспособность.
25. В 60-х годах прошлого века во Франции появилось множество компаний,
получавших у правительства концессии и крупные ссуды на постройку в Алжире
телеграфа, железных дорог и т.п. Однако деньги чаще всего использовались
не по назначению, и никаких работ в Алжире не велось.
26. Бомбонель Шарль-Лоран (1816-1890) - знаменитый охотник, автор книги
"Бомбонель, или Истребитель пантер. Его охоты, описанные им самим" (1860).
27. Шассен Жак (1821-1871) - знаменитый французский охотник.
28. По преданию, австрийский наместник кантонов Швиц и Ури, Герман
Гесслер, заставил швейцарцев кланяться своей шляпе, повешенной на шест;
из-за этого он и был убит Вильгельмом Теллем (1307 г.).
29. Дуар - арабское селение в Алжире.
30. То есть библейской патриархальности кочевников с французским
солдафонством (зузу - кличка зуавов).
31. Башага - вожди кочевых племен, подчинившиеся колониальным властям.
32. Кадий - судья у арабов.
33. Каид - старейшина рода у арабов.
34. Генерал Юсуф (1805-1866) - французский генерал; ребенком был
захвачен турками и воспитан среди них, но в 1830 году перешел на сторону
французов и до 1864 года участвовал в завоевании Алжира.
35. Новый мост - находится в самом центре Парижа.
ТАРТАРЕН НА АЛЬПАХ
Со дня выхода в свет "Необычайных приключений Тартарена из Тараскона"
прошло тринадцать лет; книга приобрела огромную популярность, выдержала
тридцать одно издание, была переведена на многие языки; инсценировка
"Необычайных приключений" была поставлена в театре. Только Тараскон не мог
простить писателю его насмешек. "Достойные доверия путешественники
сообщали мне, что каждое утро, в час, когда провансальский городок
открывает ставни своих лавок и вытрясает ковры на ветру, дующем с Роны, на
всех порогах, во всех окошках мелькает все тот же сотрясаемый кулак,
сверкает все то же пламя в черных глазах и слышится все тот же гневный
вызов Парижу: "У, этот Доде! Если он только остановится здесь
когда-нибудь..." - шутил писатель в "Истории моих книг".
Мысль повести своего героя в горы пришла Доде во время его второго
путешествия в Швейцарию, в 1883 году. Еще предыдущим летом Доде посетил
все те места, в которых потом побывал его герой: он осмотрел озеро Четырех
кантонов, поднимался на фуникулере, который презрел Тартарен, в отель
"Риги-Кульм", где не мог из-за плохой погоды видеть знаменитый солнечный
восход, но зато стал свидетелем импровизированного бала, затем через озеро
Ури он отправился на "площадку Вильгельма Телля", после целого ряда
экскурсий приехал в Гриндельвальд, к подножию Юнгфрау, а оттуда - к Малой
Шейдек, где, несмотря на то что у него болели ноги, пошел осматривать
ледник; за вход ему, к величайшему его изумлению, пришлось заплатить
пятьдесят сантимов.
В следующем году Доде с сыновьями и с издателем Лемерром снова едет в
Альпы, на сей раз - в Романскую Швейцарию. Его маршрут: Монтре, Женевское
озеро, Аннеси, потом Шильонский замок, Кларанс, Веве, Лозанна.
Написал Доде вторую часть "Тартарена" лишь в 1885 году, за несколько
летних и осенних месяцев. Работал он над ней главным образом в курортном
местечке Ламалу, куда ему приходилось теперь ездить ежегодно. В конце года
книга вышла в издательстве Леви, а в 1886 году - в издательстве
Фламмариона и имела огромный успех. Любопытно отметить, что описания
восхождения были настолько убедительными, что автора приняли за
заправского альпиниста: Французский альпийский клуб избрал его своим
почетным членом, а знаменитый английский альпинист лорд Вимпер прислал ему
свою книгу с автографом.
Во второй части Тартарен встречается с персонажами других произведений
писателя: с профессором Шванталером, героем "Часов из Буживаля", с
Астье-Рею, будущим героем "Бессмертного", и, наконец, с Бомпаром,
изображенным в романе "Нума Руместан". Рядом с замороженной чопорностью
туристов непринужденность Тартарена выигрывает, кажется теплой и
искренней. Точно так же выигрывает Тартарен с его рыцарскими иллюзиями от
сопоставления с Экскурбаньесом и Бомпаром, в которых южная шумливая
бравада и южная фантазия доведены до крайних пределов карикатуры. "Доброта
и нежность" начинают проступать у Тартарена сквозь смех и шутку.
Но есть в книге подлинные "герои дела", в столкновении с ними
раскрывается вся неспособность Тартарена на истинный подвиг. Это русские
революционеры - "нигилисты". По свидетельству Люсьена Доде, его отец,
всегда повторявший, что он "ненавидит политику", вместе с тем постоянно
следил за газетами и был в курсе политических дел в самых отдаленных
странах; при этом интересовали его больше всего люди, делавшие политику.
Нет ничего удивительного, что внимание его привлекли
террористы-народовольцы, героические дела которых, особенно после
цареубийства 1 марта 1881 года, стали известны всему миру. И не случайно в
"Тартарене на Альпах" Доде приписал Соне Васильевой подвиг Веры Засулич,
стрелявшей 24 января 1878 года в петербургского градоначальника Трепова,
Манилову - покушение Степана Халтурина, устроившего 5 февраля 1880 года
взрыв в Зимнем дворце.
По-русски "Тартарен на Альпах" был напечатан в 1887 году в журнале
"Русская мысль" (NN 1-3,5). Однако "русская линия" романа мешала его
распространению в России. В журнальном варианте часть эпизодов, связанных
с русскими революционерами, изъята, в других эпизодах они превращены в
таинственных "анархистов" без имен и национальности. В том же варианте
текст вышел и отдельной книгой вместе с "Необычайными приключениями" - в
издании редакции "Русской мысли" (1888). Затем "Тартарен на Альпах" не
переиздается; даже в Полном собрании сочинений издательства братьев
Пантелеевых напечатаны только "Необычайные приключения" и "Порт-Тараскон".
Лишь в 1927 году в издании "Универсальной библиотеки" был напечатан
сокращенный текст романа, в котором, однако, присутствует "русская линия".
Полный текст был выпущен в 1928 году издательством "Земля и фабрика" под
редакцией М.Зенкевича.
36. Слова песни принадлежат Ф.Мистралю (1830-1914).
37. Тиберий (I в.), Каракалла (III в.) - римские императоры.
38. Намек на предание о римском полководце Гае Марции Кориолане:
недовольный новыми порядками в Риме, он перешел на сторону враждебного
Риму племени вольсков.
39. Вимпер Эдвард (1840-1911) - английский альпинист, исследователь
Гренландии и Анд. Тиндаль Джон (1820-1893) - английский физик, изучавший
альпийские ледники, книгу о которых он выпустил в 1860 году; несколько лет
прожил в хижине на одном из ледников в Швейцарии. Стефан д'Арв - псевдоним
французского географа и этнографа Камиля де Катлена, автора ряда книг о
Южной Франции, Италии и Швейцарии, и том числе "Отчета о научном
восхождении на Монблан в августе 1861 г.".
40. Писарро Франсиско (1475-1541) - один из главарей конкистадоров
(завоевателей Америки), покоривший державу инков в Перу.
41. Ульстер - длинное пальто свободного покроя.
42. Юнгфрау означает по-немецки "Дева".
43. Фен - теплый ветер с гор.
44. Пароход назван в честь полулегендарного героя борьбы за
освобождение Швейцарии от ига Австрии, Арнольда Винкельрида, который в
битве при Земпахе (1386 г.) первым бросился на копья австрийцев.
45. Компания Кука - туристское агентство, основанное в 1832 году
американцем Томасом Куком (1806-1892).
46. Согласно преданию, эти представители подвластных Австрии
швейцарских кантонов Унтервадьд, Ури и Швиц, собравшись в ночь с 7 на 8
ноября 1307 года на поле Рютли, дали клятву освободить свои земли от ига
австрийцев.
47. По преданию, Телль отказался поклониться шляпе Гесслера и за это
был задержан в городе Альтдорфе. Наместник обещал отпустить его, если
Телль - самый меткий стрелок в Швейцарии - собьет стрелой яблоко с головы
своего сына. Теллю удалось это сделать, но он поклялся убить Гесслера
стрелой, которую спрятал на груди. Гесслер заметил это и арестовал Телля,
но по дороге в тюрьму Телль бежал, выпрыгнув из лодки. Вскоре он убил
Гесслера. Это послужило сигналом к восстанию трех кантонов.
48. Драма Шиллера "Вильгельм Телль" (1804).
49. Саксон Грамматик - датский летописец XII века.
50. "Вилькина-сага" - немецкая компиляция, созданная в XIII веке на
основе героических саг исландского эпоса "Эдда".
51. Начиная с XVII века швейцарская гвардия охраняла французских
королей. В 1815 году она была восстановлена, и четыре полка швейцарцев
служили в охране последних Бурбонов - Людовика XVIII и Карла X - вплоть до
Июльской революции 1830 года.
52. То есть через Ла-Манш, между Англией и Францией. Доде намекает на
грубость, которая якобы была свойственна английским туристам во Франции.
53. Т.е. охотник. Святой Губерт считался покровителем охоты.
54. Дюгазон Роза (1755-1821) - знаменитая певица, выступавшая в
Комической опере в Париже. Ее имя передается по наследству актрисам этого
театра, с успехом исполнившим роли, в которых блистала Дюгазон.
55. Верцингеторикс (умер в 46 г. до н.э.) - предводитель восстания
галлов против римлян, разбитый Цезарем и казненный в Риме. Его внешность
нам неизвестна, но на памятнике (1865 г.) скульптор Милле изобразил его
усатым.
56. "Медуза" - французский корабль, потерпевший крушение 2 июля 1817
года по пути в Сенегал. Пассажиры и экипаж пытались спастись на огромном
плоту, на котором они двенадцать дней носились по морю без пищи и воды.
Когда бриг "Аргус" подобрал плот, из ста сорока девяти человек в живых
осталось двенадцать.
57. Двуликий Янус - бот дверей у древних римлян; его изображали с двумя
лицами, обращенными в разные стороны.
58. Никер-бокеры - широкие шаровары до колен.
59. Орифламма - знамя французских королей.
60. Пласид (франц.) - значит "мирный, кроткий". Спиридион - персонаж
одноименного романа Жорж Санд (1839), монах-мыслитель и правдоискатель,
разочаровывающийся в религиозной догме.
61. Ветиверия - сорт сухих духов, представляющ
