Альфонс Доде. Тартарен из Тараскона
страница №6
...этого, Тартарен!- Почему? - с невыразимой кротостью в голосе молвил герой. - Я говорю
правду...
Просто, без малейшей рисовки рассказал он о том, какое впечатление
произвел на него рисунок Доре, воспроизводящий катастрофу в Сервене,
которая так и стоит у него перед глазами. Подобные опасности пугают его, и
вот почему, услыхав про необыкновенного проводника, способного
предотвратить их, он решил вверить свою судьбу Бомпару.
- Вы ведь никогда не были проводником, Гонзаг? - спросил он самым
естественным тоном.
- Как не бывал!.. - с улыбкой ответил Бомпар. - Только я совершал не
все, о чем рассказываю...
- Само собой! - поддержал его Тартарен.
- Выйдем на дорогу, - шепнул Бомпар, - там можно говорить свободнее.
Надвигалась ночь. Теплый, влажный ветер гнал разорванные облака по
небу, где хотя и смутно, но все еще виден был серый пепел дотлевавшего
заката. Приятели шли рядом по направлению к Флюэлену; оба похожие на тени,
они двигались молча, натыкаясь на безгласные тени проголодавшихся
туристов, шедших обратно в отель, - двигались до тех пор, пока дорога не
превратилась в длинный, тянущийся вдоль берега туннель, местами открытый
со стороны озера наподобие террасы.
- Остановимся здесь... - Голос Бомпара гулко, подобно пушечному
выстрелу, прокатился под сводами туннеля.
Они сели на парапет и невольно залюбовались чудесным видом на озеро, к
которому сбегали густо разросшиеся черные ели и буки. Дальше виднелись
более высокие горы, вершины которых тонули во мраке, а за ними еще и еще -
те представляли собой нечто совсем уже неясное, голубоватое, похожее на
облака. Между ними в расселинах залегли едва различимые белые полосы
ледников. И вдруг эти ледники засверкали радужными бликами - желтыми,
зелеными, красными. Гору освещали бенгальским огнем.
Из Флюэлена взлетали ракеты и рассыпались многоцветными звездами,
венецианские фонари мелькали на невидимых лодках, сновавших по озеру, -
оттуда доносились звуки музыки и веселый смех.
Точь-в-точь декорация для феерии, заключенной в рамку геометрически
правильных, холодных гранитных стен туннеля.
- Какая, однако, забавная страна Швейцария!.. - воскликнул Тартарен.
Бомпар расхохотался.
- Какая там Швейцария!.. Во-первых, никакой Швейцарии на самом деле и
нет!
5. Откровенный разговор в туннеле
- Швейцария в настоящее время, господин Тартарен, - а, да что там!.. -
просто обширный курзал, открытый с июня по сентябрь, только и всего,
казино с панорамами, куда люди отовсюду съезжаются развлекаться, и
содержит его богатейшая Компания, у которой миллионов этих самых куры не
клюют, а правление ее находится в Женеве и в Лондоне. Можете себе
представить, сколько потребовалось денег, чтобы взять в аренду, причесать
и приукрасить весь этот край с его озерами, лесами, горами и водопадами,
чтобы просодержать целое войско служащих и статистов, чтобы отстроить на
вершинах гор отели с газом, с телеграфом, с телефоном!..
- А ведь верно, - вспомнив Риги, вслух думает Тартарен.
- Как же не верно!.. А вы еще ничего не видели... Заберитесь подальше -
во всей стране вы не найдете ни единого уголка без эффектов и бутафории,
как за кулисами в оперном театре: водопады, освещенные a giorno [ярким
светом (итал.)], турникеты при входе на ледники, а для подъема - сколько
угодно гидравлических двигателей и фуникулеров. Только ради своих
английских и американских клиентов Компания заботится о том, чтобы
некоторые наиболее известные горы - Юнгфрау, Монах, Финстерааргорн -
казались дикими и опасными, хотя на самом-то деле риска там не больше, чем
в других местах.
- Ну, хорошо, мой друг, а расселины, эти страшные расселины... Если
туда упасть?
- Вы упадете на снег, господин Тартарен, и даже не ушибетесь. Внизу, на
дне расселины, непременно найдутся носильщики, охотники или еще
кто-нибудь; вас поднимут, почистят, отряхнут да еще любезно спросят: "Не
надо ли понести вещи, сударь?.."
- Да что вы мне голову морочите, Гонзаг?
Но Бомпар, придав себе еще больше важности, продолжает:
- Содержание этих расселин составляет один из самых крупных расходов
Компании.
На минуту в туннеле воцаряется молчание, и вокруг тоже все затихает.
Погасают разноцветные огни, не взлетают больше ракеты, и не скользят по
озеру лодки. Но зато восходит луна, и под ее неуловимым голубоватым светом
с врезающимися в него клиньями глубокой тени все становится каким-то
неправдоподобным...
Тартарен не знает, верить или не верить приятелю. Он припоминает все то
необычайное, что ему довелось видеть за эти несколько дней, - восход
солнца на Риги, комедию с Вильгельмом Теллем, - и ему начинает казаться,
что в россказнях Бомпара доля правды есть: ведь в каждом тарасконце
краснобай уживается с простаком.
- А как же все-таки вы объясните, мой друг, страшные катастрофы...
Сервенскую, например?..
- Это произошло шестнадцать лет назад, господин Тартарен, Компании
тогда еще не было.
- Ну, а случай на Веттергорне в прошлом году, когда погибли два
проводника вместе с путешественниками?..
- А, черт подери, да ведь надо же хоть чем-нибудь приманить
альпинистов!.. Англичане не полезут на гору, где никто никогда не сломил
себе шею... Веттергорн с некоторых пор захирел, а после этого
незначительного происшествия сборы немедленно поднялись.
- Ну, а как же два проводника?..
- Целы и невредимы, так же как и путешественники. Проводников только
убрали с глаз долой, полгода продержали за границей... Дорогостоящая
реклама, но Компания достаточно богата, чтобы позволить себе такую
роскошь.
- Послушайте, Гонзаг...
Тартарен встал и положил руку на плечо бывшему буфетчику.
- Ведь вы не желаете мне зла. _Чтэ_? Ну так вот, скажите мне по чистой
совести... Сами знаете, альпинист я неважный.
- Очень даже неважный, что верно, то верно!
- А как вы думаете: могу я все-таки без особого риска попытаться взойти
на Юнгфрау?
- Головой вам ручаюсь, господин Тартарен... Доверьтесь проводнику,
только и всего!
- А если у меня голова закружится?
- Закройте глаза.
- А если я поскользнусь?
- Ну и что ж такого?.. Здесь все как в театре... Все предусмотрено.
Опасности ни малейшей...
- Ах, если б вы все время находились при мне и напоминали мне об
этом!.. Пожалуйста, голубчик, сделайте доброе дело, пойдемте вместе!..
На что бы лучше! Но, увы, до конца сезона Бомпар связан с перуанцами.
Тартарен выразил удивление по поводу того, что Бомпар принял на себя
обязанности посыльного, прислужника.
- Ничего не поделаешь, господин Тартарен!.. Наше дело маленькое...
Компания имеет право распоряжаться нами, как ей заблагорассудится.
И тут Бомпар давай перечислять все свои превращения за три года:
проводник в Оберланде, игрок на альпийском роге, заядлый охотник на серн,
ветеран, служивший еще при Карле X (*51), протестантский пастор,
проповедующий в горах...
- Это еще что такое? - с изумлением спрашивает Тартарен.
- Да, да! - не моргнув глазом, продолжает Бомпар. - Если бы вы
путешествовали по немецкой Швейцарии, то не раз могли бы заметить на
головокружительной высоте пастора, проповедующего под открытым небом со
скалы или с кафедры, которой ему служит неотесанная деревянная колода.
Вокруг него в живописных позах располагаются пастухи, сыровары с кожаными
фуражками в руках, женщины, одетые и убранные так, как принято у них в
кантоне. Вид прелестный: луга, травянистые или же только что скошенные,
потоки, сбегающие с гор на дорогу, стада, позвякивающие тяжелыми
колокольцами на каждом уступе, и все это - э-эх! - все это одна декорация,
все это фигуранты. Но об этом знают только служащие Компании: проводники,
пасторы, посыльные, трактирщики, и в их интересах не разглашать тайны,
иначе можно лишиться клиентов.
Огорошенный альпинист молчит, что всегда является у него признаком
наивысшего потрясения. В глубине души у него еще остаются некоторые
сомнения в достоверности Бомпаровых сведений, но все же он приободряется,
- восхождение на Альпы уже не кажется ему таким страшным, и его беседа с
Бомпаром становится все веселее. Приятели говорят о Тарасконе, о том, что
они оба вытворяли в молодости.
- Кстати о проказах, - вдруг вспоминает Тартарен, - со мной сыграли
славную шутку в "Риги-Кульм"... Представьте себе, нынче утром...
И он рассказывает о письме, приклеенном к зеркалу, особенно подчеркивая
обращение "Чертов француз".
- Ведь это мистификация! _Чтэ_?..
- Не знаю... Может быть...
Бомпару дело все же представляется серьезнее. Он спрашивает, не вышло
ли у Тартарена на Риги с кем-либо истории, не сказал ли он чего-нибудь
лишнего.
- Чего-нибудь лишнего? Да будет вам! С англичанами да с немцами рта не
раскроешь - они немы как рыбы: это у них называется хорошим тоном.
Подумав, Тартарен, однако, вспоминает, что он повздорил - и притом
крупно - с каким-то казаком, неким Ми... Милановым.
- Маниловым, - поправляет Бомпар.
- А вы его знаете?.. По-моему, этот самый Манилов обозлился на меня
из-за русской девушки...
- Да, да, из-за Сони... - озабоченно бурчит Бомпар.
- А вы и ее знаете? Ах, мой друг, это жемчужина, это очаровательная
серенькая куропаточка...
- Соня Васильева... Она выстрелом из револьвера убила на улице
председателя военно-полевого суда генерала Фелянина, который приговорил ее
брата к пожизненной каторге.
Соня - убийца! Этот ребенок, эта блондиночка... Тартарену не верится.
Но Бомпар приводит неопровержимые доказательства, описывает во всех
подробностях это громкое дело. Вот уже два года, как Соня живет в Цюрихе,
где поселился потом ее чахоточный брат Борис, бежавший из Сибири. Все лето
она заставляет его дышать чистым горным воздухом. Бомпар часто встречал их
в кругу друзей, таких же, как они, заговорщиков, эмигрантов. Васильевы,
люди очень неглупые, очень энергичные, все еще довольно состоятельные,
возглавляют партию нигилистов вкупе с Болибиным, который убил шефа
жандармов, и Маниловым, который в прошлом году устроил взрыв в Зимнем
дворце.
- А, прах их побери! - восклицает Тартарен. - Приятные, однако, соседи
были у меня в "Риги"!
Да, но это еще только цветочки. Бомпар не сомневается, что пресловутая
записка исходила от этих молодых людей. Знает он все их нигилистические
фокусы! Царь каждое утро находит подобные предостережения у себя в
кабинете или под салфеткой...
- Но к чему все эти угрозы? - бледнея, говорит Тартарен. - Что я им
сделал?
Бомпар полагает, что они приняли его за шпиона.
- Меня? За шпиона?
- Ну да!
Во всех нигилистических центрах - в Цюрихе, Лозанне, Женеве - русское
правительство содержит многочисленную тайную агентуру и тратит на это
большие деньги. Совсем недавно оно подговорило бывшего начальника
французской полиции и человек десять корсиканцев под разными личинами
следить и наблюдать за русскими изгнанниками с тем, чтобы в конце концов
схватить их. А ведь тарасконского альпиниста с его очками и с его
выговором не мудрено принять за соглядатая.
- Черт побери! Теперь мне понятно... - бормочет Тартарен. - По пятам за
ними всюду ходит проклятый итальянский тенор... Это, конечно, сыщик... А
мне-то что же все-таки делать?
- Самое главное - старайтесь не попадаться им на глаза, они же вас
предупредили.
- А, пошли они с их предупреждением!.. Первому, кто ко мне приблизится,
я размозжу голову вот этим самым ледорубом.
И глаза тарасконца сверкнули во мраке туннеля. Но на Бомпара это не
действует успокоительно: он знает, как ужасна ненависть нигилистов,
ненависть, которая расставляет ловушки, ведет подкопы, взрывает. Тут
недостаточно быть таким молодцом, каков наш тарасконский президент, -
отныне будь начеку: осмотри кровать в гостинице, прежде чем лечь, осмотри
стул, прежде чем сесть, осмотри борт на пароходе, ибо он может неожиданно
подломиться - и ты ушел на дно. А кушанья, а стаканы, вымазанные невидимым
ядом!
- Бойтесь киршвассера, которого вам нальют в вашу флягу, парного
молока, которое вам принесет пастух. _Они_ ни перед чем не
останавливаются, уверяю вас!
- Как же теперь быть? Я пропал! - упавшим голосом говорит Тартарен и,
схватив своего приятеля за руку, умоляет: - Посоветуйте мне, Гонзаг!
После минутного раздумья Бомпар намечает план. Выехать завтра чуть
свет, переехать озеро, перебраться через Брюннигский перевал и заночевать
в Интерлакене. На следующий день - Гриндельвальд и Малая Шейдек. Еще через
день - Юнгфрау! А затем, не теряя ни минуты, скорей, скорей в Тараскон!
- Завтра же еду, Гонзаг... - решительно заявляет наш герой, устремив
полный ужаса взор к таинственному горизонту, окутанному непроглядным
ночным мраком, и к холодно поблескивающей озерной глади, под которой так и
чудятся ему всевозможные козни...
6. Брюннигский перевал. Тартарен попадает в лапы к нигилистам.
Исчезновение итальянского тенора и авиньонской веревки.
Новые подвиги стрелка по фуражкам. Бах! Бах!
- _Сатитесь!.. Сатитесь ше!_
- Куда же я, черт побери, сяду? Все места заняты! Меня никуда не
пускают...
Это происходило в самом конце Озера четырех кантонов, на Альпнахском
берегу, сыром, болотистом, как дельта; почтовые экипажи собираются тут
целыми обозами, берут пассажиров, сходящих с пароходов, и переправляют их
через Брюнниг.
С утра зарядил мелкий дождь - каждая его капля была не больше острия
иголки. Добрый Тартарен, связанный по рукам и ногам своим снаряжением,
толкаемый почтовыми и таможенными чиновниками, громоздкий, шумный, точно
музыкальный клоун на ярмарке, каждое движение которого заставляет звучать
то треугольник, то барабан, то бубен, то цимбалы, бегал от экипажа к
экипажу. У всех дверок его встречал один и тот же вопль ужаса, одно и то
же недовольное, ворчливое: "ПолнО!" - произносимое на всех языках, и
каждый пассажир считал своим долгом расставить пошире локти, чтобы занять
побольше места и не пустить такого опасного, такого громыхающего соседа.
Несчастный потел, пыхтел, кричал: "А, черт вас всех дери!" - и отчаянно
размахивал руками в ответ на возгласы нетерпения, которые неслись из всех
дилижансов: "Пошел!", "All right!", "Andiamo!", "Vorwarts!" [Отлично!
(англ.) Поехали! (итал.) Вперед! (нем.)]. Лошади бились, кучера ругались.
Под конец вмешался почтальон, краснорожий верзила в мундире и плоской
фуражке: он распахнул дверцу полузакрытого ландо, впихнул туда Тартарена,
как тюк, и, застыв в величественной позе возле крыла экипажа, протянул
руку за Trinkgeld [чаевыми (нем.)].
Униженный, возмущенный своими соседями, которые встретили его manu
militari [здесь: враждебно (лат.)], Тартарен, сделав вид, что не замечает
их, засунул портмоне поглубже в карман и поставил ледоруб рядом с собой, и
все это он делал в сердцах, все это выходило у него нарочито грубо, -
можно было подумать, что он сошел с парохода, курсирующего между Дувром и
Кале (*52).
- Здравствуйте!.. - вдруг послышался знакомый нежный голос.
Тартарен вскинул глаза и замер от ужаса: он увидел перед собой
хорошенькое розовое личико Сони, сидевшей напротив, под поднятым верхом,
рядом с высоким молодым человеком, столь плотно закутанным в пледы и
одеяла, что виден был только его мертвенно-бледный лоб, на который свисали
пряди волос, такие же тоненькие и золотистые, как дужки его очков, очков
для близоруких; вне всякого сомнения, это был ее брат. С ними ехал еще
один человек, которого Тартарен узнал сразу, - Манилов, тот самый, что
взрывал Зимний дворец.
Соня, Манилов... Ну, значит, мышеловка!
Вот где они приведут в исполнение свою угрозу! На Брюннигском крутом
перевале, где с обеих сторон пропасти. И тут наш герой, озаренный
внезапным страхом, раскрывшим ему всю глубину опасности, мгновенно
представил себе, как он лежит на каменистом дне пропасти, как он повисает
на самой вершине дуба. Бежать? Но как и куда? Экипажи тронулись, вот они
уже мчатся в ряд под звуки рожка, стайки мальчишек суют в дверцы букетики
эдельвейсов. Обезумевший Тартарен решил было, не дожидаясь покушения,
напасть самому и раскроить альпенштоком череп сидевшему рядом с ним
казаку, но, поразмыслив, счел за благо воздержаться. Всего вероятнее, эти
люди попытаются напасть на него позднее, в местах безлюдных, а до тех пор
он еще, пожалуй, успеет дать тягу. Да и потом, никаких проявлений
недоброжелательства с их стороны больше не замечалось. Соня ласково
улыбалась ему своими красивыми бирюзовыми глазами, высокий бледный молодой
человек смотрел на него с любопытством, а Манилов, явно смягчившись,
любезно подвинулся, чтобы Тартарену было куда положить мешок. Может быть,
они поняли свою ошибку, прочитав в "Риги-Кульм", в книге для приезжающих,
славное имя Тартарена?.. Решив окончательно в этом удостовериться, он
заговорил непринужденно и благожелательно:
- Какая приятная встреча, молодые люди!.. Но только позвольте мне
наконец представиться... Вы же не знаете, кто я, а я-то отлично знаю, кто
вы.
- Тсс! - приставив к губам пальчик, обтянутый шведской перчаткой,
произнесла улыбающаяся Соня и показала на козлы: рядом с кучером сидели
под одним зонтом тенор в манжетах и еще один русский юноша; оба смеялись и
разговаривали друг с другом по-итальянски.
В выборе между агентом полиции и нигилистами Тартарен не колебался.
- А вы хоть знаете, что это за человек? - спросил он шепотом, приблизив
свое лицо к свежему личику Сони, а она в ответ моргнула ему, и ясные ее
глаза вдруг стали строгими и суровыми.
Герой вздрогнул, но так, как вздрагивают в театре: он испытывал то
блаженное состояние, когда по телу у вас бегают мурашки и вы поудобнее
усаживаетесь в кресле, чтобы еще внимательнее следить за крайне запутанной
интригой. Его лично это уже не касалось, наконец-то рассеялись мучительные
ночные страхи, отравившие то удовольствие, которое ему всегда доставляло
по утрам кофе по-швейцарски, кофе с маслом и с медом, и вынуждавшие его
держаться на пароходе как можно дальше от борта, и теперь он дышал полной
грудью и находил, что жизнь прекрасна, а что эта русская девушка в
дорожной шапочке, в фуфайке, доходившей ей чуть не до самого подбородка,
обтягивавшей руки и обрисовывавшей ее еще слишком тоненькую, но
безукоризненно изящную фигурку, неотразимо очаровательна. И какое же она
еще дитя! Все у нее детское: и этот чистый смех, и пушок на щеках, и та
милая грация, с какою она укрывает пледом ноги своему брату: "Как ты себя
чувствуешь?.. Тебе не холодно?" Ну кто поверит, что этой маленькой
худенькой ручке в замшевой перчатке хватило сил и духу убить человека!
Спутники ее теперь тоже не кажутся ему столь кровожадными, как прежде.
Они смеются от души, только у больного смех превращается в сдержанную,
страдальческую улыбку, застывающую на его бескровных губах, а шумнее всех
смеется Манилов: совсем еще юный, несмотря на свою клочковатую бороду, он
резвится, как школьник на каникулах, временами на него нападает буйная
веселость.
Третий спутник, по фамилии Болибин, беседовавший на козлах с
итальянцем, тоже веселился напропалую; он поминутно оборачивался, чтобы
перевести рассказы мнимого певца о его успехах в петербургской опере, о
его победах, о том, как по окончании гастролей поклонницы преподнесли ему
запонки, на которых выгравированы три ноты: la, do, re, то есть l'adore
[обожаемый (франц.)]. Этот каламбур, без конца повторявшийся в ландо,
развеселил всех, а тенор еще пуще заважничал и все покручивал ус, с таким
дурацки победоносным видом поглядывая на Соню, что Тартарен невольно
усомнился: да полно, уж не самые ли обыкновенные перед ним туристы и не
самый ли это настоящий тенор?
Экипажи между тем мчались во весь опор, проезжали мосты, огибали
озерца, катились мимо цветущих лугов, мимо прекрасных, омытых дождем и
безлюдных садов; был воскресный день, и попадавшиеся навстречу крестьяне
шли в праздничных одеждах, а женщины все были с длинными косами и все до
одной надели на себя серебряные цепочки. Дорога, змеясь, начала
подниматься в гору, между буковой и дубовой рощей. Слева с каждым
поворотом все шире и все пленительнее открывался вид на реки и долины, где
белели колокольни церквей, а вдали сверкала под лучами невидимого солнца
снежная вершина Финстерааргорна.
Вскоре пошли места дикие и унылые. С одной стороны - глубокая тень,
вкривь и вкось растущие по отлогому склону деревья, в чаще которых рокочет
вспененный поток; справа - нависшая над дорогой громадная скала,
ощетинившаяся ветками, торчащими из расселин.
В ландо никто уже не смеялся. Все, запрокинув головы, пытались
разглядеть, где же кончается это гранитное ущелье.
- Ни дать ни взять леса Атласа!.. Ну, точь-в точь!.. - с важностью
сказал Тартарен, но, видя, что на него никто не обращает внимания,
добавил: - Вот только рычания львов не хватает.
- А вы слышали, как рычат львы? - спросила Соня.
Он да не слышал!..
- Я Тартарен из Тараскона, сударыня... - с мягкой и снисходительной
улыбкой заявил Тартарен.
Экие варвары! Что Тартарен, что какой-нибудь там Дюпон - это им
решительно все равно. Они даже имени такого никогда не слыхали.
Однако он не обиделся и на вопрос девушки, было ли ему страшно, когда
рычали львы, ответил:
- Нет, сударыня... Мой верблюд дрожал подо мной, как в лихорадке, а я
осматривал курки так же спокойно, словно передо мной было стадо коров...
На расстоянии это примерно звучит так... Вот!..
Чтобы дать Соне точное представление о том, как рычит лев, он самым
густым своим басом издал грозное: "Р-р-р!.." - и, отраженное скалой, оно
потом еще усилилось и раскатилось. Лошади взвились на дыбы. Во всех
экипажах пассажиры в ужасе повскакали с мест, силясь понять, что же
произошло, доискиваясь причины переполоха, а так как верх ландо был
приподнят, то они сейчас же узнали альпиниста по его шлему и по его
неумещающейся амуниции.
- Да что же это за скотина! - повторяли они.
А он, сохраняя полнейшее хладнокровие, продолжал подробно объяснять,
как нужно нападать на льва, как нужно его добивать и снимать с него шкуру,
как он приделал к своему карабину бриллиантовую мушку, чтобы вернее
целиться ночью. Девушка, наклонившись к нему, слушала его очень
внимательно, и ноздри ее чуть вздрагивали.
- Говорят, Бомбонель все еще охотится. Вы с ним знакомы? - спросил ее
брат.
- Да, - без особого восторга ответил Тартарен. - Он недурной охотник...
Но у нас есть и получше.
Тонкий намек!
- Понятное дело, охота на крупных хищников сопряжена с сильными
волнениями, - меланхолически продолжал он. - И когда их нет, то в душе
образуется пустота, а чем ее заполнить - не знаешь.
Манилов понимал по-французски, хотя и не говорил; он слушал Тартарена с
таким напряженным вниманием, что его мужицкий лоб прорезала крупная
морщина, похожая скорее на рубец, потом засмеялся и что-то сказал своим
друзьям.
- Манилов утверждает, что вы наш собрат, - пояснила Тартарену Соня. -
Мы, как и вы, охотимся на крупных хищников.
- Ну да, правильно... На волков, на белых медведей.
- Да, на волков, на белых медведей и на других вредных животных.
Тут снова раздался смех, шумный, долго не смолкавший, но на сей раз
язвительный и злобный, смех, обнажавший зубы и показывавший Тартарену, в
каком дурном и опасном обществе он путешествует.
Экипаж неожиданно остановился. Подъем делался круче, и дорога в этом
месте описывала большой круг вплоть до верхней точки Брюннигского
перевала, куда, если двинуться прямиком по откосу, чудесной буковой рощей,
можно дойти минут за двадцать. После утреннего дождя везде было скользко и
мокро, но пассажиры, воспользовавшись прояснением, почти все вышли из
экипажей и двинулись гуськом по узкой тропинке для санок.
Из ландо, в котором сидел Тартарен - а оно ехало позади всех, - мужчины
вышли. Соне показалось, что уж очень грязно, и она предпочла остаться;
когда же альпинист, слегка замешкавшись из-за своего снаряжения, стал
после всех вылезать из ландо, она сказала ему вполголоса:
- Останьтесь со мной за компанию!..
При этом у нее был такой лукавый вид, что воображению бедного
Тартарена, потрясенного до глубины души, тотчас представился прелестный,
хотя и неправдоподобный роман, и его старое сердце учащенно забилось.
Однако его постигло разочарование: девушка, высунувшись из ландо, с
тревогой следила за Болибиным и итальянцем, о чем-то оживленно
беседовавшими на самом краю санной тропинки, меж тем как Манилов и Борис
уже стали по ней взбираться.
Мнимый тенор, видимо, колебался. Он инстинктивно чувствовал, что ему
опасно оставаться одному в обществе этих трех мужчин. Наконец он решился,
и Соня долго смотрела ему вслед, водя по своей пухлой щечке букетом
лиловых цикламенов, этих горных фиалок, темные листья которых оттеняют
яркость цветка.
Лошади шли шагом, кучер слез с козел и шел впереди со своими
товарищами, все пятнадцать экипажей, наезжавших один на другой из-за
крутизны подъема, двигались порожняком, в полной тишине. Тартарен, крайне
взволнованный, предчувствуя что-то недоброе, не смел поднять глаза на свою
соседку, - он боялся, что из-за одного какого-нибудь слова или взгляда
станет если не главным, то, во всяком случае, второстепенным действующим
лицом драмы, которая, казалось ему, должна вот-вот разыграться. Но Соня не
обращала на него внимания, взгляд у нее был отсутствующий, и она все еще
рассеянно гладила фиалками свою покрытую легким пушком щеку.
- Итак, - заговорила она после долгого молчания, - теперь вы знаете,
кто мы, я и мои друзья... Что же вы о нас думаете? Что думают о нас
французы?
Тартарен то краснел, то бледнел. Он боялся каким-нибудь неосторожным
словом вооружить против себя столь мстительных людей. А с другой стороны,
как можно вступать в союз с убийцами? Поэтому он заговорил иносказательно:
- Сударыня! Вот вы мне только что заявили; охотники на гидр и на чудищ,
на деспотов и на хищников - это-де собратья. Я же вам на это отвечу, как
ответил бы член братства святого Губерта... (*53) Я лично держусь того
мнения, что и против диких зверей надлежит пользоваться лишь узаконенным
оружием... Жюль Жерар, наш знаменитый охотник на львов, применял разрывные
пули... Я этого не одобряю, я никогда так не поступал... На льва и на
пантеру я хаживал с добрым двуствольным карабином, становился прямо против
зверя, и - бах! бах! - по пуле в каждом глазу.
- В каждом глазу!.. - воскликнула Соня.
- Я ни разу не промахнулся.
Он глубоко верил в то, что говорил.
Девушка посмотрела на него с наивным восторгом и вслух подумала:
- Лучше всего действовать наверняка.
Внезапно захрустели ветки, наверху зашевелился кустарник, кем-то
раздвигаемый так быстро и ловко, что Тартарен, у которого все мысли были
заняты охотничьими приключениями, тотчас вообразил, будто он в Заккаре
караулит зверя. С обрыва бесшумно спрыгнул Манилов и очутился возле самого
экипажа. На его исцарапанном колючками лице сверкали маленькие глазки,
окруженные сетью морщин, с бороды и всклокоченных волос стекала вода,
которой его обрызгал кустарник. Тяжело дыша, ухватившись короткими,
толстыми, волосатыми руками за ручку дверцы, он сказал что-то по-русски
Соне, и та живо обратилась к Тартарену:
- Веревку!.. Скорей!..
- Ве-веревку?.. - пролепетал герой.
- Скорей, скорей!.. Вам ее вернут.
Без дальних слов она своими изящными пальчиками, затянутыми в перчатки,
помогла ему отцепить знаменитую веревку, изготовленную в Авиньоне.
Манилов, радостно захрюкав, схватил всю связку и с гибкостью дикой кошки в
три прыжка скрылся в чаще кустарника.
- Что там такое?.. Что они затевают?.. У него такой свирепый вид... -
бормотал Тартарен, не решаясь прямо высказать свою мысль.
Манилов - и свирепость! Ах, как плохо он его знает! Лучше, мягче,
отзывчивее человека в целом свете не сыщешь. И тут Соня, глядя на
Тартарена своими ясными синими глазами, рассказала один эпизод, по ее
мнению, характерный для этой исключительной натуры: однажды ее друг,
выполняя опасное поручение Революционного комитета, вскочил в сани, в
которых он должен был мчаться от погони, и сейчас же пригрозил кучеру, что
выпрыгнет из саней, если тот будет бить и погонять лошадь, а между тем от
быстроты ее бега зависело его спасение.
Тартарен нашел, что это черта истинно античная. Затем, подумав о том,
сколько людей пострадало из-за Манилова, неповинного в этих жертвах, как
неповинны бывают в своих жертвах землетрясение или вулкан, из-за Манилова,
который вместе с тем не мог допустить, чтобы в его присутствии мучили
животное, альпинист по простоте душевной спросил девушку:
- А что, при взрыве в Зимнем дворце много погибло народу?
- Очень много, - печально ответила Соня. - А тот человек, которого
нужно было уничтожить, уцелел.
И тут она с сокрушенным видом умолкла. Она опустила голову, ее длинные
золотистые ресницы касались бледно-розовых щек - в эту минуту она была
как-то особенно хороша. Плененный красотою молодости, той свежестью, какой
дышала эта странная девочка, Тартарен пожалел, что навел Соню на грустные
мысли.
- Борьба, которую мы ведем, наверно, кажется вам жестокой,
бесчеловечной?
Она произнесла эти слова, наклонившись к нему, лаская его своим
дыханием и взглядом. И герой наш заколебался...
- Если народ угнетают, если народ душат и необходимо его освободить, то
всякое оружие хорошо и законно, ведь правда?..
- Разумеется, разумеется...
По мере того как Тартарен отступал, девушка становилась все
настойчивее:
- Вы мне говорили о том, что надо чем-то заполнить душевную пустоту. Не
кажется ли вам, что гораздо благороднее и интереснее пожертвовать своей
жизнью ради великого дела, чем рисковать ею ради того, чтобы убить льва
или взлезть на ледник?
- В самом деле... - увлекшись и совсем потеряв голову, пробормотал
Тартарен, снедаемый бешеным, неодолимым желанием поцеловать маленькую
горячую руку, которую Соня для большей убедительности положила ему на
плечо совершенно так же, как ночью на "Риги-Кульм", когда он нашел ее
туфлю. Наконец он не выдержал и взял эту руку, которую облегала перчатка,
в свои. - Послушайте, Соня, - заговорил он своим добродушным басом, в
котором теперь звучали отеческие и интимные нотки, - послушайте, Соня...
Его прервала неожиданная остановка ландо. То была вершина Брюннигского
перевала. Пассажиры и кучера спешили к экипажам - всем хотелось наверстать
время и как можно скорее добраться до ближайшего селения, где предстояло
позавтракать и переменить лошадей. Трое русских заняли свои места, место
итальянца пустовало.
- Он сел в один из передних экипажей, - ответил на вопрос кучера Борис
и обратился к Тартарену, который был явно встревожен: - Надо будет взять у
него вашу веревку. Он унес ее с собой.
Тут в ландо снова раздался хохот, а храбрый Тартарен по-прежнему
пребывал в мучительном неведении; он не знал, чему же верить и что же
думать об этих убийцах, которые так веселятся и у которых такой невинный
вид. Укутывая больного плащами и пледами, так как теперь от быстрой езды
стало еще холоднее, Соня переводила на русский язык свой разговор с
Тартареном; особенно мило выходило у нее это: "Бах! Бах!", - которое
спутники потом повторяли за ней, восхищаясь героем, и только Манилов
недоверчиво покачивал головой.
Станция!
Посреди большого села на площади стоит старый трактир с прогнившим
деревянным балконом и с проржавленной вывеской. Здесь останавливается
вереница экипажей, и, пока выпрягают лошадей, проголодавшиеся
путешественники стремглав несутся к трактиру и набиваются в выкрашенную
зеленой краской и пахнущую сыростью залу на втором этаже, где стол бывает
накрыт не больше чем на двадцать персон. А наехало шестьдесят, и вот
отчего минут пять продолжается невообразимая толкотня, раздаются крики,
вокруг соусников идет яростная перебранка между рисолюбами и черносливцами
- к великому ужасу хозяина, который, хотя почтовые дилижансы всегда
прибывают вовремя и пора бы, кажется, к этому привыкнуть, сам уже сбился с
ног и загонял служанок, а служанки тоже всегда мечутся как угорелые, им
вся эта сутолока на руку: можно подавать только половину блюд,
обозначенных на карте, можно давать какую угодно сдачу, так, чтобы
швейцарские беленькие су сходили за пятьдесят сантимов.
Соне эта бестолочь надоела.
- Не позавтракать ли нам в экипаже?.. - предлагает она.
Молодые люди сами идут раздобывать кушанья; прислуге не до них. Манилов
возвращается, потрясая холодной бараньей ножкой. Болибин несет хлеб и
сосиски, однако наилучшим провиантмейстером оказался Тартарен. Собственно
говоря, ему представлялся удобный случай, воспользовавшись суматохой,
улизнуть от своих спутников или, во всяком случае, разузнать про
итальянца, но он об этом и не подумал - теперь его занимает одна мысль:
как он будет завтракать с "малюткой" и как он покажет Манилову и другим,
на что способен расторопный тарасконец.
Когда он, храня сосредоточенный и важный вид, сходит с крыльца, держа в
своих могучих руках большой поднос с тарелками, салфетками, изысканными
кушаньями и швейцарским шампанским с золотой головкой, Соня хлопает в
ладоши и выражает ему свое восхищение:
- Как же это вам удалось?
- Сам не знаю... Так как-то!.. Мы, тарасконцы, народ дошлый.
О, блаженные минуты! На всю жизнь запомнится нашему герою этот милый
завтрак почти что на Сониных коленях, - завтрак, фоном которому служит
опереточная декорация: сельская площадь, деревья, рассаженные в шахматном
порядке, а под их сенью поблескивают позолота и шелк прогуливающихся
парами, разряженных, как куклы, швейцарок.
Какой вкусный хлеб, какие сочные сосиски! Само небо словно улыбается
сотрапезникам, - оно такое приветливое, доброе, неяркое! Дождь, конечно,
идет, но чуть-чуть, и моросит-то он, кажется, только для того, чтобы
разбавить швейцарское шампанское, небезопасное для головы южанина.
Подле веранды пристроился тирольский квартет: два великана и два
карлика в тяжелых и ярких лохмотьях, словно оставшихся у них от распродажи
прогоревшего ярмарочного балагана, орут что есть мочи, и голоса их
сливаются со звоном тарелок и стаканов. Они уродливы, глупы,
неповоротливы, их тощие шеи вытягиваются от напряжения. Но Тартарен в
восторге, - к великому изумлению сельчан, обступивших распряженное ландо,
он швыряет певцам пригоршнями мелочь.
- _Та страствует Вранция_! - слышится чей-то дрожащий голос.
Из толпы выходит высокий старик в каком-то необыкновенном голубом
мундире с серебряными пуговицами и фалдами до пят, в гигантском кивере,
похожем на кадку для кислой капусты, и под тяжестью этого кивера с высоким
султаном старик идет, балансируя руками, точно канатный плясун.
- _Старий зольтат... королевской квартии. Карль Тесьятий_...
А тарасконец, в чьей памяти еще живы рассказы Бомпара, хохочет,
подмигивает старику и говорит вполголоса:
- Слыхали мы это, старина...
Но все же дает ему серебряную монету и наливает полный стакан вина;
старик берет его и тоже подмигивает и смеется, хотя сам не знает чему.
Затем, вынув из угла рта огромную фарфоровую трубку, поднимает стакан и
пьет "за успехи Компании", и это окончательно утверждает Тартарена в
мысли, что перед ним сослуживец Бомпара.
Э, да не все ли равно, за что пить!
Стоя в ландо, Тартарен высоко поднимает стакан и со слезами на глазах
громогласно провозглашает тост сперва "за Францию, за родину...", потом за
гостеприимную Швейцарию и говорит, что он счастлив отдать ей должное и во
всеуслышание выразить благодарность за радушный прием, оказываемый ею всем
побежденным, всем изгнанникам. Затем обращается к своим спутникам и,
понизив голос, желает им поскорее вернуться домой, свидеться с дорогими
родителями, с верными друзьями, желает им отличиться на славном поприще,
желает скорейшего окончания междоусобицы, - нельзя же, мол, так мучиться
всю жизнь!
Пока он произносит тост, глаза Сониного брата насмешливо и холодно
улыбаются за дымчатыми стеклами очков. Манилов вытянул шею, сдвинул свои
насупленные брови, и на лице у него написано: скоро ли этот толстый барин
перестанет болтать? А Болибин, похожий на маленькую уродливую обезьянку,
вскарабкавшуюся на плечи к тарасконцу, сидит на козлах и строит рожи,
отчего его измятое, желтое, как у татарина, лицо становится еще смешнее.
Одна только Соня слушает Тартарена вполне серьезно, силясь понять, что
же это за странный тип. Думает ли он о том, что говорит? Соответствуют ли
истине его рассказы о себе? Сумасшедший ли он, комедиант или просто
болтун, как уверяет Манилов, у которого слово с делом не расходится и в
устах которого определение "болтун" приобретает особенно обидный смысл?
Разгадка близка. Провозгласив тост, Тартарен садится, но тут вдруг
раздается выстрел, за ним другой, третий, где-то совсем близко, и герой
наш в сильном волнении вскакивает, навастривает уши, встревоженно нюхает
воздух.
- Кто стрелял?.. Где это?.. Что случилось?..
Этот фантазер мысленно сочиняет целую драму: вооруженное нападение на
экипажи, удобный случай защитить жизнь и честь прелестной девушки. Да нет,
выстрелы гремели просто-напросто в Stand'e [балагане (нем.)], где сельская
молодежь каждое воскресенье стреляет по мишеням. Лошадей еще не запрягли,
и Тартарен, как ни в чем не бывало, предлагает спутникам пойти посмотреть
стрельбище. У него свои соображения, у Сони, согласившейся с ним пойти,
свои. Предводительствуемые старым королевским гвардейцем, качающимся из
стороны в сторону под своим громадным кивером, они переходят площадь, за
ними следует толпа любопытных.
Этот крытый соломой "штанд" на четырехугольных столбах из
свежеоструганной ели напоминает наш самый что ни на есть деревенский
ярмарочный тир, с тою лишь разницей, что сюда любители приходят со своим
оружием - шомполками старой системы и что стрелки они довольно меткие.
Сложив руки на груди, Тартарен оценивает выстрелы, громко делает
замечания, дает советы, но сам не стреляет. Русские наблюдают за ним и
подают друг другу знаки.
- Бах!.. Бах!.. - передразнивает его повадку и его тарасконский акцент
Болибин.
Тартарен оборачивается, он покраснел, внутри у него все кипит.
- За мной дело не станет, молодой _челвэк_... Бах-бах так бах-бах...
Сколько вам будет угодно!
Зарядить старый двуствольный карабин, который, по всей вероятности,
служил не одному поколению охотников на серн, недолго: бах!.. бах!.. - и
готово дело. Обе пули попадают куда нужно. Со всех сторон восторженные
крики. Соня торжествует, Болибин уже не смеется.
- Это еще что, - говорит Тартарен, - вот я вам сейчас покажу...
"Штанда" ему уже недостаточно, он ищет цель, он должен что-нибудь
сокрушить, толпа в ужасе шарахается от этого небывалого альпиниста,
коренастого, свирепого, с карабином в руке, заявляющего старому
королевскому гвардейцу, что он сейчас на расстоянии пятидесяти шагов
разобьет у него в зубах трубку. Старик с дикими воплями скрывается в
толпе, и только его султан дрожит мелкой дрожью над головами теснящихся
сельчан. Однако Тартарену непременно надо всадить во что-нибудь пулю.
- А ну-ка, прах его возьми, по-тарасконски!..
И с этими словами матерый стрелок по фуражкам изо всех сил напрягает
свои двойные мускулы, подбрасывает головной убор, бьет по нему влет и
пробивает.
- Браво! - кричит Соня и просовывает в дырочку, проделанную пулей в
суконной фуражке, букет горных фиалок, которым она еще недавно поглаживала
себе щеку.
С этим прелестным трофеем Тартарен садится в ландо. Гудит рожок,
экипажи трогаются, лошади мчатся во весь дух по так называемому
Бриенцскому спуску - по прекрасной дороге, пробитой в скалах в виде
карниза и отделенной от пропасти глубиной больше чем в тысячу футов всего
лишь тумбочками, стоящими в двух метрах одна от другой. Но Тартарен уже не
замечает опасности и не наслаждается окрестными видами, не смотрит на
Мейрингенскую долину, над которой вьется светлый пар, на реку с ровными
берегами, на озеро, на селения, лепящиеся одно к другому вдали, на горы,
заслоняющие горизонт, на ледники, которые порой сливаются с облаками и при
каждом повороте переставляются вокруг дороги, как декорация: то удаляются,
то открываются взору.
Преисполненный нежных чувств, герой наш любуется прелестной малюткой,
сидящей напротив него, и думает, что слава - это лишь призрак счастья, что
грустно доживать век одинокому в своем величии, как Моисей, что этот
хрупкий северный цветок, пересаженный в тарасконский садик, оживил бы
однообразную жизнь его владельца и что цветок этот несравненно прекраснее
и благоуханнее вечнозеленого баобаба, arbos'a gigantea в горшочке. А Соня
смотрит на Тартарена своими детскими глазами, хмурит свой высокий,
задумчивый и упрямый лоб и о чем-то мечтает. Но кто может угадать, о чем
мечтают девушки?
7. Тарасконские вечера. Где он? Недоумение. Цикады на Городском
кругу зовут Тартарена домой. Муки тарасконского страстотерпца.
Клуб альпинцев. Что произошло в аптеке. Ко мне, Безюке!
- Вам письмо, господин Безюке!.. Из Швейцарии, да!.. Из Швейцарии! - на
склоне дня весело кричал почтальон, быстрым шагом направляясь к аптекарю с
противоположного конца Малой площади и размахивая чем-то в воздухе.
Безюке, сидевший в одной жилетке возле своего дома и дышавший свежим
воздухом, вскочил, выхватил из рук почтальона письмо и унес в свое
святилище, насквозь пропитанное смешанным запахом эликсиров и сушеных
трав, но не распечатал до тех пор, пока не ушел почтальон, которого он в
награду за добрую весть угостил и подкрепил стаканчиком чудного
мертвецкого сиропа.
Целых две недели ждал Безюке этого письма из Швейцарии, целых две
недели он изнывал от нетерпения! Наконец-то оно пришло! И как только
Безюке увидел мелкий, убористый, но твердый почерк на конверте, увидел
название почтовой конторы "Интерлакен" и большой фиолетовый штемпель
"Отель Юнгфрау, содержатель Мейер", из глаз у него брызнули слезы, а его
усищи, как у берберийского корсара, задрожали, и сквозь них просочился
легкий добродушно-ребячий посвист.
"Конфиденциально. Прочитав, уничтожить".
Слова эти, выведенные огромными буквами в начале страницы, этот
телеграфно-аптекарский стиль (что-то вроде: "Наружное. Перед употреблением
взбалтывать") так взволновали аптекаря, что он стал читать письмо вслух
таким голосом, каким говорят в бреду:
"Со мной случилось нечто ужасное..."
Но в соседней комнате его могла услышать г-жа Безюке, дремавшая после
ужина, мог услышать и ученик, мерными ударами пестика что-то толокший в
лаборатории. Понизив голос, Безюке несколько раз прочитал письмо, и лицо
его покрылось смертельной бледностью, а волосы в буквальном смысле слова
встали дыбом. Он оглянулся по сторонам - трах!.. трах!.. - письмо в мелкие
клочья и скорей в корзину! Да, но ведь обрывки могут найти и сложить.
Безюке лезет за ними под стол, но в эту минуту его окликает старчески
дрожащий голос:
- Э, Фердинанд, это ты?
- Я, маменька... - отвечает несчастный корсар и от ужаса всем своим
мощным телом застывает на четвереньках под столом.
- Что ты там делаешь, сокровище мое?
- Что делаю?.. М-м... Готовлю глазные капли для мадемуазель Турнатуар.
Маменька вновь погружается в дремоту, а пестик ученика, на минуту
притихший, возобновляет свои медлительные удары и, подобно ходу маятника,
убаюкивает и дом и Малую площадь, сомлевшие в духоте летнего вечера. А
Безюке ходит большими шагами перед аптекой, и лицо его то розовеет, то
зеленеет, в зависимости от того, мимо какого шара лежит сейчас его путь.
Он размахивает руками, бормочет бессвязные слова: "Несчастный... погиб...
роковая любовь... Как его вызволить?" - но, несмотря на расстройство
чувств, он все же провожает веселым свистом драгун, которые, возвращаясь с
ученья, исчезают под сенью платанов Городского круга.
- А, здравствуйте, Безюке!.. - окликает его вынырнувшая из
пепельно-серого сумрака чья-то спешащая тень.
- Куда это вы, Пегулад?
- Да в Клуб, куда же еще!.. На вечернее заседание... Насчет Тартарена и
насчет выборов президента... Вам тоже надо пойти.
- Ну да, ну да, я приду!.. - отвечает аптекарь, которого внезапно
озаряет гениальная мысль.
Он возвращается домой, надевает сюртук и ощупывает карманы, чтобы
удостовериться, здесь ли ключ от входной двери и американский кастет, без
которого ни один тарасконец не отважится выйти на улицу после того, как
пробили зорю. Потом зовет: "Паскалон!.. Паскалон!.." - зовет тихонько,
чтобы не разбудить старушку.
С восторженной душой фанатика, с низким лбом, с глазами как у бешеной
козы, с пухлыми щечками, на которых играл нежный золотистый румянец,
словно на поджаристых бокерских булочках, аптекарский ученик Паскалон был
еще совсем юн и уже лыс, точно вся полагавшаяся ему растительность пошла
на его курчавую рыжеватую бороду. В дни больших альпийских празднеств Клуб
неизменно поручал ему нести знамя, и оттого П.К.А. внушал юнцу страстную
любовь, пламенное, хотя и безмолвное благоговение - благоговение свечи,
горящей пред алтарем на Пасху.
- Паскалон! - шепотом сказал аптекарь, кончиком уса щекоча ему ухо. - Я
получил известие от Тартарена... Известие тревожное...
Ученик побледнел.
- Успокойся, дитя мое, - может, еще все обойдется... Аптеку я,
понимаешь ли, оставляю на тебя... Если спросят мышьяку - не давай, опиума
тоже, ревеню тоже... Ничего не давай. Если я к десяти часам не вернусь,
закрой ставни и ложись. Вот так!
Безюке двинулся решительным шагом и, ни разу не обернувшись,
растворился во тьме, объявшей Городской круг, а Паскалон сейчас же
бросился к корзине посмотреть, нет ли там обрывков таинственного письма,
которое принес почтальон, жадными дрожащими руками стал в ней рыться и
наконец вывалил все ее содержимое на конторку.
Кто знает, как быстро возбуждаются тарасконцы, тот легко себе
представит переполох, начавшийся в городе после внезапного исчезновения
Тартарена. Ах, ах, ах, э-эх, ну что ты скажешь, - тарасконцы совсем
потеряли голову, тем более что дело было в августе и от жары у них едва не
трескались черепа и не вываливались мозги! С утра до вечера в городе
только об этом и говорили, имя "Тартарен" беспрестанно слетало и с
поджатых губ почтенных дам в чепцах, и с накрашенных губ гризеток с
бархатками в волосах: "Тартарен, Тартарен..." - а на Городском кругу под
сенью отягченных белой пылью платанов ошалелые цикады, стрекоча в дрожащем
от зноя воздухе, словно давились двумя звучными слогами; "Тар-тар...
Тар-тар..."
Толком никто ничего не знал, а потому, разумеется, каждый располагал
точными сведениями и подробно объяснял, куда и зачем уехал президент.
Слухи ходили самые невероятные. По одной версии, он поступил в монастырь к
траппистам, по другой - увез Дюгазон (*54), по третьей - переселился на
необитаемый остров, чтобы основать колонию под названием "Порт-Тараскон",
по четвертой - путешествует по Центральной Африке и разыскивает
Ливингстона.
- А, да ну, Ливингстона!.. Ливингстон два года тому назад умер...
Но тарасконское воображение ни с временем, ни с пространством не
считается. И вот что любопытно: россказни о траппистах, колониях, дальних
путешествиях - то были идеи самого Тартарена, мечты этого вечно
бодрствующего сонливца, которыми он в свое время поделился с друзьями, и
вот теперь друзья буквально не знали, на что подумать; тая обиду на
Тартарена за то, что он не посвятил их в свои замыслы, они в присутствии
посторонних напускали на себя крайнюю сдержанность и с видом заговорщиков
многозначительно переглядывались. Экскурбаньес подозревал, что обо всем
осведомлен Бравида, а Бравида говорил:
- Аптекарю, наверное, все известно. Недаром он глядит в сторону, как
собака, стащившая кость.
По правде сказать, тайна сия была для аптекаря власяницей - она
причиняла ему страшные мучения, он испытывал нестерпимый зуд, то краснел,
то бледнел и беспрестанно косил глазами. Вспомните, что несчастный был
тарасконец, и теперь скажите, найдется ли во всем мартирологе более
страшная пытка, нежели муки святого Безюке, знавшего нечто и вынужденного
молчать.
Вот почему в тот вечер, несмотря на ужасающее известие, он шел на
заседание бодрым шагом человека, которому вдруг на душе стало легче...
_Накнэц-то_! Теперь он может говорить, может поделиться, может рассказать
о том, что его так тяготило! И, торопясь избавиться от гнета, он на ходу
бросал полунамеки гулявшим на Городском кругу. День выстоял жаркий, и
теперь, хотя время было позднее - часы ратуши показывали без четверти
восемь и в темноте становилось жутковато, - народ высыпал на улицы;
обыватели, пока их дома проветривались, сидели на лавочках и дышали
воздухом, ткачихи, разгуливавшие впятером, а то и вшестером и державшиеся
за руки, накатывались на встречных волнами болтовни и смеха. И всюду
разговор шел о Тартарене. Аптекаря останавливали по дороге и спрашивали:
- Ну что, господин Безюке, писем все нет?..
- Есть, друзья мои, есть... Прочтите завтрашний "Форум"...
Он прибавил шагу, но обыватели шли за ним, привязывались к нему, и на
всем Городском кругу стоял шум голосов и топот ног, пока наконец человечье
стадо не остановилось перед большими, ярко освещенными квадратами открытых
окон Клуба.
Заседания происходили в той зале, где прежде играли в буйотту, а
длинный стол, покрытый тем же самым зеленым сукном, был теперь столом
канцелярским. В самом центре возвышалось президентское кресло с вышитыми
на спинке буквами: П.К.А., а сбоку стоял стул секретаря. Сзади висело
развернутое знамя Клуба, а под ним - широкая глянцевитая карта, на которой
были нанесены Альпины с обозначением их названий и высот. По углам стояли
стоймя,...
