Гарри Тартлдав. Око за око
страница №15
..., в то время как для других он стал символомколлаборационизма. Жак только пожал плечами и сказал:
— Уже поздно. Я принесу вам одеяла.
Он посчитал само собой разумеющимся, что солдаты лягут спать на полу.
Впрочем, сейчас Ягер мог бы спокойно проспать всю ночь на кровати, утыканной
гвоздями.
Одеяла из грубой шерсти оказались толстыми и кусачими. То, в которое
завернулся Ягер, пахло женским потом и немного — розовой водой. "Интересно,
кто под ним спал — жена или дочь Жака?" — подумал он, понимая, что не
стоит задавать такой вопрос хозяину дома.
Скорцени уже громко храпел. Ягер полежал немного без сна, пытаясь
вспомнить, когда в последний раз спал с женщиной. Периодические визиты в
бордель в счет не шли, они помогали только снять напряжение и выпустить пар.
Последней женщиной, которая для него что-то значила, была Людмила
Горбунова. С тех пор прошел почти год. Как много!
На следующее утро они позавтракали большими кусками хлеба, отрезанными
от длинных тонких батонов вроде тех, что вез полицейский. Хлеб они запивали
вином.
— Я знаю, вы бы не отказались от кофе, — сказал Жак, — но... — и
снова очень характерно пожал плечами.
— А по мне — так вино даже лучше, — заявил Скорцени.
Ягер придерживался другого мнения, он не привык пить вино на завтрак и
подозревал, что будет отвратительно чувствовать себя весь день. Скорцени
взял со стола остатки батона
— Мы заберем его с собой, если вы не против, — сказал он таким тоном,
что возражать хозяин не осмелился.
Жак молча пожал плечами. Ягер тоже взял бы хлеб, но повел бы себя
деликатнее. Впрочем, деликатность, похоже, не входила в репертуар Скорцени.
Чтобы немного сгладить резкость приятеля, Ягер спросил:
— А до Альби далеко, Жак?
— Двадцать километров, может, двадцать пять, — ответил крестьянин
спокойно.
Ягер мысленно представил себе карту района. Да, Жак их не обманывает.
Целый день пути — хорошенькая перспектива для человека, который привык
повсюду разъезжать в танке.
Едва они вышли на улицу, на них набросилось безжалостное солнце, и Ягер
почти сразу покрылся потом с головы до ног. "Вино", — сердито подумал он.
Впрочем, дело было не только в вине. Воздух казался густым и тяжелым, словно
на лицо набросили кусок марли. Когда солнце поднялось выше, стало ясно, что
день будет невыносимо жарким.
По дороге по направлению к Ягеру и Скорцени двигался грузовик с
ящерами. Они быстро сошли на обочину. Ящерам ничего не стоит прикончить
парочку людей и сбросить их с дороги. Они и рылом не поведут, просто поедут
дальше — и все. Ягер сердито пнул землю носком сапога. А если бы пара
русских парней в гражданском попалась на пути немецкого конвоя, какая бы
ждала их судьба? Наверное, точно такая же.
Скорцени, разумеется, не посещали мысли о судьбе гражданских лиц.
— Знаешь, что они везут в грузовиках? — спросил он.
— Если не маски, защищающие от газа, один из нас очень удивится, а
другой покажет себя умником, — ответил Ягер.
— Ты совершенно прав, — ответил Скорцени. — Мы должны помешать им
отправлять их отсюда в таких огромных количествах.
Он говорил так, словно сделать это — не труднее, чем шагать по
пустынной, пыльной дороге. Может быть, он искренне так думал. После акций,
которые он организовал — выступил в роли Прометея и украл у ящеров
взрывчатый металл, потом вывез Муссолини прямо у них из-под носа, затем увел
танк ящеров, выгнал их союзников из Сплита и всей Хорватии, — Скорцени мог
позволить себе быть уверенным в собственных силах. Однако Ягер считал, что
между уверенностью в собственных силах и самоуверенностью существует
огромная разница. Возможно, Скорцени придерживался другого мнения.
Спустившись на берег Тарна, они немного отдохнули, попили воды и
помылись. Затем, усевшись в тени огромного дуба, разделили хлеб, который
Скорцени забрал у Жака. Раздался всплеск — это зимородок нырнул в воду. Из
кустов с веселым криком вылетел пчелоед.
— Нужно было и вина у него прихватить, — заявил Скорцени. — Одному
богу известно, сколько французов успело помочиться в эту реку и какую заразу
мы можем подцепить, напившись из нее.
— Раньше меня это тоже беспокоило, — ответил Ягер. — Да и сейчас
беспокоит, но уже не так сильно. Если слишком часто что-то делаешь,
перестаешь задумываться. — Он тряхнул головой. — Точно так же бывает,
когда убиваешь людей, понимаешь?
Скорцени кивнул.
— Да, мне твои рассуждения нравятся. Ты прав, конечно же, прав.
Ягер осторожно продолжал:
— Тебе не кажется, что к евреям это тоже относится? Чем больше ты
убиваешь, тем легче тебе в следующий раз.
Вокруг не было никого, лишь раскидистый дуб да резвые птицы. Если
нельзя сказать о том, что думаешь, хотя бы здесь, тогда где можно? А если ты
вообще не можешь говорить о том, что думаешь, зачем жить на свете? Ты
человек или безмозглая машина?
— Только вот про это — не со мной, — заявил Скорцени и тряхнул
головой, словно отгонял назойливых мух. — Ты не забыл, что я сражался рядом
с евреями в России? Кстати, и ты тоже, мы тогда напали на ящеров и украли у
них взрывчатый металл.
— Я не забыл, — ответил Ягер. — И я не о том...
Он замолчал. Сколько пленных евреев добывают уран в Геттингене и
доставляют его в замок Гогентюбинген? Много, конечно. Ягер сам не выносил им
приговора, но использовал для достижения целей, которые считал важными. Он
снова попытался объяснить Скорцени, что имеет в виду:
— Если у рейха грязные руки, разве могут они быть чистыми у нас?
— Не могут, — добродушно ответил Скорцени. — Война — вообще штука
грязная, она пачкает все, к чему прикасается. А евреи стали ее частью. Боже
праведный, Ягер, неужели ты сможешь чувствовать себя чистым после того, как
мы подарим Альби нашу маленькую дозу радости и хороших новостей?
— Это совсем другое дело, — упрямо выставив вперед подбородок, заявил
Ягер. — Ящеры могут отстреливаться — и стреляют даже лучше нас. Но
выстраивать евреев на краю ямы, а потом расстреливать... или лагеря в
Польше... Люди будут помнить об этом даже через тысячу лет.
— А кто помнит армян, которых турки убивали во время последней войны?
— спросил Скорцени. — Они умерли, и больше не о чем говорить. — Он потер
руки, словно мыл их.
Однако Ягер не желал успокаиваться.
— Даже если ты и прав...
— Я _совершенно_ прав, — перебил его Скорцени. — Кого сегодня
волнует судьба карфагенян? Или, например... как они правильно называются,
герр доктор, профессор археологии... альбигенцев, наверное, так? Я имею в
виду жителей городка, в который мы с тобой направляемся.
— Даже если ты и прав, — повторил Ягер, — погибли не все евреи. В
Польше, которую захватили ящеры, их достаточно, и они позаботятся о том,
чтобы наши имена на веки вечные покрыл позор.
— Если мы победим в войне, это не будет иметь никакого значения. А
если проиграем — тем более. — Скорцени встал. — Идем, мы доберемся до
Альби к заходу солнца, а потом будем ждать, когда прибудут наши игрушки.
Разговор был окончен. Ягер тоже поднялся на ноги. "Ну, и чего еще ты
ждал?" — спросил он у самого себя. Большинство немецких офицеров вообще
отказывались обсуждать еврейскую тему. До определенной степени откровенность
Скорцени — это уже шаг вперед. Но только до определенной степени. Ягер
зашагал в сторону Альби.
Лю Хань чувствовала себя невидимкой. Держа в руках плетеную корзинку,
она могла бродить по пекинским рынкам, и никто не обращал на нее внимания.
Она была всего лишь одной женщиной из тысяч, может быть, миллионов. Никто ее
не замечал — так не замечают блоху среди множества других, поселившихся на
спине собаки.
— Представь себе, что ты блоха, — учил ее Нье Хо-Т'инг. — Ты
крошечное существо, но твой укус может оказаться очень чувствительным.
Лю Хань до смерти надоело играть роль блохи. И быть невидимкой. Она всю
жизнь провела в тени. Ей хотелось сделать что-нибудь замечательное и
храброе, что-нибудь такое, чтобы чешуйчатые дьяволы пожалели о том, что
заставляли ее страдать. Разумеется, когда она была у них в руках, они
заставили ее выйти из тени.
Она молила Будду и всех остальных богов и духов, готовых ее услышать,
чтобы они оберегли ее от такого опыта в будущем.
— Бок чои, очень свежие, — крикнул ей торговец прямо в ухо.
Другие предлагали ячмень, рис, просо, пшеницу, птицу, свинину, специи
— все, что только можно себе представить.
На другом рынке, где она побывала чуть раньше, продавали консервы:
кое-что китайского производства, другие от иностранных дьяволов. Лю Хань
затошнило, когда она представила себе, какая там еда. Маленькие чешуйчатые
дьяволы кормили ее этой гадостью, когда держали в плену на своем самолете,
который никогда не садится на землю. Стоит ей съесть хотя бы кусочек, она
вспомнит о времени, которое мечтает забыть. Правда, там был Бобби Фьоре,
который подарил ей ребенка, но чешуйчатые дьяволы отняли у нее дочь, а Бобби
Фьоре убили.
Впрочем, она на некоторое время задержалась около продавца консервов,
которые были редкостью в Пекине, в особенности те, что делали иностранные
дьяволы. Продавец, наверное, имел связи с чешуйчатыми дьяволами, раз мог
похвастаться таким невероятным ассортиментом. Может быть, кто-нибудь из них
подойдет к его прилавку, и тогда ей удастся подслушать их разговор. Нье
Хо-Т'инг рассказал ей, что точно так же использовал Бобби Фьоре в Шанхае:
язык чешуйчатых дьяволов понимали далеко не все, и такие люди очень
ценились.
Однако продавец, хоть и был в услужении у ящеров, оказался далеко не
дураком.
— Эй, женщина! — крикнул он, обращаясь к Лю Хань. — Ты покупаешь
что-нибудь или решила за мной шпионить?
— Я просто хочу немного отдохнуть, господин, — жалобно пролепетала Лю
Хань. — Я не могу покупать ваши замечательные консервы, они слишком дорогие
для меня. — Она не кривила душой, цены на консервы были запредельные, и Лю
Хань совершенно спокойно добавила: — К сожалению.
Впрочем, ее объяснения не успокоили торговца, и он рявкнул, показав ей
кулак:
— Иди, отдыхай в другое место. Я думаю, ты врешь. Если я еще раз тебя
здесь увижу, я напущу на тебя полицию.
Значит, и правда он состоит на службе у чешуйчатых дьяволов. Пекинская
полиция, как и полиция остальных китайских городов, полностью и
безоговорочно подчинялась ящерам.
Лю Хань прошла по маленькой рыночной площади и, достигнув ее границы,
показала пальцем на торговца консервами и завопила:
— Посмотрите на дурака, который лижет задницы маленьким чешуйчатым
дьяволам!
После этого она быстро скрылась в одной из боковых аллей. Если повезет,
соседи торговца начнут его сторониться, а может быть, он лишится части своих
покупателей.
Она не считала, что одержала победу, потому что он прогнал ее, прежде
чем у его прилавка появился кто-нибудь из чешуйчатых дьяволов. Она купила
пару лианг као у продавца с большой корзиной — рисовые пирожки с бобами и
горохом в сладком сиропе, — съела их и отправилась к центральным улицам
Пекина. Чешуйчатые дьяволы редко решались входить в аллеи и узкие переулки
города, значит, если она хочет узнать про их планы, нужно идти туда, где они
бывают.
И конечно же, когда она вышла на Та Ча Ла, улицу Больших Ворот, она,
как и ожидала, увидела там множество чешуйчатых дьяволов. На улице
располагалось множество роскошных лавок, торговавших шелками, а еще здесь
было множество кафе и ресторанов.
Однако чешуйчатые дьяволы не покупали шелка и не заходили в рестораны.
Они собрались вокруг бродячего театра, чье представление отлично смотрелось
бы на детском дне рождения.
— Поглядите, какие у меня толстые мулы, какие замечательные повозки!
— кричал владелец шоу.
Из-за спин коротеньких чешуйчатых дьяволов Лю Хань хорошо рассмотрела
складной стол, который тот поставил прямо на мостовой. Повозки, примерно
шести дюймов длиной, были сделаны из кусков выброшенного кем-то картона,
тонкие палочки заменяли спицы в колесах. Чешуйчатые дьяволы зашипели от
возбуждения, когда он вытащил железную банку из коробки, которую держал под
рукой. Из банки он достал сначала одного жирного навозного жука, потом
другого, за ним третьего. Нитками ловко привязал их к повозкам — некоторые
из них напоминали старинные телеги, в которые запрягали мулов, другие --
пекинские фургоны для перевозки воды. Жуки принялись таскать повозки по
столу.
Даже в деревне, где выросла Лю Хань, такое представление вряд ли
заинтересовало бы хоть кого-нибудь. Но по тому, как реагировали чешуйчатые
дьяволы, она поняла, что они ничего подобного в своей жизни не видели.
Некоторые из них раскрыли пасти — так они смеялись, — а другие с
восторженными возгласами толкали соседей в бок.
— Они даже жуков сделали вьючными животными, — сказал один из
чешуйчатых дьяволов.
— Смотри, перевернул повозку. Ой, как он смешно болтает лапками в
воздухе, — вскричал другой.
Он бросил владельцу шоу оккупационный доллар, потом еще один. Его
товарищи засыпали ловкого предпринимателя серебром.
Маленькие дьяволы не обращали на Лю Хань никакого внимания. Они
заметили бы ее только в том случае, если бы она помешала им смотреть
представление, которое привело их в такой восторг, что они ни о чем другом и
говорить не могли. Через некоторое время Лю Хань решила, что не услышит
здесь ничего интересного. На улице было полно чешуйчатых дьяволов, и она
поспешила к другой группе, которую приметила издалека.
Подойдя поближе, она увидела, что они с детским восхищением смотрят
представление обезьяньего цирка. По традиции в нем участвовали собачки
пекинесы и дрессированные овцы. Двое мужчин, владельцы цирка, громко звонили
в медные колокольчики, чтобы привлечь побольше зрителей.
Потеряв терпение, один из чешуйчатых дьяволов приказал:
— Давай показывай, что умеют делать твои животные, — _немедленно_!
Мужчины принялись испуганно кланяться и бросились выполнять приказ.
Появилась обезьяна в красном шелковом жилете и под звуки маленького гонга
начала по очереди надевать разные маски.
— Ты посмотри, как она похожа на маленького тосевита, — сказал один
из чешуйчатых дьяволов и показал на обезьянку; ему явно понравились ее
ужимки.
Тот, что стоял рядом с ним, заявил:
— Она еще более мерзкая, чем Большие Уроды. А сколько шума они
подняли... — Он поежился от отвращения.
— Ну, не знаю, — вмешался третий ящер, — зато у нее есть хвост. А
Большие Уроды выглядят без хвостов ужасно смешно.
Лю Хань делала вид, что смотрит представление и не обращает внимания на
чешуйчатых дьяволов. Она знала, что они не испытывают ни малейшего уважения
к людям — иначе они никогда не стали бы с ней обращаться так, как
обращались. Но услышав презрение в их голосах, она не смогла сдержаться и
начала медленно раскачиваться из стороны в сторону.
"Вы заплатите. Вы жестоко заплатите за все, что вы со мной сделали", --
подумала она.
Но как заставить их расплатиться за жестокость? Легко дать клятву,
выполнить ее — гораздо труднее.
Обезьянка изобразила человека в телеге, потом рикшу, затем покачалась
на качелях и закончила выступление. Чешуйчатые дьяволы засыпали владельцев
цирка серебряными монетами. После обезьянки пришла очередь пекинеса: он
прыгал сквозь кольца, которые служитель держал на разной высоте над землей.
Даже в родной деревне Лю Хань видела собак, которые могли подпрыгнуть
намного выше. Но чешуйчатые дьяволы восхищались пекинесом не меньше, чем
обезьяной.
В самом конце вышла овца, обезьянка запрыгнула ей на спину, и овца
начала бегать по кругу, точно лошадь с жокеем на спине. Маленькие чешуйчатые
дьяволы видели всадников множество раз, они сразу уловили аналогию и
принялись весело хохотать. Когда представление закончилось, они снова
наградили владельцев цирка монетами — казалось, деньги у них никогда не
кончаются — и отправились искать новых развлечений.
— Ха-ха, — сказал один из циркачей, позвякивая оккупационными
долларами. — Раньше я, как и все вокруг, ненавидел маленьких чешуйчатых
дьяволов, но, кажется, они помогут нам разбогатеть.
Другой дрессировщик животных промолчал, только взял в руки гонг и начал
колотить в него, пытаясь заманить на представление новых чешуйчатых
дьяволов.
Однако у него было много конкурентов. Чуть дальше по улице стоял
музыкант, который исполнял на рожке старые, хорошо знакомые Лю Хань мелодии.
Играл он не слишком хорошо, но зарабатывал не мастерством исполнителя — его
музыка служила сигналом к началу представления дрессированных мышей.
Конечно же, вокруг него сразу же собралась толпа: дети, старики,
которым было нечего делать, и, разумеется, маленькие чешуйчатые дьяволы. Лю
Хань тоже остановилась, чтобы поглазеть на представление.
— Привет, привет, привет! — весело вопил владелец мышей.
На плече у него висел квадратный деревянный ящик, из которого торчал
шест высотой в два фута. На конце его находились пагода, деревянная рыбка,
маленькое оловянное ведерко и выдолбленный внутри деревянный персик.
— Вы хотите посмотреть, что умеют делать мои маленькие друзья?
— Да! — громко закричали в ответ дети.
Маленькие чешуйчатые дьяволы, понимавшие по-китайски, поддержали их
шипением.
— Хорошо, — сказал мужчина. — Надеюсь, вы не прихватили с собой
кошек? — Он окинул зрителей хитрым взглядом. — Иначе вам придется посадить
их в карманы и не выпускать до конца представления.
Он подождал, когда перестанут хихикать дети и успокоятся чешуйчатые
дьяволы, а затем три раза постучал по стенке ящика. На передней панели
имелось маленькое окошко. Наружу выскочили четыре белые мышки и быстро
вскарабкались по лесенке из веревок и бамбука Сначала они забрались в
ведерко, покачались в нем немного, вытащили за тоненькую веревку рыбку,
вскочили на крышу пагоды, спрыгнули внутрь, залезли в деревянный персик, а
потом принялись выглядывать наружу. У них смешно топорщились усы и сверкали
красные глазки.
— Вам бы понравилось, если бы в вашем персике оказалось _такое_? --
спросил хозяин умных мышек.
Дети снова принялись хихикать.
Однако маленькие чешуйчатые дьяволы сохраняли полнейшую серьезность.
— У Больших Уродов ужасные привычки, — сказал один из них. — Вечно у
них в еде заводятся паразиты.
— Чистая правда, — согласился с ним другой. — А они еще _шутят_ по
этому поводу.
— Они отвратительны, — поддержал своих товарищей третий, — но они
умеют развлекаться. У нас на Родине нет представлений с участием животных.
Кто бы мог подумать, что животные — в особенности тосевитские — в
состоянии научиться делать такие смешные трюки? Как только у меня появляется
свободное время, я прихожу посмотреть на их шоу.
— И я тоже, — сказал чешуйчатый дьявол, который говорил вторым, и
многие из их компании с ним согласились.
Лю Хань еще несколько минут понаблюдала за мышами. Затем бросила
хозяину несколько медных монет и, задумавшись, зашагала по центральной
улице. Целая толпа чешуйчатых дьяволов собралась на расчищенном участке, где
совсем недавно стояла большая лавка. Там выступал дрессированный медведь. Он
яростно размахивал деревянным мечом с длинной ручкой, и чешуйчатые дьяволы
издавали восторженные восклицания. Лю Хань прошла мимо.
Нье Хо-Т'инг постоянно искал способ подобраться поближе к маленьким
чешуйчатым дьяволам, чтобы испортить им жизнь. Если дрессированные животные
их так завораживают, труппа с такими актерами вполне может получить доступ
туда, где находятся важные самцы, много важных самцов. А человек, который
подскажет Нье новую идею, обязательно заслужит его благодарность.
Лю Хань почесала в голове. Она не сомневалась, что у нее появилась
замечательная идея, но как использовать ее так, чтобы получить максимальную
выгоду? Она давно перестала быть наивной крестьянкой, которую чешуйчатые
дьяволы увели из родной деревни. С тех пор многое произошло. Если получится,
она снова станет хозяйкой своей судьбы.
— Я больше не хочу быть марионеткой, — громко сказала она, и мужчина
с небольшой белой бородкой повернулся и окинул ее удивленным взглядом.
Ей было все равно. Нье Хо-Т'инг хорошо с ней обращался; лучше всех,
если не считать Бобби Фьоре. Но причина, по которой он ее не обижал,
заключалась в том, что он считал ее полезным инструментом. Если повезет и
она будет соблюдать осторожность, возможно, ей удастся заставить его понять,
что с ней необходимо считаться.
После Крома, где царил полумрак, Джорджу Бэгноллу пришлось подождать,
чтобы глаза привыкли к солнцу. Но даже через несколько минут он продолжал с
изумлением оглядываться по сторонам. Свет изменился каким-то непостижимым
образом, небо приобрело другой оттенок, пусть и едва заметный. День был
ярким и теплым, но...
Когда он сказал об этом Джоунзу, тот кивнул и ответил:
— Я тоже заметил, вчера. Кто-то Там Наверху... — заглавные буквы
прозвучали вполне отчетливо, — напоминает нам, что лето скоро закончится.
Теперь, когда оно собралось уходить, не верится, что оно вообще здесь
побывало, — грустно добавил он.
— А не ты ли тот умник, который клялся нам, что в Пскове мягкий климат
— по стандартам России? — с деланно сердитым видом поинтересовался Кен
Эмбри. — Мы тогда как раз летели над замерзшим озером, засыпанным снегом, я
отлично все помню.
— По русским меркам в Пскове действительно мягкий климат, --
запротестовал Джоунз. — Около Москвы очень приятно. А район Архангельска
можно сравнить с Гаваной или Нью-Дели.
— По сравнению с Архангельском проклятый Южный полюс — отличное
местечко, которое как нельзя лучше подходит для отпуска, — фыркнул Эмбри.
— Еще до того как мы сюда попали, я понимал, что русские представления о
погоде весьма своеобразны. Только не знал, как _далеко_ заходит это
своеобразие.
— Кстати, погода может сыграть нам на руку, — заметил Бэгнолл. --
Ящеры любят русскую зиму не больше, чем мы. Может быть, нам удастся отогнать
их от города.
— Ишь ты, размечтался, — насмешливо заявил Кен Эмбри. — Ладно, а как
твой роман с малышкой летчицей?
— Слушай, кончай молоть чепуху. — Бэгнолл пнул носком сапога комок
засохшей земли. — Между нами ничего нет.
Его приятели дружно фыркнули: либо не поверили, либо сделали вид, что
не верят. Затем Джером Джоунз тяжело вздохнул.
— Жаль, что ты не врешь. Может быть, тогда Татьяна прекратила бы
вешаться тебе на шею. Мы даже пару раз поссорились из-за этого.
— И что? — спросил Эмбри. — Ну, не томи, рассказывай. Некрасиво нас
мучить.
— А ничего, — ответил Джоунз. — Татьяна делает все, что пожелает. А
если кто-то глуп настолько, что решит вмешаться, она просто прострелит ему
башку из своей винтовки — и конец истории.
Никто из приятелей не считал, что он говорит фигурально.
— Тот, кто сказал: "Самки данного вида опаснее самцов", наверное, имел
в виду твою красавицу-снайпершу, — заявил Бэгнолл.
— Это точно. — Джоунз снова вздохнул, а потом искоса посмотрел на
Бэгнолла. — Знаешь, она именно поэтому на тебя и вешается: считает, что у
тебя лучше получается убивать людей, чем у меня. Я же всего лишь специалист
по радарам.
— Старина, а тебе не приходило в голову, что без нее будет лучше? --
глядя на него с сочувствием, поинтересовался Бэгнолл.
— Тысячи раз, — с чувством сказал Джоунз.
— Ну, и что же тебя останавливает? — спросил Бэгнолл, когда
выяснилось, что его приятель не в состоянии сделать вывода из собственных
слов.
— Во-первых, — смущенно начал Джоунз, — если я сам ее брошу, она
может совершенно спокойно меня прикончить. И он показал себе на лоб. --
Именно сюда и войдет пуля.
— Звучит разумно, — заметил Кен Эмбри. — Но когда говорят
"во-первых", это означает, что есть "во-вторых". Надеюсь, ты старательно
изучал греческий в школе?
— Вот уж нет, — ответил Джоунз по-гречески, и все трое весело
рассмеялись.
Они прошли вперед еще несколько шагов, и Джоунз неохотно продолжил:
— Да, есть и еще одна причина. Я не отправляю ее куда подальше потому,
что... мне кажется, ребята, я влюбился.
Он ждал, что приятели начнут над ним потешаться. Но Бэгнолл только
тяжело вздохнул и положил руку на плечо Джоунза. Тот вздрогнул от его
прикосновения, словно нервный конь.
— Успокойся. Давайте вспомним Сократа и определим ситуацию. Ты
действительно ее любишь или тебе просто нравится крутить с ней шашни?
Джером Джоунз стал такого малинового цвета, какого в здешних краях
никто из англичан не видел ни разу. "Он же еще совсем мальчишка", — подумал
Бэгнолл с высоты своего возраста — их разделяло три или четыре года.
— А как можно узнать разницу? — жалобным голосом спросил Джоунз.
— Хороший вопрос, — вмешался Кен Эмбри и цинично фыркнул.
— В таком случае давай попытаемся на него ответить, — предложил
Бэгнолл.
У Джоунза сделался потерянный вид.
— Итак, вспомним, друзья, Сократа и устроим симпозиум.
Джоунз улыбнулся, а Эмбри снова фыркнул:
— Прекрасный юный Алкивиад [Алкивиад — афинский политический и
военный деятель (ок. 450-404 гг. до Р. X.)] отсутствует.
— Нам хватит хлопот и с прекрасной юной Татьяной, — заметил Джоунз.
— Они с Алкивиадом подходящая парочка.
— Вот для начала первый ключ, который поможет тебе разобраться в
чувствах, — сказал Бэгнолл. — Если тебе хочется только одного — оказаться
с ней в постели, причем желательно сразу без одежды, — это уже кое о чем
говорит.
— Должно говорить, — протянул Джоунз задумчиво. — Но только все
совсем не так просто. Жаль, конечно, но боюсь, я запутался. Мне нравится
быть с ней рядом, даже если мы не... — Он кашлянул. — Ну, это самое. У
меня часто возникает ощущение, будто я поставил палатку около логова тигра:
никогда не знаешь, что случится в следующий момент, но обязательно что-то
волнующее.
— Например, ты можешь стать закуской, — заметил Эмбри.
Бэгнолл знаком показал пилоту, чтобы тот помолчал.
— А как она к тебе относится — по-твоему? — спросил он. Джоунз
нахмурился.
— Я уверен, что на ее верность мне рассчитывать не приходится, --
сказал он, и Бэгнолл кивнул, соглашаясь. — _Она_ меня выбрала, а не я ее. В
этой проклятой стране... я бы побоялся даже заговорить с девушкой. Не
успеешь оглянуться, а тебя уже схватил НКВД. — Он поежился. — Кое-кто из
моих приятелей по университету восхищался коммунистами. Но если бы
кто-нибудь из них побывал в России, они быстро поменяли бы свои убеждения.
Уж можете не сомневаться.
— Тут ты совершенно прав, — заметил Бэгнолл. — Мне тоже это
приходило в голову — пару раз во время нашей чудесной _командировки_. Но мы
сейчас обсуждаем прекрасную Татьяну.
— Да, я не забыл. — Джоунз молча прошел несколько шагов.
Бэгнолл ждал, когда он заговорит, объяснит свои чувства, чувства
Татьяны, и они смогут выбраться из сложного положения, в которое попали, и
не оказаться в еще более сложном. Он понимал, что желает невозможного, но
_ему_ Татьяна никогда не нравилась, и он не стремился ее завоевать.
Через некоторое время Джоунз сказал:
— В Англии я много гонялся за юбками; пожалуй, нет такой пивной, где я
не уболтал бы какую-нибудь симпатяшку. Но вы же знаете, что выбрать
кого-нибудь всерьез — это совсем другое дело. — Он грустно улыбнулся. --
Когда мы сюда прилетели и я заметил, что потрясающая красавица положила на
меня глаз, я был на седьмом небе от счастья. И, разумеется...
Он не договорил, но на лице у него появилось такое выражение, что все и
так стало ясно. За него фразу закончил Эмбри:
— Когда спишь с красивой женщиной, у тебя возникает совершенно
естественное нежелание предпринять какие-нибудь шаги, которые в будущем
приведут к тому, что ты перестанешь с ней спать.
— Ну, да. — Джоунз покраснел, но спорить не стал. — Причем на ее
условиях. Мне кажется, Татьяна хорошо ко мне относится. К тому же мне
полезно попрактиковаться в русском. Но она постоянно ругает меня за то, что
я слишком мягкий, говорит, что больше любила бы меня, если бы я, зажав в
зубах нож, лазал по кустам и резал ящерам глотки. Бэгнолл кивнул. Он
прекрасно знал, что Татьяну привлекла к нему не его мужская красота (если
она у него была). Снайперша хотела заманить его в свою постель, поскольку
считала храбрым охотником на ящеров, способным причинить им серьезный вред.
Она этого даже не скрывала.
— Удивительно, что с такими мыслями она не завела роман с каким-нибудь
немцем! — воскликнул Эмбри.
— Думаю, если бы она не отстреливала их до появления ящеров, так бы и
было, — сказал Джоунз. — Но она ненавидит их сильнее, чем все остальные
русские, с которыми я знаком, а своих мужчин считает стадом свиней.
Оставалось одно — я. Только теперь и я тоже оказался не слишком подходящей
кандидатурой.
— Может быть, стоит начать ухаживать за старшим лейтенантом
Горбуновой, — задумчиво проговорил Бэгнолл. — Мне кажется, это самый
легкий способ отделаться от Татьяны навсегда.
— Только вот если она действительно вбила себе в голову, что желает
получить тебя любой ценой, юной леди может угрожать опасность, — сказал Кен
Эмбри.
— Сомневаюсь, — сказал Бэгнолл. — Людмила не производит впечатления
такой же опасной, как Татьяна, но уверяю вас, она в состоянии за себя
постоять.
— Надеюсь, — вскричал Джером Джоунз. — Даже страшно подумать,
сколько раз она вылетала на задания на своем маленьком биплане, который,
того и гляди, развалится на части? Никому не удалось бы уговорить _меня_
подняться в воздух на такой штуке, в особенности там, где от желающих меня
сбить нет отбоя.
— Аминь, — заявил Бэгнолл. — К тому же она никогда не поднимается
высоко — и служит удобной мишенью для любого кретина с винтовкой в руках.
Он знал, что Людмиле грозила бы гораздо более серьезная опасность, чем
выстрел из винтовки, если бы она поднялась выше и попала в радиус действия
вражеских радаров, но от одной мысли, что пилот может стать жертвой пехоты,
ему становилось не по себе.
— Если она в состоянии о себе позаботиться, тебе следует за ней
поухаживать, — посоветовал Кен Эмбри. — Татьяна перестанет за тобой бегать
и, возможно, станет уделять больше внимания Джоунзу. По-моему, я даю советы
не хуже Элеоноры Айлс, — добавил он, вспомнив имя журналистки из журнала
"Сами женщины", которая консультировала читательниц.
— Все верно, только вы забыли об одной маленькой проблемке — а именно
о немце, который прилетел в Псков с нашей милой летчицей: кажется, его зовут
Шульц. Вы не заметили, как он на нее смотрит?
— Я лично очень даже заметил, — проговорил Бэгнолл. — Но Людмила,
по-моему, вообще не обращает на него внимания. Я его не боюсь, хотя он не
производит впечатления мирной овечки. — Он потер подбородок. — Впрочем,
мне не хотелось бы портить отношения с немцами. Мы играем роль связующего
звена между нацистами и красными — причем все должны считать, что мы никому
не отдаем предпочтения, иначе все, чего нам удалось добиться, отправится псу
под хвост, вместе с Псковом.
— Чертовски неприятная ситуация, — заметил Кен Эмбри. — Из страха
стать причиной международного инцидента нельзя даже поухаживать за
хорошенькой девушкой.
— Плевать на международный инцидент, — заявил Бэгнолл. — Это меня
нисколько не волнует. Но если роман с хорошенькой девушкой может грозить мне
смертью — а заодно и всему городу, — я, пожалуй, хорошенько подумаю, стоит
ли вообще что-нибудь затевать.
— Приятно сознавать, что хоть что-то может заставить тебя задуматься,
— ухмыльнувшись, проговорил Эмбри.
К югу от Пскова заговорили противовоздушные орудия. Через несколько
мгновений к ним присоединились пушки в городе. Опыт, приобретенный в Англии
во время атак нацистской авиации, заставил всех троих одновременно спрыгнуть
в ближайшую яму, оставшуюся после попадания бомбы.
На дне стояла жидкая грязь, но Бэгноллу было на это плевать, в
особенности когда над головой носились истребители ящеров, причем так низко,
что их душераздирающий вой заглушал все остальные звуки. Прижимаясь к
холодной мокрой земле, он пытался вспомнить, какие стратегические цели
находятся поблизости. В механизированной войне такие вещи определяют, кто
будет жить, а кто умрет.
Земля вздрагивала под ударами бомб. Бэгноллу ни разу не довелось
испытать землетрясение, но ему казалось, что бомбежка — это нечто очень
близкое.
Самолеты ящеров под обстрелом людских орудий полетели на север. Пару
раз людям везло, и им удавалось сбить истребитель врага. Однако они тратили
слишком много снарядов, чтобы добиться успеха.
Шрапнель носилась вокруг раскаленными острыми градинами. Бэгнолл
пожалел, что у него нет каски. Шрапнель в отличие от бомбовых осколков не
превратит тебя в кровавое месиво, но может отгрызть добрый кусок от черепа
или сделать еще что-нибудь неприятное с единственным, чудесным и очень
любимым тобой телом.
Когда противовоздушные орудия замолчали и железный дождь прекратился,
Кен Эмбри поднялся на ноги и начал медленно стряхивать грязь с одежды. Его
приятели, не слишком спеша, последовали его примеру.
— Хорошо поработали, — заметил Эмбри. — Может быть, пойдем сначала
заварим то, что русские называют чаем, а потом вернемся на свои рабочие
места?
— Отличная мысль, — ответил Бэгнолл.
Сердце все еще отчаянно билось у него в груди от пережитого несколько
минут назад животного страха, но в голове царил полный порядок. Да, неплохая
у них работенка, это точно.
Глава 12
Ранс Ауэрбах ненавидел в Ламаре _все_, уж слишком живо он напоминал
капитану крошечный городок на западе Техаса, где он вырос и откуда уехал,
как только представилась такая возможность Кроме того, Ламар не давал ему
забыть, что ящеры вышвырнули их из Лакина.
И потому он с презрением относился ко всему, что имело хоть малейшее
отношение к Ламару. Улицы здесь стали грязнее по сравнению с тем временем,
когда он со своим отрядом отправился в Лакин. Воняло навозом. Как правило,
этот запах Ауэрбаха нисколько не беспокоил — в конце концов, он служил в
кавалерии. Впрочем, сегодня вряд ли в Соединенных Штатах нашелся бы город,
где не воняло бы навозом. Ауэрбах старательно забывал те факты, которые
мешали ему изливать свой гнев на ни в чем не повинный Ламар.
Кстати, Ламар мог похвастаться огромным количеством баров и самых
разных забегаловок. Продавали там самогон, такой крепкий и грубый на вкус,
что из него получилось бы отличное дезинфицирующее средство, но никто не
жаловался, потому что ничего другого все равно не было.
Ауэрбах считал, что маленький городок типа Ламара ничем не сможет его
удивить, но ошибся. Он увидел, что из бара выходит кавалерист, на котором
форма сидела так, что любой квартирмейстер потерял бы дар речи, --
естественно, если бы это произошло до появления ящеров.
Увидев его, солдат вытянулся по стойке смирно.
— Капитан Ране!
— Вольно, рядовой, — ответил Ране. — Мы оба сейчас в увольнении. --
Он смущенно потряс головой и сказал: — А поскольку мы не на службе, могу я
называть вас Рэйчел?
— Разумеется, — улыбнувшись, ответила Рэйчел Хайнс.
Ауэрбах снова покачал головой. Он мог бы поднять ее одной рукой, но она
каким-то непостижимым образом выглядела как настоящий кавалерист. Рэйчел не
относилась к опасности по принципу "да пропади все пропадом" — как
некоторые его люди, — но, глядя на нее, он понимал, что она не испугается и
не потеряет голову в решительный момент. Впрочем, сейчас не это было
главным.
— Как, черт подери, вы сумели уговорить полковника Норденскольда
позволить вам надеть форму? — задал он наболевший вопрос.
— Обещаете, что никому не скажете? — снова улыбнувшись, спросила
Рэйчел. Когда Ауэрбах кивнул, она заговорила тише: — Он попытался засунуть
руку куда не положено, а я ему сказала, что если он еще раз позволит себе
такую вольность, я лягну его прямо в яйца... если они у него, конечно, есть.
Ауэрбах отдавал себе отчет, что стоит с открытым ртом, но ничего не мог
с собой поделать. Он совсем иначе представлял себе, как Рэйчел удалось
уговорить полковника согласиться на ее просьбу. Если ей хватило ума изучить
ситуацию и изменить свои планы после того, как прямая атака на Ауэрбаха не
удалась, у нее больше мозгов, чем он думал.
— Снимаю перед вами шляпу, — сказал он и сдернул кепи. — Однако я
полагаю, что этого было недостаточно.
— Я показала ему, что умею держаться в седле, стрелять, затыкаться и
выполнять приказы, — ответила она. — Ему нужны такие люди, а их
катастрофически не хватает, поэтому он закрыл глаза на то, что я немного
перешила форму, чтобы она подошла мне по фигуре.
Ауэрбах окинул ее оценивающим взглядом.
— Если мне будет позволено сказать — надеюсь, вы не станете лягаться,
точно обезумевший конь? — ваша форма сидит превосходно.
— Капитан, вы можете говорить все, что пожелаете, — заявила Рэйчел.
— Вы меня вытащили из Лакина, прямо из под носа у мерзких ящеров. Я ваша
должница и не представляю, как смогу с вами расплатиться.
Чуть раньше, когда Рэйчел предложила себя в качестве награды за
возможность войти в отряд, Ауэрбах проигнорировал ее предложение. Теперь
же... он интересовал ее как мужчина, а не возможность достижения цели. Но
если она решила стать настоящим солдатом, ей не стоит ложиться в постель с
офицером. Если женщина намерена сражаться, то чем меньше она будет нарушать
правил, тем лучше для всех.
Вместо того чтобы сделать ей вполне определенное предложение, он сменил
тему:
— Как дела у Пенни? Я не видел ни вас, ни ее с тех пор, как приехал
сюда.
Рэйчел нахмурилась.
— Дела у нее неважно, капитан. Она живет в доме здесь неподалеку и
почти никуда не выходит. А если и выходит, она похожа на привидение, а не на
живого человека. Вы меня понимаете? Словно она здесь и одновременно где-то в
другом месте.
— Да, — мрачно проговорил Ауэрбах. — Я надеялся, что она начала
понемногу приходить в себя.
— Я тоже, — сказала Рэйчел. — Она была такая веселая, когда мы
учились в школе.
Рэйчел неожиданно замолчала. От школы Керни почти ничего не осталось.
Сначала в ней засели ящеры, потом их выгнали американцы, но ящеры снова
вернулись и оттеснили американцев к границе Колорадо и Канзаса.
Уже в который раз Ране подумал, что не знает, какая судьба ждет
ребятишек, чья школьная жизнь оборвалась из-за вторжения инопланетян. Даже
если человечество одержит победу, наверстать упущенное будет непросто. А
если ящеры выиграют войну, скорее всего об образовании вообще придется
забыть.
Ему даже думать об этом не хотелось. Ему вообще не хотелось думать о
войне.
— Может быть, мне следует ее навестить? — сказал он, помолчав. — Она
здесь по моей вине — по правде говоря, и вы тоже.
— Ну, о какой вине можно говорить, капитан? — возразила Рэйчел Хайнс.
— Если бы мы не отправились с вами, мы бы так и сидели в Лакине и выполняли
приказы ящеров. Лично я считаю, что ничего не может быть хуже.
— Скажите это — как его звали? — Уэнделлу Саммерсу, — резко ответил
Ауэрбах. — Если бы он не пытался выбраться из Лакина, он остался бы в
живых.
— Мы все знали, что можем погибнуть, когда присоединились к вашему
отряду, — и рисковали совершенно сознательно.
Ауэрбах не знал, приходилось ли Рэйчел участвовать в военных действиях,
но она рассуждала, как настоящий ветеран. Она добавила:
— Только вот Пенни очень уж сильно переживает.
— Да, я понимаю. Может быть, она не захочет меня видеть. Видит бог, я
ее не виню.
— Ну, прогонит она вас, подумаешь, — заявила Рэйчел. — Хуже вам не
станет. А вдруг вы ей поможете?
Она отдала ему честь и зашагала по улице. Ауэрбах посмотрел ей вслед,
затем тихонько фыркнул — ему еще не приходилось восхищаться видом
кавалериста сзади.
— Хорошенькая штучка, — сказал он вслух.
Он направился в сторону дома, где сдавались комнаты и где поселилась
Пенни Саммерс. Здесь всегда было много постояльцев, но они часто менялись:
беженцы, пожив немного, отправлялись дальше на запад, а на их месте
появлялись новые, прибывшие из Канзаса. Пенни жила тут практически с тех
самых пор, как покинула Лакин.
Поднимаясь по лестнице, Ауэрбах поморщился. Пахло немытыми телами,
помоями и застоявшейся мочой. Если собрать все эти запахи вместе и поместить
в сосуд, можно назвать их "Отчаяние". Ни один уважающий себя сержант ни
секунды бы такого не потерпел. Но армия тратила все силы на то, чтобы
сражаться с ящерами и удерживаться на ногах. Гражданскому населению Ламара
предоставили выплывать или тонуть — иными словами, самим о себе заботиться.
Ауэрбах считал, что это неправильно, но понимал, что ничего не может
изменить.
Он не знал, дома ли Пенни, когда постучал в дверь ее комнаты. Многие
гражданские жители Ламара работали на армию. Но Ауэрбах не видел, чтобы
Пенни занималась чем-нибудь полезным. В таком маленьком городке все на виду.
Где-то в дальнем конце коридора заплакал ребенок. Его крик действовал
Ауэрбаху на нервы, словно жужжание бормашины в кабинете зубного врача. Нужно
окончательно сойти с ума, чтобы заводить детей в такие времена. С другой
стороны, если у тебя есть ребенок, это еще не значит, что ты его хотел
завести.
Он снова постучал в дверь и уже собрался уйти (радуясь возможности
удрать наконец от душераздирающих воплей малыша, ужасно похожих на рев
двигателей вражеского истребителя), когда на пороге появилась Пенни. Она
удивилась, увидев Ауэрбаха. Наверное, она удивилась бы любому гостю.
— Капитан Ауэрбах, — сказала она и махнула рукой. — Заходите.
В комнате царил беспорядок и, несмотря на открытое окно, было страшно
душно. Повсюду толстым слоем лежала пыль. В первый момент Ауэрбах хотел
отчитать девушку, накричать на нее, как на нерадивого солдата, но потом
решил, что от этого станет только хуже — крики не выведут ее из состояния,
в которое она погрузилась. И он не знал, что сделать, чтобы ей помочь.
— Я за вас беспокоюсь, — проговорил он. — Вам нужно выходить из
дома, заняться каким-нибудь делом. Нельзя сидеть в комнате, словно канарейка
в клетке. Ну, скажите мне, что вы делаете целый день?
Она снова рассеянно махнула рукой.
— Сижу, иногда шью. Читаю Библию. — Она показала на книгу в старом
кожаном переплете, лежавшую на столике возле кровати.
— Этого мало, — возразил Ауэрбах. — За дверями комнаты вас ждет
огромный мир.
— Мне он не нужен, — тускло рассмеявшись, ответила Пенни. — Ящеры
показали, что есть много разных миров, не так ли?
Ауэрбах ни разу не видел ее смеющейся с тех пор, как у нее на глазах
погиб отец, но смех получился таким горьким, что уж лучше бы он его не
слышал.
— Мне не нужен этот мир. Я хочу только одного — чтобы меня оставили в
покое.
Ауэрбах подумал сразу о двух вещах. Во-первых, о Грете Гарбо. А
во-вторых, поскольку он был родом из Техаса, вспомнил воинственный клич
армии Конфедерации, когда она шла в наступление на проклятых янки: "Мы
хотим, чтобы нас оставили в покое". Но ни то ни другое не годилось для Пенни
Саммерс. Она хотела остаться в Лакине, выйти замуж за соседа фермера,
вырастить кучу детишек, дожить до старости и никогда не покидать родного
городка.
Даже если бы не прилетели ящеры, этого все равно могло бы не произойти.
Война заставила бы ее пойти работать на какой-нибудь завод в большом городе,
и кто знает, что бы она стала делать потом? Стоит тебе увидеть большой
город, вернуться домой — на ферму или в маленький городишко — становится
очень трудно. Но Ауэрбах не мог ей этого сказать, ведь ее жизнь уже
изменилась.
— Мисс Пенни, сидеть здесь, словно наседка в гнезде, неправильно.
Выходите из дома, займитесь делом, вам будет легче забыть прошлое и
вспомнить, что впереди у вас вся жизнь.
— И что изменится? — безжизненным голосом спросила она. — Похоже,
мир прекрасно может существовать и без меня. А мне совсем не нравится, во
что он превратился. Лучше уж я буду сидеть в своей комнате, пусть все идет,
как идет. Если через минуту, или неделю, или месяц на дом упадет бомба, мне
будет жаль других людей, а себя — нисколько.
Ауэрбах видел солдат, которые говорили то же самое. Иногда живой
человек просто не в состоянии вынести бесконечные сражения. Минный шок, так
это называлось во время Первой мировой войны; теперь же — военная
усталость. Пенни видела только одно сражение, но скольким солдатам доводится
стать свидетелями смерти собственного отца? Никто никогда не знает, отчего
человек может соскользнуть к самой грани.
И никто не знает, что может вывести его из этого состояния. Иногда
такого средства просто не находится. Кое-кто из его парней только и мог, что
присматривать за лошадьми здесь, в Ламаре. Двое оправились настолько, что
смогли сесть в седло, но они вели себя безрассудно, сражаясь с ящерами, — и
погибли. А некоторые пережили чудовищные вещи и стали только крепче. Жизнь
— диковинная штука.
Ауэрбах обнял Пенни за плечи. Она была привлекательной девушкой, но у
него ни на секунду не возникло ощущения, что он прижимает к себе женщину.
Почему-то Ауэрбах вспомнил, как обнимал деда, когда тот начал потихоньку
выживать из ума: тело на месте, а разум бродит где-то далеко.
И отпустил ее.
— Вы должны сами справиться со своим горем, мисс Пенни. Никто за вас
этого не сделает.
— Я думаю, вам следует уйти, — сказала она, причем выражение ее лица
ни капельки не изменилось.
Чувствуя, что потерпел поражение, Ауэрбах открыл дверь и зашагал к
лестнице. Ребенок продолжал вопить, чуть дальше орали друг на друга мужчина
и женщина.
— Берегите себя, капитан, — прошептала ему вслед Пенни так тихо, что
он едва различил ее голос.
Он быстро повернулся, но дверь уже закрылась. "Может быть, стоит
вернуться?" — подумал он. Поколебавшись немного, он начал спускаться.
Возможно, еще не все потеряно — по крайней мере, не совсем.
Поскольку британская армия наступала, продвигаясь на юг, чтобы дать
сражение остаткам армии ящеров на английской земле, Мойше Русецки получил
отпуск на день — навестить в Лондоне свою семью.
Добравшись до окраин города, он понял, что может снять повязку с
красным крестом и никто не обратит на него внимания. Лондон и раньше
подвергался обстрелам; сейчас же казалось, что он превратился в руины. Здесь
можно было скрываться годами и выходить, только чтобы добыть пропитание.
Судя по затравленным взглядам большинства прохожих, именно так и обстояло
дело. У некоторых Мойше видел оружие. Он сразу понял, что оно предназначено
не только для того, чтобы сражаться с ящерами.
Направляясь в Сохо, где жила его семья, он с трудом пробирался сквозь
горы мусора. Вывески исчезли еще в 1940 году, когда городу угрожало
вторжение нацистов; сейчас же целые улицы превратились в непроходимые руины.
Кроме того, ориентиры, помогавшие ему находить свой дом раньше, перестали
существовать: Биг-Бен, Триумфальная арка в Гайд-парке, памятник королеве
Виктории рядом с Букингемским дворцом. В сумрачный день вроде сегодняшнего
даже определить, где находится юг, было трудно.
Мойше прошел пару кварталов по Оксфорд-стрит, прежде чем сообразил, где
находится, — неподалеку располагалась студия Би-би-си. Здание студии
уцелело. Снаружи стоял человек с винтовкой. Сначала Русецки решил, что это
самый обычный солдат из тех, что охраняли студию. Он далеко не сразу
сообразил, что перед ним Эрик Блэр, в железной каске и с нагрудным
патронташем.
Блэру потребовалось даже больше времени, чтобы узнать Русецкого. Когда
Мойше подошел к нему, англичанин угрожающе вскинул винтовку и прицелился. Он
держал ее уверенно и спокойно, и Мойше вспомнил, что Блэр участвовал в
гражданской войне в Испании. И тут Блэр опустил оружие и с сомнением
спросил:
— Русецки?
— Точно, — на своем не слишком уверенном английском ответил Мойше. --
А вы Блэр.
Если назвать его по имени, может быть, он не станет стрелять. Русецки
показал на дверь.
— А мы все еще здесь работаем?
— Вряд ли. — Блэр с такой силой тряхнул головой, что чуть не лишился
каски. — В Лондоне вот уже две недели нет электричества — или больше? --
не помню. Я слежу за тем, чтобы никто не стащил наше оборудование. Если бы
мы тут занимались делом, охрана была бы понадежнее. — Он нахмурился. --
Надеюсь, опытные солдаты еще где-нибудь остались.
Далеко на юге заговорила артиллерия. Ящеры, атаковавшие город с севера,
были разгромлены, бежали или сдались на милость победителя, но на юге
продолжалось сражение.
— Вы что-нибудь слышали о моей семье? — спросил Мойше.
— К сожалению, ничего. — Блэр снова покачал головой. — По правде
говоря, я и от своих родственников давно не получал известий, даже не знаю,
живы ли они. Проклятая война! — Он закашлялся, задержал дыхание и сумел
справиться с приступом. — Ого! Они меня доконают — такое впечатление, что
я вдыхаю иприт.
Русецки собрался что-нибудь сказать, но в последний момент передумал.
Тот, кто не видел вблизи, как действует отравляющий газ, не имеет никакого
права о нем рассуждать. С другой стороны, тот, кто не видел, никогда не
поверит, какой это ужас.
— Я знаю, что не имею права так говорить, — продолжал Блэр, чем
несказанно удивил Русецкого. — Газ — мерзкая штука. То, что мы делаем,
чтобы выжить, удивило бы самого Аттилу [Аттила, вождь гуннов (ум. 453)]. Но
если быть честным до конца, ему не пришлось иметь дело с иноплан...
