Гарри Тартлдав. Око за око
страница №26
...шиеУроды произвели целую серию атомных взрывов, самцы перестали все валить на
Атвара. Они поняли, что началась другая война.
— Хвала Императору, что мы не отложили вторжение на Тосев-3 еще на
одно поколение, как советовали некоторые любители урезания бюджета. Даже
если бы мы не стали применять атомное оружие, тосевиты успели бы им
овладеть. Не исключаю, что нам не удалось бы даже уничтожить Тосев-3, не
говоря уже о том, чтобы его покорить.
— Верно, — согласился Атвар. — Последняя бомба, как отмечено в
докладе, полностью сделана на местном плутонии. Большие Уроды научились
производить его самостоятельно. Они бы овладели атомным оружием, даже если
бы мы не появились на их ужасной планете. Конечно, если бы мы прибыли на
поколение позже, они бы могли начать собственную полномасштабную атомную
войну, что облегчило бы нашу задачу.
— Нашу — да, но не флота колонизации, — заметил Кирел.
— Если бы Большие Уроды отравили Тосев-3, колонизационный флот мог бы
оставаться на орбите до тех пор, пока не удалось бы собрать топливо для
обратной дороги, после чего он вернулся бы на Родину. Никто не смог бы их
упрекнуть, — сказал Атвар. — Но раз уж Большие Уроды не успели испоганить
свою планету, мы не имеем права так поступать. Мы знаем допустимые пределы;
им они, похоже, неизвестны.
— Мы не раз говорили о том, что наши ограничения очень помогают
тосевитам, — ответил Кирел, который выделил световым пятном второй
рекомендуемый объект для атомной бомбардировки. — Я не понимаю, почему наши
специалисты предложили именно это место, недосягаемый командующий флотом.
Оно слишком удалено от всего остального.
— Но только в том случае, если смотреть на проблему с точки зрения
самца Расы, — заметил Атвар. — А для тосевитов это такой же важный
транспортный узел, как Чикаго.
"И Чикаго они уничтожили сами", — мысленно добавил Атвар.
— Я вижу, вы решили выбрать самый удаленный объект, — проговорил
Кирел, всем своим видом давая понять, что он бы принял иное решение.
"Что ж, пока еще я командую флотом", — подумал Атвар. Теперь у него
были веские основания считать, что Кирелу никогда не занять его места. Когда
возникают небольшие кризисы, самцы начинают волноваться; но когда положение
становится по-настоящему серьезным, они предпочитают прятаться за спинами
действующих командиров.
— Да, я сделал именно такой выбор, — заявил командующий флотом.
— Очень хорошо, — ответил Кирел. — Будет исполнено Мы сбросим бомбу
на Пирл-Харбор.
Томалсс плохо читал по-китайски. Однако немногие самцы Расы вообще
могли разбирать этот чудовищно сложный язык. Отдельно изучать каждый
иероглиф, обозначающий новое слово, казалось ему бессмысленной тратой
времени. Впрочем, он всегда мог прибегнуть к помощи компьютера. Как Большие
Уроды способны запомнить столько разных иероглифов, Томалсс понять не мог.
Ему не понадобилось слишком долго размышлять, чтобы расшифровать
надпись на листках бумаги, которые ему доставляли из восточной части Китая,
занятой Расой. Листочки были наклеены на стенах вокруг тех районов, где
произошли взрывы бомб и погибло много самцов. Часть листочков нашли среди
вещей тех Больших Уродов, которые не успели взорвать свои бомбы.
Тосевитская самка по имени Лю Хань не только хотела получить обратно
своего птенца, она присоединилась к китайцам, которые продолжали
сопротивляться Расе.
Томалсс повернул глазной бугорок в сторону птенца, произведенного Лю
Хань. Во-первых, это его требовали вернуть, а во-вторых, Томалсс опасался,
как бы птенец не учинил какое-нибудь безобразие. Теперь он умел
передвигаться на четвереньках и хватал все, до чего мог дотянуться. После
чего засовывал добычу в рот.
Ни один из захваченных организаторов шоу не признался, что слышал о Лю
Хань. Томалсс сожалел, что имел к ней хоть какое-то отношение. Учитывая,
сколько неприятностей доставил ему этот птенец, он бы с удовольствием его
вернул — если бы не научная программа. Ну как можно прекратить эксперимент,
когда он наконец начал давать интересные результаты?
— Ну, а что ты скажешь? — спросил он у птенца, добавив в конце
вопросительное покашливание.
Птенец повернул голову и посмотрел на него. Томалсс уже столько времени
провел с Большими Уродами, что они перестали его смущать. Однако он не
переставал удивляться тому, какие они несовершенные — даже не умеют вращать
глазами, как представители Расы. На лице маленького тосевита появилась
гримаса, выражавшая дружелюбие: лица у них отличались гораздо большей
подвижностью, чем у представителей Расы. Однако Томалсс не считал, что
тосевиты хоть в чем-то превосходят Расу — наоборот, они казались ему
страшными уродами.
Птенец вновь скорчил гримасу и издал звук, напоминающий вопросительное
покашливание. Он уже и прежде так покашливал. Сначала птенец издавал
бессмысленные звуки, а потом принимался повторять все, что слышал.
Интересно, подходят ли его голосовые связки для языка Расы? Через две
или три тысячи лет после покорения Тосев-3 все Большие Уроды будут говорить
на языке Расы и станут такими же достойными подданными Империи, как народы
Работев-2 и Халесс-1. Многих Больших Уродов природа наградила
лингвистическими способностями. Впрочем, в этом нет ничего удивительного --
на Тосев-3 так много различных языков! Но сейчас Томалсса интересовало, как
сможет овладеть языком Расы птенец, которого учат с младенчества. Если
вернуть птенца Лю Хань, придется начинать эксперимент с самого начала. В
лабораторию заглянул Тессрек.
— Наслаждайся обществом своего Маленького Урода, пока можешь, --
заявил он.
Честно говоря, Томалсс насладился бы, вышвырнув Тессрека из шлюза без
скафандра.
— Птенец находится здесь не для моего удовольствия, — холодно ответил
он. — Животные нужны нам для изучения, мы не привязываемся к ним, как
Большие Уроды. — Вспомнив свои недавние размышления, он добавил: --
Впрочем, тосевиты не животные. Когда мы завершим покорение Тосев-3, они
станут подданными Империи.
— Лучше бы они оказались животными, — заявил Тессрек. — Тогда их мир
стал бы нашим. Даже если бы они оказались варварами — помнишь изображение
тосевитского воина, которое прислал на Родину зонд?
— Размахивающий ржавой железкой дикарь, который сидит на животном?
Такое не забудешь. — Томалсс вздохнул. Как жаль, что в реальности все
оказалось иначе. Впрочем, Томалсс не стал тратить время на размышления о
варварском прошлом тосевитов. — Что ты имел в виду, когда сказал, чтобы я
наслаждался птенцом? Мне никто не сказал, что принято решение вернуть его
Большим Уродам.
— Насколько мне известно, такого решения никто не принимал, --
признался Тессрек. — Но разве может быть иначе? Конечно, сейчас глазные
бугорки всех представителей Расы вращаются в разные стороны из-за серии
взрывов атомных бомб, но рейды китайцев унесли жизни многих толковых самцов.
Если возвращение одного птенца даст нам хотя бы небольшую передышку, почему
бы не выполнить их требования?
— Тут все не так просто, — рассудительно проговорил Томалсс. — Если
мы вернем птенца, Большие Уроды решат, что могут выдвигать новые требования.
Они должны нас бояться — а не наоборот.
— Если они нас и боятся, то очень ловко это скрывают, — заметил
Тессрек. — Теперь, когда у Больших Уродов есть атомное оружие, они могут
нанести нам серьезный урон. Возможно, мы будем вынуждены общаться с ними как
с равными.
— Чепуха, — автоматически возразил Томалсс.
Раса считала себя выше остальных народов. Да, представители Работев-2 и
Халесс-1 имели равные права почти во всех областях жизни, у них сохранилась
собственная социальная иерархия, но их миры находились в руках Расы.
Впрочем, если подумать, в словах Тессрека есть доля истины. Тосев-3 не
покорен. Томалсс полагал, что рано или поздно это свершится, но с каждым
днем его надежды становились все более и более призрачными.
— Кроме того, — продолжал Тессрек, — многие наши коллеги — и я с
ними совершенно согласен — заметили, что присутствие маленького тосевита на
борту нашего корабля оказывает отрицательное воздействие на экологию. Он
ужасно воняет. Многие самцы с удовольствием избавились бы от него по одной
этой причине, о чем они не раз говорили.
— Лично я считаю, что такой подход пахнет еще хуже, чем тосевиты, --
ответил Томалсс.
Он постарался скрыть охвативший его страх. Если все остальные
исследователи и психологи объединятся против эксперимента, он будет закрыт,
несмотря на его очевидную важность. Нечестно, но птенец проклевывается с той
стороны яйца, где ему удобнее.
"Хм, — задумался Томалсс, — какое влияние на исследования Больших
Уродов оказывают личные отношения?" Наверное, никакого. В противном случае,
как им удалось преодолеть такой огромный путь от варварства до атомного
оружия — ведь Раса объединилась задолго до того, как Большие Уроды вообще
возникли. Сама мысль о том, что тосевиты в некотором смысле превосходят
Расу, вызывала возмущение. Томалсс старательно искал, но нигде не находил
логических ошибок.
— Пока я не получу прямого приказа, я буду продолжать эксперимент в
его нынешней форме. В любом случае я не отдам птенца на милость Больших
Уродов, если не будет принято соответствующее решение на самом верху. К тому
же многие меня поддерживают. Моя работа необходима для разработки принципов
общения с тосевитами. Мы изучаем их сексуальность и ее влияние на остальные
аспекты жизни. Если эксперимент будет прекращен, мы потеряем несколько
перспективных направлений исследования.
— А тебе придется отправиться на поверхность Тосев-3, — злорадно
заявил Тессрек.
— Ну, я уже не раз бывал на планете, — парировал Томалсс. И хотя он
без особого энтузиазма относился к Тосев-3 и Большим Уродам, он добавил: --
Некоторые самцы считают, что исследования можно проводить только в
стерильных условиях; они не понимают, как важно изучить среду обитания
тосевитов. Результаты, полученные в лабораториях, не отражают реальности в
полной мере.
— А некоторые самцы получают удовольствие, наступая на куски
экскрементов, — очевидно, им нравится очищать ноги от кала. — Тессрек
обратил глазные бугорки в сторону тосевитского птенца. — А другие самцы,
должен добавить, не имеют никаких оснований смеяться над работой своих
товарищей, когда сами уютно устроились в лаборатории на борту корабля.
— Условия моего эксперимента требуют, чтобы я находился здесь, --
сердито ответил Томалсс. — Я пытаюсь выяснить, насколько Большие Уроды
способны адаптироваться к нашей системе ценностей, если они будут жить среди
нас с самого детства. Я привез сюда птенца, чтобы лишить его контактов с
другими Большими Уродами. На поверхности Тосев-3 добиться этого практически
невозможно.
— В результате ты вынудил _нас_ вступить в контакт с ароматами этого
жалкого маленького существа, — сказал Тессрек. — Система очистки
рассчитана на _наши_ запахи, так что нам приходится постоянно мириться с его
отвратительной вонью. — И он добавил утвердительное покашливание.
Птенец тут же издал звук, который при желании можно было назвать
утвердительным покашливанием. Возможно, звук получился даже более чистым,
чем предполагал Томалсс, поскольку Тессрек тут же обратил глазные бугорки на
маленького тосевита, а затем повернулся к нему спиной, словно отказываясь
поверить в то, что услышал.
— Вот видишь! — торжествующе воскликнул Томалсс. — Птенец, несмотря
на все свои недостатки, готов приспособиться к нашим обычаям, даже на ранних
стадиях своего развития.
— Он просто издал серию громких неприятных звуков, — не сдавался
Тессрек. — Абсолютно бессмысленных. — И чтобы подчеркнуть свою мысль,
кашлянул.
Томалсс с беспокойством посмотрел на птенца. Даже он не всегда понимал
смысл звуков, которые издавал его подопечный. Только изучая птенцов такого
же возраста, он мог бы сделать обоснованные выводы. Однако он бы с радостью
отдал все, что заработал за очередной период, только чтобы птенец издал
утвердительное покашливание.
Томалсс ни на что не рассчитывал, но тут — как раз в тот момент, когда
он расстался с последними надеждами, — маленький тосевит кашлянул. И
получилось у него весьма недурно!
— Совпадение, — изрек Тессрек, прежде чем Томалсс успел открыть рот.
Однако Тессрек воздержался от третьего утвердительного, покашливания.
— Вовсе нет, — Возразил Томалсс. — Именно так Большие Уроды учатся
языку. Поскольку птенец общается только с нами, а мы являемся носителями
языка, он имитирует звуки, которые слышит. Пройдет некоторое время, и он
научится увязывать звуки со смыслом — иными словами, овладеет речью.
— Большие Уроды даже на своем языке не умеют говорить внятно, --
высокомерно сказал Тессрек.
Однако он не стал продолжать спор с Томалссом — очевидно, признал его
правоту.
— Поскольку идет постоянная видео- и аудиозапись того, что происходит
в этом помещении, я хочу поблагодарить тебя за вклад, который ты внес в мою
работу.
Тессрек прошипел какую-то гадость и стремительно удалился. Томалсс
приоткрыл рот — он смеялся, сегодня его победа не вызывала сомнений.
Тосевитский птенец издал звук, который заменял ему смех. Иногда звуки, не
похожие на речь Расы, ужасно раздражали Томалсса. Теперь же он засмеялся еще
сильнее. Птенец понял его чувства и разделял их. Чтобы зафиксировать
достигнутый результат, Томалсс добавил:
— Растущий уровень взаимных контактов требует новых серьезных
исследований. — Неожиданно для себя он с теплотой посмотрел на маленького
тосевита. — Пусть только попробуют тебя забрать. Ты представляешь слишком
большую ценность, чтобы мы могли вернуть тебя Большим Уродам.
Глава 20
Йенс Ларссен выглянул в окошко фермерского домика, в котором скрывался
несколько дней. Большую часть времени, проведенного здесь, он наблюдал за
отрядом, прочесывающим местность. Рано или поздно они уйдут.
— Им меня не поймать, — пробормотал он. — Я слишком умен для них. И
не позволю себя обнаружить.
Он не сомневался, что сумеет оторваться от погони, преследовавшей его
от самого Денвера, и выйти на территорию, которую контролируют ящеры. Однако
проблема оказалась более сложной. Выяснилось, что его ждут на востоке. И
Ларссен не забыл о телеграфе и телефоне (даже если они не работают, зачем
рисковать), а также о радиосвязи и почтовых голубях.
Поэтому он ждал, когда его перестанут искать. Пройдет еще несколько
дней, или даже недель, и они решат, что он замерз в горах во время метели
или сумел проскользнуть мимо постов. Наконец нельзя исключать, что военные
действия обострятся, и людям станет не до него. Тогда он вновь пустится в
дорогу. Ему казалось, что это время уже почти пришло. Он рассмеялся.
— Им меня не поймать, — повторил Ларссен. — Черт побери, они были в
доме, но им не пришло в голову, что я здесь прячусь.
Ларссен повел себя умно. Конечно, всем известно, что физики обладают
высоким интеллектом. Он выбрал домик с подвалом. Всякий раз, когда к дому
кто-то направлялся, он прятался внизу. Ему удалось даже накрыть ковриком
люк, ведущий в подвал. Не раз тяжелые сапоги солдат стучали по полу у него
над головой, но ни один из них не догадался, что он сидит в темноте, положив
палец на спусковой крючок "Спрингфилда".
Йенс снова рассмеялся. У солдат не хватило ума заглянуть себе под ноги.
Ничего другого Ларссен от них и не ждал — и не ошибся.
— Я почти всегда прав, — заметил он. — Если бы эти глупцы меня
послушали... — Он покачал головой.
Они не слушали. А вот ящеры не пренебрегут его мнением.
Люди, построившие дом, не были физиками, но казались довольно умными.
Однако они куда-то исчезли — значит, им не удалось спастись от ящеров. Или
просто не повезло. Так или иначе, они исчезли.
Однако подвал остался, причем забитый продуктами, которых хватит, чтобы
прокормить целый взвод в течение месяца. Во всяком случае, так показалось
Йенсу. Говядина, свинина, курятина, овощи... Сада с фруктовыми деревьями не
было, и Ларссену не хватало сладкого, пока он не отыскал здоровенную банку с
пудингом из тапиоки. Очевидно, хозяйка дома сделала слишком большую порцию
лакомства, а остатки отправила в погреб. Он ел пудинг до тех пор, пока его
не затошнило.
Ларссен отыскал здесь даже сигареты, но не стал курить, чтобы его не
выдал запах. Вот когда он вновь окажется на дороге — тогда другое дело. Он
с нетерпением ждал этого момента, хотя и помнил, что когда начинал курить
после большого перерыва, на него нападал кашель — как на Тома Сойера,
которому Гек Финн предложил первую трубку.
Йенс подошел к окну, выходящему на поля и сороковое шоссе. Снова пошел
снег, не сильный, как во времена его детства в Миннесоте, но такой густой,
что видимость существенно ухудшилась. В некотором смысле снегопад был
вреден, поскольку он мог не заметить, если кто-нибудь подойдет к дому.
Впрочем, сейчас Ларссен не ощущал опасности.
Шоссе оставалось пустым с тех пор, как поисковый отряд три дня назад
осмотрел дом. Кстати, снегопад мог сыграть и на руку Ларссену — при такой
слабой видимости его будет трудно заметить, а тем более узнать.
— Ну, похоже, пришло время двигаться дальше, — сказал Йенс.
Он находился неподалеку от Лимона. А там до границы рукой подать. Ему
снова придется соблюдать осторожность: на границе много американских солдат.
Но если он правильно понимает, их гораздо больше будут занимать ящеры, чем
Йенс Ларссен.
Он был уверен, что рассчитал все правильно. Ну, не мог он больше
ошибаться. Да, один промах он совершил: сбежать следовало гораздо раньше.
Ларссен спустился в подземное убежище и вытащил свой велосипед. Выехав на
шоссе, он сразу закурит сигарету. Наверное, его затошнит, но он вновь
почувствует замечательный вкус табака.
Русецкому уже приходилось бывать похороненным заживо, сначала в
подземном бункере в Варшаве, а потом в подводной лодке, которая перевезла их
из Польши в Англию. Из чего вовсе не следовало, что Мойше это нравилось.
Впрочем, выбирать не приходилось.
Светловолосый морской офицер по фамилии Стэнсфилд командовал военным
кораблем "Морская нимфа".
— Добро пожаловать на борт, — сказал он, когда Мойше, Ривка и Рейвен
перешли на его корабль с грузового судна, на которое сели в Англии. Это было
где-то на побережье Португалии или Испании. — Могу спорить, что вы мечтаете
погрузиться под воду.
Как и многие другие военные, с которыми Мойше приходилось встречаться,
— поляки, нацисты, англичане и даже ящеры, — он до неприличия небрежно
говорил о своей профессии. Может быть, без этого военным не удавалось
привыкнуть к постоянной опасности.
— Да, — коротко ответил Мойше, решив, что не стоит вдаваться в
подробности.
Когда англичане решили отправить его вместе с семьей в Палестину, все
казалось очень просто: ящеры довольно редко атаковали корабли. Но затем
американцы взорвали одну за другой две атомные бомбы, сначала в Чикаго,
затем в Майами. Когда Мойше думал о Чикаго, он сразу вспоминал о гангстерах.
О Майами он и вовсе ничего не знал.
Теперь уже не имело значения, что он думал об этих городах. Очевидно,
ящеры решили, что корабли каким-то образом связаны со взрывами атомных бомб,
поскольку принялись с упорством, достойным лучшего применения, уничтожать
все морские суда, которые попадались им на глаза Мойше не мог сосчитать,
сколько раз он поднимал голову к небу, пока они плыли из Англии в Испанию.
Правда, он довольно быстро сообразил, что это совершенно бесполезное
занятие. Ну, заметит он самолеты ящеров, и что изменится? Однако он
продолжал задирать голову вверх.
Сначала путешествие на "Морской нимфе" показалось ему безопасным. Под
водой им не только не угрожали ящеры, но отсутствовало и волнение,
доставлявшее ему и Ривке с Рейвеном немало неприятностей. На больших
глубинах было совершенно спокойно.
Отсутствие волнения облегчало жизнь всем, поскольку в узких проходах
было полно труб и торчащих в разные стороны металлических предметов, не
говоря уже о краях огромных люков, при помощи которых одно помещение
герметически отделялось от другого. Приходилось постоянно беречь голову,
плечи и ноги. Мойше считал, что все это следовало спрятать под обшивкой --
явная недоработка конструктора, который, наверное, имел не самую высокую
квалификацию. Интересно, почему?
На своем не слишком уверенном английском он спросил об этом у капитана
Стэнсфидда.
Офицер удивленно заморгал и пожал плечами.
— Будь я проклят, если знаю ответ на ваш вопрос. Наверное, все дело в
том, что подлодки строились в такой ужасной спешке, что инженеры думали
только об одном: как бы побыстрее отправить корабль в плавание. Пройдет пара
поколений, и в подводных лодках станет гораздо приятнее жить. Впрочем,
говорят, что по сравнению с лодками времен прошлой войны наши корабли --
настоящий рай для моряков.
Русецки не мог себе представить, что райские кущи могут произрастать в
узкой вонючей и шумной трубе, освещенной тусклыми оранжевыми лампами. Уж
скорее это христианский ад. Если нынешнее положение вещей является
существенным улучшением, остается только пожалеть матросов, которые служили
на таких лодках со времен рождения подводного флота.
Мойше с семьей разместили в каюте одного из старших офицеров. Даже по
чудовищным стандартам варшавского гетто здесь было тесновато для одного
человека, а уж втроем... Впрочем, по сравнению с кубриками простых матросов,
чьи койки громоздились в три этажа, их каюта казалась недостижимой роскошью.
Подвешенное на проволоке одеяло создавало иллюзию уединения.
— Когда мы плыли из Польши в Англию, — сказала на идиш Ривка, — я
боялась, что буду единственной женщиной на корабле, полном матросов. Теперь
это меня не пугает. Они совсем не похожи на нацистов и не пытаются
воспользоваться нашей беспомощностью.
Мойше задумался, а потом сказал:
— Мы на одной стороне с англичанами, а для нацистов мы были хорошей
дичью, на которую разрешили охоту.
— Что значит "хорошая дичь"? — спросил Рейвен.
Он помнил гетто, где голодал и всего боялся, но с тех пор прошел почти
год. В жизни маленького мальчика это большой срок. Его шрамы успели
зарубцеваться. Как жаль, что страшные воспоминания у взрослых не стираются с
такой же легкостью.
После пребывания под водой в течение целого дня — заметим, когда ты
находишься в темном тесном месте, время подчиняется своим собственным
законам — "Морская нимфа" всплыла. Открылись люки, чтобы впустить внутрь
свежий воздух и яркий солнечный свет, который тут же проник в сумрачные
помещения подлодки. Никогда зимнее солнце Варшавы или Лондона не казалось
Мойше таким ослепительным.
— Мы войдем в Гибралтар, чтобы поменять батареи и взять свежие
продукты, — сказал капитан Стэнсфилд Мойше. — Потом вновь совершим
погружение и под водой пойдем в Средиземное море на встречу с судном,
которое доставит вас в Палестину. — Он нахмурился. — Во всяком случае,
таков исходный план. К сожалению, в Средиземном море ощущается заметное
присутствие ящеров. Если их авиация столь же активно атакует корабли, как и
в океане...
— Что мы будем делать тогда? — спросил Мойше. Стэнсфилд состроил
гримасу.
— Я точно не знаю. Вероятно, ваша миссия имеет большое значение: в
противном случае в ней не было бы задействовано такое количество людей и
ресурсов. Однако у меня нет ни топлива, ни припасов для длительного
путешествия, и сейчас никто не знает, удастся ли нам добыть все необходимое.
Возможно, ситуация прояснится после того, как я свяжусь с командованием в
Лондоне. Будем надеяться, что до худшего не дойдет.
— Да, — кивнул Мойше, — всегда следует рассчитывать на лучшее.
Они с Ривкой и Рейвеном погуляли по палубе "Морской нимфы", пока шла
заправка топливом и продовольствием. Зимнее солнце жарило здесь изо всех
сил, и бледная кожа очень быстро начала розоветь.
Немцы и итальянцы бомбили Гибралтар еще в те времена, когда в войне
участвовали только люди. Затем пришел черед ящеров, которые все делали
намного эффективнее. Тем не менее порт остался в руках англичан. Здесь не
было мощных военных кораблей, но Мойше заметил еще две подводные лодки. Одна
заметно отличалась от "Морской нимфы". Возможно, ее строили не англичане.
Неужели ось Берлин — Рим использовала порт, который пыталась уничтожить?
Когда команда лодки задраила люки у них над головой, Мойше ощутил укол
в сердце — ему вдруг показалось, что невидимая сила тащит его в темную
пещеру. После яркого средиземноморского солнца тусклые лампы подействовали
на Русецкого особенно угнетающе. Однако через два часа он снова привык к их
оранжевому свету.
Время медленно ползло вперед. Матросы либо спали, либо несли боевое
дежурство. Мойше также старался побольше спать, поскольку не мог придумать
себе никакого полезного занятия. Еще никогда в жизни он не испытывал такой
скуки. Даже в бункере, под полом варшавской квартиры, он мог заниматься
любовью с Ривкой. Здесь это было невозможно.
Много времени отнимала возня с Рейвеном. Его сын также скучал и никак
не мог понять, почему нельзя выйти в коридор и посмотреть, что делают
матросы.
— Так нечестно! — снова и снова повторял он.
Вероятно, он был прав, но выпустить мальчика из каюты Мойше не мог.
"Морская нимфа" плыла на восток, отрезанная от остального мира. "Похоже
ли путешествие между мирами на космических кораблях ящеров на то, что
происходит сейчас с нами?" — гадал Мойше. Он понимал, что ящерам приходится
проводить в своих кораблях гораздо больше времени.
Когда субмарина вновь поднялась на поверхность, вокруг царила ночь.
Ящеров опасаться не приходилось, но пересадка в темноте оказалась непростым
делом.
— С таким же успехом можно искать черную кошку в подвале с углем в
полночь, — проворчал капитан Стэнсфилд. — Я уже не говорю о том, что кошки
там, вполне возможно, и нет.
— Насколько точно вы можете определить местонахождение корабля под
водой? — спросил Русецки.
— Лодки, — рассеянно поправил его Стэнсфилд. — Конечно, задача
довольно трудная. Если мы в нескольких милях от цели, то с тем же успехом
можем быть и в Колорадо. — Он улыбнулся, словно вспомнил старую шутку.
Однако Мойше не понял ее смысла. Стэнсфилд продолжал: — Ночь сегодня
выдалась ясная. Мы можем узнать наше положение по звездам и переместиться в
нужном направлении. Но очень скоро рассветет — мы находимся заметно южнее,
и ночь кончается раньше, чем в британских водах, — мне совсем не хочется,
чтобы нас засекли.
— Да, я понимаю, — кивнул Мойше. — Вы можете доплыть обратно до
Гибралтара под водой?
— Мы воспользуемся дизельным двигателем, чтобы подзарядить
аккумуляторы, — ответил капитан субмарины.
Далеко не сразу Русецки понял, что Стэнсфилд не дал полного ответа.
"Морская нимфа" подвергалась серьезной опасности, доставляя Мойше и его
семью на место встречи.
Стэнсфилд достал секстант, и тут из боевой рубки вышел матрос и сказал:
— Сэр, мы засекли корабль в полумиле по правому борту. Похоже, они нас
не заметили. Это то судно, которое мы ищем?
— Вряд ли здесь будет болтаться другой корабль, — ответил Стэнсфилд.
— А если и так, они все равно никому про нас не расскажут. Мы об этом
позаботимся.
Мойше не сразу понял, что имеет в виду Стэнсфилд. Капитан был военным
человеком — и совершенно спокойно говорил о необходимости убивать людей.
"Морская нимфа" почти бесшумно заскользила навстречу другому кораблю.
Мойше хотелось выйти на палубу, но он понимал, что будет только путаться у
матросов под ногами, в точности как Рейвен. Мойше не любил, когда за него
решали его судьбу — это случалось слишком часто.
Послышался стук шагов по ступенькам железной лестницы, ведущей в боевую
рубку.
— Сэр, мадам, капитан просит вас собрать вещи и пройти со мной, --
сказал матрос.
Речь матроса была не слишком чистой, но это не смутило Мойше, который и
сам говорил с ошибками. Они с Ривкой подхватили свой скромный багаж и,
пропустив Рейве-на вперед, начали подниматься вверх по лестнице.
Мойше вглядывался в темноту. Грузовой пароход покачивался на волнах
совсем рядом с "Морской нимфой". Даже в темноте Мойше разглядел, какой он
старый и грязный. Подошел капитан Стэнсфилд и показал на стоящее рядом
судно.
— Это "Накос", — сказал он. — Он отвезет вас на Святую Землю. Удачи
вам. — Он протянул руку, и Мойше пожал ее.
Зазвенели цепи, и с "Наксоса" спустили шлюпку. Мойше помог жене и сыну
забраться в нее, затем перебросил вещи и сел сам. Один из матросов на веслах
что-то сказал на не знакомом Мойше языке. К его удивлению, Рейвен ответил.
Матрос удивленно посмотрел на мальчика и расхохотался.
— Это какой язык? Когда ты успел его выучить? — спросил на идиш у
сына Мойше.
— Что значит, какой язык? — ответил Рейвен тоже на идиш. — Матрос
сказал те же слова, которые говорили близнецы Стефанопулос, и я ему ответил.
Мне нравилось с ними играть, хотя они и не евреи.
— Он выучил греческий, — с укором сказал Мойше Ривке, но уже в
следующую минуту рассмеялся. — Интересно, успели ли близнецы Стефанопулос
продемонстрировать матери знание идиш?
— Да, они пользуются моими словами, папа, — сказал Рейвен. — В этом
нет ничего плохого, правда? — Мальчик встревожился, не выдал ли он своим
друзьям какую-то тайну; в гетто быстро узнаешь, что болтать опасно.
— Все в порядке, — успокоил сына Мойше. — Более того, я горжусь
тобой. Ты быстро выучил слова чужого языка. — Он почесал в затылке. --
Надеюсь, что не только ты сможешь объясняться с матросами.
Когда они поднялись на палубу "Наксоса", капитан испробовал несколько
языков, прежде чем выяснилось, что оба говорят по-немецки.
— Меня зовут Панайотис Маврокордато, — сказал капитан, театрально
ударяя себя в грудь. — Они наши общие враги, но мы вынуждены пользоваться
их языком, чтобы говорить друг с другом. — Он сплюнул на палубу, чтобы
показать, что он думает о немцах.
— Теперь общими врагами стали ящеры, — сказал Мойше.
Грек поскреб подбородок, кивнул и вновь сплюнул.
"Морская нимфа" исчезла под волнами Средиземного моря, и Мойше вдруг
почувствовал себя одиноким и беспомощным. Он доверял британским матросам.
Кто знает, какие планы у команды маленького греческого парохода? Если они
решат выбросить его за борт, кто им помешает? При желании капитан может
передать их первым же попавшимся ящерам.
— Куда мы поплывем? — осторожно спросил Мойше. Маврокордато, загибая
пальцы, принялся перечислять города:
— Рим, Афины, Тарсус, Хайфа. В Хайфе вы сойдете на берег.
— Но... — Неужели Маврокордато пытается его обмануть? — Рим
находится в руках ящеров. Ими захвачена большая часть Италии.
— Вот почему мы отправляемся туда. — Маврокордато сделал вид, что
слизывает что-то с ладони. — Ящеры будут очень gamemeno рады нас видеть.
Мойше не знал, что значит слово gamemeno. Рейвен ахнул и захихикал, что
приоткрыло завесу тайны над смыслом слова. Впрочем, Мойше уже догадался, о
чем говорит грек. Значит, он перевозит имбирь. Инопланетяне будут рады его
видеть — а капитан не сдаст семейство евреев официальным властям ящеров.
— Они отдают нам немало интересных штучек в обмен на... — продолжал
Маврокордато, вновь сделав знакомый жест. — Мы привозим то, что им нужно. У
нас отличные доходы. А когда англичане заплатили нам за вашу доставку... --
Он поднес пальцы к губам и поцеловал их.
Русецки впервые видел этот жест, но понял его и без переводчика.
Капитан "Наксоса" отвел их в каюту. В ней стояла узкая койка для него и
Ривки, на полу лежал соломенный тюфяк для Рейвена. Каюта была тесной и
грязноватой, но после пребывания на борту "Морской нимфы" новое пристанище
показалось им загородной виллой.
— Зажигайте свет только после того, как плотно закроете дверь и
опустите занавеску на иллюминатор, — предупредил Маврокордато. — Если вы
этого не сделаете, мы будем очень вами недовольны, сколько бы англичане за
вас ни заплатили. Вы меня поняли?
И, не дожидаясь ответа, он присел на корточки и, обращаясь к Рейвену,
медленно произнес короткую фразу на греческом.
— _Нет, нет_, — ответил Рейвен — или так только показалось Мойше?
Его сын явно рассердился, что с ним говорят, как с ребенком, и добавил: --
Malakas.
Глаза Маврокордато округлились, и он принялся неудержимо хохотать.
Выпрямившись во весь рост, он сказал:
— У вас замечательный мальчик. Из него получится настоящий мужчина,
если его кто-нибудь не задушит раньше.
Через пару часов, когда взойдет солнце, у нас будет завтрак — булочки
и паршивый чай. Присоединяйтесь к нам. — Коротко поклонившись, он вышел из
каюты.
Ривка закрыла дверь, опустила затемнение на иллюминатор и включила
свет. Загорелась тусклая лампочка на потолке, защищенная металлической
сеткой, очень похожая на те, что были на борту "Морской нимфы". Однако Мойше
пришлось прикрыть веки — после темноты глаза начали слезиться.
Он оглядел каюту. Много времени не потребовалось: если не считать
отслаивающейся краски и следов ржавчины, смотреть было не на что.
— Половина пути, — сказал он.
— Половина пути, — повторила Ривка.
— Мама, папа, мне нужно в туалет, — сказал Рейвен. Мойше взял его за
руку.
— Пойдем, — сказал он. — Поищем, где здесь гальюн.
Еще никогда в жизни Уссмаку не приходилось надевать на себя столько
одежды. Дома он вообще ничего не носил, если не считать раскраски и пояса с
сумками. Но если бы он в таком виде вышел на улицу, то замерз бы до смерти,
не успев добежать до танка. Он повернул один из глазных бугорков и осмотрел
тяжелые перчатки у себя на руках.
— Интересно, как можно работать в этих неуклюжих штуках? — не в
первый раз пожаловался он. — С тем же успехом я мог бы управлять танком при
помощи обрубка хвоста.
— Мы обязаны управлять танком в любых условиях, — ответил Неджас.
Командир танка, как и Уссмак, закутался в теплую одежду до самого носа. --
Машина должна находиться в идеальном состоянии, повсюду чистота, двигатель
тщательно смазан. Если у нас будут даже минимальные неполадки, Большие Уроды
моментально прикончат нас — мы и заметить ничего не успеем — Он немного
помолчал и добавил: — Мне бы не помешала щепотка имбиря.
— Я бы и сам не отказался, недосягаемый господин, — ответил Уссмак.
Он знал, что спас Неджасу жизнь, дав ему имбирь, когда командир получил
ранение во время вторжения в Британию.
Однако имбирь обострил мировосприятие Неджаса. Он и раньше стремился к
совершенству во всем; теперь же малейшие недочеты приводили командира в
ярость. Имбирь также усилил свойство Неджаса из-за всего тревожиться,
особенно когда он надолго лишался наркотика.
Многие самцы давно лишились душевного равновесия в этой забытой
Императором части Советского Союза. Им целыми днями приходилось сидеть в
казармах — однообразие жизни нарушало лишь патрулирование. И еще они могли
наблюдать по видео за тем, как идет покорение Тосев-3. И хотя дикторы
старались подчеркнуть даже минимальные успехи, любому здравомыслящему самцу
становилось ясно: положение не улучшается.
— Недосягаемый господин, а будет ли от планеты хоть какой-то толк
после того, как мы ее покорим? — спросил Уссмак. — Если дело пойдет так и
дальше, очень скоро от нее ничего не останется.
— Не нам подвергать сомнению стратегию командования. Мы должны
выполнять приказы, — ответил Неджас; как и всякий достойный самец Расы, он
умел не только отдавать приказы, но и подчиняться им.
Может быть, причина заключалась в имбире или в количестве убитых
товарищей по оружию, а может быть, в дикторах, не имеющих ни малейшего
представления о том, что такое настоящая война, — но Уссмак больше не
чувствовал себя достойным самцом.
— У меня и в мыслях нет выказывать неуважение недосягаемому
командующему флотом и тем, кто дает ему советы, недосягаемый господин, но
слишком многие из их замыслов не удалось осуществить. Взгляните на то, что
произошло в Британии. А как насчет отравляющих газов и атомных бомб, которые
Большие Уроды применяют против нас?
Скуб также успел нацепить на себя множество одежек, без которых самцу в
Сибири не выжить. Стрелок недовольно сказал:
— Наши командиры лучше знают, как завершить покорение Тосев-3, разве
не так, недосягаемый господин? — И он повернулся к Неджасу.
Скуб не получил ранений во время кампании в Британии; он также
удержался от соблазна засунуть язык в растолченный имбирь, хотя и научился
отводить в сторону глазные бугорки, когда этим занимались его товарищи по
экипажу. Но каким-то непостижимым образом Скуб умудрился сохранить
поразительную невинность и не замечал коварства тосевитов, подобно самцам
Расы, только что прилетевшим на Тосев-3. В некотором смысле Уссмак ему
завидовал. Сам он сильно изменился, а для Расы любые изменения есть повод
для сомнений и неуверенности.
Да и Неджас изменился — не так сильно, как Уссмак, но заметно. Со
вздохом командир танка ответил:
— Стрелок, иногда я задаю себе вопрос: а что на уме у командующего
флотом? Я повинуюсь — но вопрос остается.
Скуб посмотрел на своего командира так, словно тот сдал их базу
русским. Стрелку осталось только искать утешения в работе.
— Тогда, недосягаемый господин, давайте убедимся в том, что наш танк в
полном порядке. Если техника перестанет нам подчиняться, мы не сможем
выполнять приказы командиров.
— Верно, — согласился Неджас. — Я не хочу спорить или огорчать тебя,
Скуб, но и лгать у меня нет ни малейшего желания. В противном случае ты мог
бы подумать, что я говорю с тобой с экрана видео. — На Неджаса уже не
производил благоприятного впечатления поток хороших новостей, льющийся с
экрана.
Поддержание танка в рабочем состоянии стало настоящим кошмаром. Даже
если бы Уссмак не страдал от холода, задача оставалась чрезвычайно трудной.
Замерзшая вода заполняла все пространство между колесами, гусеницами и
ходовой частью, превращая их в единое целое. От невероятного холода металл
становился хрупким. Смазка при таких морозах переставала выполнять свои
функции. Двигатель постоянно ломался, а запасных частей не хватало.
Пока он размораживал крышку люка, которая никак не желала открываться,
Уссмак сказал:
— Хорошо еще, что нам удалось захватить все необходимое, чтобы самим
делать запасные детали. Если бы не это и не разборка подбитых машин, большая
часть наших танков уже вышла бы из строя.
— Истинно, — отозвался Скуб, занимавшийся смазкой двигателя.
Возможно, это лишь послышалось Уссмаку, поскольку завывающий ветер
относил слова стрелка в сторону.
Уссмак старался дышать часто и неглубоко. И хотя воздух проходил сквозь
плотную материю, он обжигал легкие. На маске образовывались мелкие
кристаллики льда. Глаза, единственная часть тела, открытая холоду, все время
норовили замерзнуть, и ему приходилось постоянно мигать.
— Ну, ладно, достаточно, — наконец сказал Неджас. — Нам необходим
огнемет, чтобы привести в порядок ходовую часть танка. Иначе лед на
гусеницах не растопить.
Экипаж двинулся обратно к казармам.
— Я разговаривал с самцами, которые находятся тут уже давно, --
сообщил Уссмак. — Они говорят, что зимы здесь тяжелые, но местная весна в
сотни раз хуже. Замерзшая вода начинает таять. Они утверждают, будто за день
или два — но я не могу им поверить! — все погружается в глубокую грязь.
Иногда, если повезет, удается вытащить танк на твердую почву.
— Ты ведь служил в СССР, не так ли? — спросил Неджас. — Тебе
приходилось видеть нечто похожее?
— Да, я видел ужасную грязь весной, а потом получил ранение, --
ответил Уссмак. — Было плохо. Но тогда шли ливневые дожди. Насколько я
понял, грязь, появляющаяся после таяния снега, гораздо хуже.
Он оглядел бескрайние белые пространства с сугробами выше взрослого
самца. До конца зимы оставалось еще много времени; сезоны на Тосев-3
тянулись вдвое дольше, чем на Родине. Здесь, в Сибири, зима составляла
большую часть года.
Он вздохнул, и дыхание легким облачком вырвалось у него изо рта.
— Надеюсь, мы проживем достаточно долго, чтобы увидеть местную грязь,
— негромко проговорил он.
Ранс Ауэрбах смотрел на засыпанные снегом прерии восточного Колорадо.
Повсюду царило спокойствие, что его вполне устраивало. Ему хотелось вновь
сражаться с ящерами, а не выполнять функции военной полиции. Однако его
желания далеко не всегда совпадали с приказами, которые действовали на нервы
не только Рансу. Лейтенант Магрудер подъехал к нему и спросил:
— Кто этот парень, которого мы опять должны разыскивать? Пустая трата
времени и сил, если кого-то интересует мое мнение. — Впрочем, его никто не
спрашивал.
— Полковник Норденскольд сказал, что его зовут Ларс-сен. — Ауэрбах
рассмеялся. — Один квадратноголовый приказывает нам найти другого.
Полковник получил депешу от генерала Гровса, в которой говорится, что этот
Ларссен прикончил двух человек и двинулся на восток. Они не хотят, чтобы
Ларссен добрался до ящеров.
— А почему? Почему-то никто не хочет ответить на такой простой вопрос,
— проворчал Магрудер. — Если он ублюдок и решил перейти на сторону ящеров,
пусть они сами с ним разбираются.
— Полковник Норденскольд сказал мне ровно столько же, сколько я говорю
тебе, — ответил Ауэрбах. — Я больше ничего не знаю.
Конечно, он мог бы сделать ряд предположений. Однажды его отряд
сопровождал Гровса — тогда он был полковником — от восточного побережья до
Денвера. Ране не знал, что находилось в тяжелых, наглухо закрытых ящиках, но
у него имелись догадки. Взрывы в Чикаго и Майами подтвердили его подозрения.
Если Гровс требует остановить Ларссена, значит, Ларссен имеет отношение
к взрывам. И если Ларссен доберется до ящеров, кто знает, что может
произойти? Самое естественное предположение — Денвер исчезнет в адском
пламени. И тогда шансы Соединенных Штатов на победу улетучатся вместе с
дымом над Денвером.
Если, если, если... Все это лишь догадки и предположения. Тем не менее
Ауэрбах ни с кем не делился своими мыслями совсем по другой причине. Чем
меньше людей знает о больших бомбах, тем меньше шансов, что о них станет
известно ящерам. Он был готов обсуждать с Магрудером любые предположения,
кроме этого. Больше того, Ране жалел, что вообще сообразил, в чем тут дело.
Магрудер решил сменить тему.
— Он рассчитывает проскользнуть мимо нас на _велосипеде_? — Лейтенант
потрепал по шее свою лошадь, и та в ответ тихонько заржала.
— Говорят, он овладел искусством выживания в трудных условиях, --
ответил Ауэрбах. — Возможно, он бросит велосипед и пойдет пешком. Вокруг
огромные пространства, а нас совсем мало. Он может проскользнуть. Проклятье,
Билл, нельзя исключить, что он _уже_ оставил нас с носом. С другой стороны,
он может находиться совсем близко. Мы не знаем.
— Да, не знаем, — эхом отозвался Магрудер. — В результате мы
разыскиваем этого типа, вместо того чтобы бить в рыло ящеров. Дурацкое
занятие. Должно быть, он важная шишка, если Гровс так хочет его поймать.
— Других объяснений я не нахожу, — согласился Ауэрбах.
Он чувствовал, что Магрудер не спускает с него глаз, но сделал вид, что
ничего не замечает. Конечно, лейтенант знает мало, но он достаточно умен,
чтобы додумать остальное.
Ауэрбах посмотрел на юг от шоссе 40. Примерно в двух милях располагался
небольшой городок Бойеро. Один из его взводов сейчас входил туда. Остальные
кавалеристы Ауэрбаха рассыпались вдоль грязной проселочной дороги, ведущей
от Бойеро к шоссе и на север к Аррибе по шоссе 24. Территорию дальше к
северу контролировали кавалеристы из Барлингтона. Возможно, одиночке не
проскользнуть сквозь такую сеть, но они живут в большой стране, а солдат у
них не так уж много.
— И еще одно, — сказал Магрудер, пытавшийся во всем увидеть
положительную сторону. — Ему не удастся нас обмануть, прикинувшись
кем-нибудь другим. На дороге вообще нет людей.
— Тут ты совершенно прав, — кивнул Ауэрбах. — Здесь даже до
появления ящеров было народа не так чтобы много. А теперь и вовсе никого не
осталось.
За тяжелыми тучами солнце клонилось к далеким Скалистым горам,
прячущимся за пеленой облаков. "Хватит ли у Ларссена мужества выйти на
дорогу ночью?" — задумался Ауэрбах. Сам бы он и пытаться не стал. Во всяком
случае на велосипеде. Быть может, на своих двоих... Таким образом у него
увеличивались шансы ускользнуть от преследователей, но утром он рисковал
оказаться на открытой местности, где его будет легко заметить.
По проселочной дороге к шоссе 40 скакал всадник. Ауэрбах заметил
выбившиеся из-под шлема светлые волосы и хмыкнул — Рэйчел Хайнс ни с кем не
перепутаешь.
Она остановилась возле Раиса, отдала честь и доложила:
— Сэр, нам со Смитти показалось, что мы видели, как кто-то движется
через поля. Он нас заметил и сразу же залег. Он не мог принять нас за
ящеров, так что...
— Он догадался, что мы его разыскиваем, — закончил Ауэрбах, ощутив
возбуждение. Он не рассчитывал, что ему удастся поймать Ларссена, но теперь
ему не терпелось броситься в погоню. — Я поеду с тобой, — сказал он. — Мы
прихватим с собой всех, кого встретим по дороге. — Ауэрбах повернулся к
Магрудеру. — Билл, остаешься за старшего. Если у нас возникнут проблемы,
пришлешь помощь.
— Есть, сэр, — безнадежно отозвался Магрудер. — Ну, почему я ничего
другого от вас не ждал?
— Потому что ты хорошо соображаешь. Поехали, Рэйчел.
Ауэрбах пустил свою лошадь быстрой рысью. Рэйчел примчалась к нему
галопом, но сейчас держалась рядом. Через каждые несколько сотен ярдов к ним
присоединялся еще один всадник. К тому моменту, когда они добрались до
Смитти, в распоряжении Ауэрбаха собрался целый взвод.
— Мы его поймаем, правда, капитан? — спросила Рэйчел. Ауэрбах уловил
нетерпение в ее голосе. — Уж не знаю, почему мы за ним гоняемся, но теперь
он от нас не уйдет.
— Надеюсь. — Ауэрбах отчетливо услышал вопрос в голосе Рэйчел, но уж
если он не поделился своими догадками с Магрудером, то и Рэйчел ничего не
скажет. Он обратился к остальным кавалеристам. — Исбелл, вы с Эверсом
останетесь с лошадьми. Если у нас возникнут проблемы, один из вас поскачет к
лейтенанту Магрудеру за подкреплением.
Солдаты печально подтвердили приказ. Ауэрбах принялся вглядываться в
окутанную снегом прерию. Ничего. Что ж, Ларссен наверняка знает, что делает,
раз уж ему столько времени удавалось успешно скрываться.
— Ладно, растянемся в цепь. Будьте очень осторожны. У него винтовка, и
он неплохо стреляет.
Прежде чем занять свое место в цепи, Рэйчел Хайнс сказала:
— Спасибо, что не оставили меня с лошадьми, капитан.
Ауэрбах сообразил, что эта мысль ему даже в голову не пришла. Он
воспринимал Рэйчел как самого обычного солдата. Ране покачал головой. До
войны он и представить себе такого не мог.
Капитан шел по промерзшей земле. Вероятно, до прихода ящеров здесь
расстилались пшеничные поля, но в последние два года люди перестали сеять и
собирать урожай. Даже в середине зимы многие растения доходили ему до бедра.
Местность была довольно ровной, но человек мог легко спрятаться среди
кустов. К тому же из-за высокой травы снег лежал неровно, и на нем не
оставалось следов.
Если Ларссен умен, он будет сидеть тихо и ждать, пока они пройдут мимо,
— если, конечно, он здесь. Но быть таким хитрым не так-то просто; если
Ауэрбах отправит на поиски целую роту, рано или поздно Ларссена найдут.
Однако Ране не хотел снимать всю роту. Если Ларссена здесь нет, то путь
на восток будет открыт.
— Ларссен! — крикнул Ауэрбах. — Выходи с поднятыми руками, и никто
не пострадает. Не создавай себе проблем. — "И не создавай проблем для нас".
Ларссен не вышел. Впрочем, Ауэрбах не слишком на это рассчитывал. Он
сделал еще несколько шагов в ту сторону, где Рэйчел и Смитти видели какое-то
движение. Мимо его уха просвистела пуля. Через мгновение он услышал звук
выстрела, но уже успел броситься на землю.
— Ложись! — крикнул он из-под куста и огляделся, но густой кустарник
помешал ему оценить ситуацию. — Обойдите его справа и слева.
Теперь они знали, где находится Ларссен. Взять его будет совсем
непросто, но эту работу его люди делать умели, дальше все пойдет
автоматически.
Ларссен выстрелил еще раз, но теперь он целился не в Ауэрбаха.
— Вы все против меня! — завопил Ларссен. — С двоими я уже
рассчитался. И прикончу еще много мерзавцев, даже если это будет последнее,
что я сделаю в жизни.
С обоих флангов кавалеристы Ауэрбаха начали стрелять в Ларссена, но не
для того, чтобы попасть, — они прикрывали своих товарищей, которые
старались подобраться к нему поближе. Неподалеку от Ауэрбаха Рэйчел Хайнс
выстрелила дважды подряд. Ране тут же вскочил на ноги, пробежал несколько
шагов вперед и упал на землю за следующим кустом. Затем Ауэрбах трижды
выстрелил и услышал, как Рэйчел и двое других солдат побежали вперед справа
и слева от него.
Если тебя атакуют с фронта и с двух флангов, как это происходило с
Ларссеном, есть два выхода — и оба не самые лучшие. Можно оставаться на
прежнем месте — и тогда тебя точно прикончат — или можно попытаться
убежать. И тогда тебя пристрелят почти наверняка.
Ларссен остался на месте. Слева от Ауэрбаха кто-то вскрикнул --
очевидно, Ларссен попал. Ауэрбах прикусил губу. Потери неизбежны, все это
прекрасно понимали. Когда ты отпра...
