Гарри Тартлдав. Око за око
страница №22
...-- заметил Остолоп, — я больше не верю в привидения. --Он подождал, пока раздастся несколько удивленных голосов, после чего
пояснил: — Если бы привидения существовали, они бы сейчас орали благим
матом, глядя на то, что мы сделали с Чикаго и кладбищами их предков. Однако
я не видел ни одного возмущенного привидения — значит, их не существует.
Откуда-то из глубины территории открыла огонь американская артиллерия.
Остолоп прислушался к свисту пролетающих над головой снарядов — ободряющие
звуки, совсем не похожие на вой бомб, обрушивающихся на твою голову. Снаряды
разрывались примерно в двух милях южнее развалин дома, в котором
расположился взвод. Здесь грохот разрывов был едва слышен. Остолоп состроил
гримасу. Они с сержантом Малдуном знали причину.
— Газ, — проговорил сержант так, словно съел что-то тухлое.
— Верно. — Именно газ стал одной из главных причин, заставивших
ящеров приостановить наступление на Чикаго, но у Дэниелса применение
отравляющих веществ не вызывало энтузиазма. — Мы устроили в Чикаго ад --
гибнут и ящеры, и люди. Стоит ли удивляться, что здесь нет привидений?
Полагаю, сейчас они боятся нас больше, чем мы их... — Он почесал в затылке.
— Черт подери, ты помнишь слова песни, которую пел во время прошлой войны
Ирвинг Берлин? "Оставайся в родных местах" — да, правильно. Там еще дьявол
говорит своему сыну, чтобы тот не появлялся на земле, поскольку там хуже,
чем в аду. Может быть, дьявол знал, о чем говорил?
— Вполне возможно, — кивнул Малдун. — Но у нас нет выбора: либо мы
делаем то, что делаем, либо ящеры превратят нас в рабов.
— Это точно, — согласился Дэниелс. — Кстати, ты мне напомнил — пора
проверить посты, вдруг ящеры придумали какую-нибудь гадость.
— Хорошая мысль, — отозвался Малдун. — Между войнами я вошел во
вкус, и мне понравилось жить на свете. Хотелось бы продолжить это занятие.
Но вам, лейтенант, следует быть поосторожнее. Ящеры видят в темноте, как
кошки.
— Да, я помню, — вздохнул Остолоп. — Уж не знаю, глаза у них такие
или специальные приборы. Не имеет значения. Они видят в темноте, это факт, а
как — не наше дело.
Большинство офицеров имели пистолеты 45-го калибра. Остолоп служил
сержантом и рядовым слишком долго, не мог привыкнуть к новому оружию и не
расставался с пистолет-пулеметом Томпсона.
Он немного постоял у развалин дома, в котором расположился взвод, чтобы
глаза привыкли к царящей вокруг темноте. Дэниелс не обладал зрением кошки,
да и прибора, улучшающего зрение, почему-то никто ему не выдал. Небо
полностью затянули тучи, единственным источником света служили тлеющие очаги
пожаров — огромный Чикаго все еще продолжал гореть.
Траншеи ящеров начинались примерно в полумиле к югу от позиций
американцев. Между ними обе стороны расставили сторожевые посты и натянули
колючую проволоку. По странной прихоти судьбы вокруг раскинулись кварталы
домов, где жили представители среднего класса. Их развалины делали ничейную
землю еще более опасным местом, чем поля Франции в 1918 году, — для
снайперов здесь был настоящий рай.
"Как будто война и так недостаточно плоха — отравляющие газы, танки,
снаряды, самолеты, пулеметы и прочее дерьмо, — думал Остолоп. — Но нет, ты
еще должен опасаться проклятых снайперов, которые только и ждут момента,
чтобы всадить тебе в голову пулю, когда ты снимаешь штаны, чтобы
облегчиться".
Есть вещи, которые никогда не меняются. Один из его дедов воевал за
армию северной Виргинии во время войны Штатов — он тоже жаловался на
снайперов.
Обходя часовых, Остолоп шел по маршруту, который позволял ему большую
часть времени оставаться под прикрытием стен: он не собирался облегчать
снайперам жизнь. Он разработал несколько маршрутов для проверки постов и
никогда не пользовался одним и тем же более двух раз подряд. И следил за
тем, чтобы часовые тоже принимали самые жесткие меры предосторожности. Его
усилия не пропали зря. За последние несколько недель ни один из его солдат
не пострадал от снайперской пули.
— Кто идет? — послышался негромкий, но угрожающий оклик.
— Кэп Энсон, — назвал Остолоп пароль. — Как дела, Джейкобс?
— Вы, лейтенант? — Часовой тихонько рассмеялся. — Уж если вы берете
имена бейсболистов для пароля, то почему никогда не выбираете Димаджио,
Фокса или Мела Отта, о которых мы столько слышали. Вечно вы называете
старичков, игравших в незапамятные времена.
Остолоп вспомнил, как впервые услышал о Кэпе Энсоне, еще когда был
совсем мальчишкой. Неужели с тех пор прошло так много времени? Ну, если
честно, то да.
— Ящерам известно о современных игроках, и они могут вас обмануть, --
ответил он.
— Да, конечно, но и мы можем забыть имена старых игроков, — заметил
Джейкобс. — И тогда начнем друг в друга стрелять.
"Неужели я так же разговаривал со своими офицерами во Франции?" --
спросил у себя Остолоп. Если подумать, именно так и разговаривал.
Американские солдаты всегда отличались болтливостью — с этим не поспоришь.
Так было раньше, и с тех пор ничего не изменилось. Стоит только вспомнить,
как в дедовские времена называли офицеров. Он вздохнул и сказал:
— Сынок, если ты не хочешь, чтобы твои друзья в тебя стреляли, не
забывай пароль, вот и все дела.
— Да, конечно, лейтенант, но... — Джейкобс забыл об иронии и принялся
всматриваться в темноту. — Что там такое?
— Я ничего не слышал, — ответил Дэниелс.
Однако его голос прозвучал едва слышно. Уши давно служили Остолопу и
успели состариться. А Джейкобсу едва исполнилось девятнадцать. Он больше
думал членом, чем головой, но слух у него был отменный. Дэниелс убедился,
что находится в укрытии. Джейкобс указал направление, откуда доносился звук.
Остолоп ничего не видел, но встревожился.
Дэниелс выбрал кусок штукатурки размером с кулак и взвесил его в руке.
— Будь готов, парень, — выдохнул он.
Джейкобс приятно удивил его, не спросив: "К чему?" Лишь поудобнее
перехватил винтовку и кивнул.
Остолоп швырнул кусок штукатурки. Он упал футах в тридцати, ударившись,
судя по звуку, о кирпичную трубу. Со стороны ничейной земли застрочили
автоматы ящеров, пули ударялись в трубу.
Джейкобс и Дэниелс открыли огонь по вспышкам.
— Мы его достали? — нетерпеливо спросил Джейкобс, вставляя новую
обойму в свой "спрингфилд".
— Похоже, гаду конец, — ответил Остолоп. В ушах все еще звенело от
грохота выстрелов. — К сожалению, далеко не всегда удается так быстро
решить проблему. А теперь нужно найти для тебя новую позицию. Мы только что
сообщили ящерам, где ты находишься.
— Да, лейтенант, — сказал Джейкобс. — Сам я об этом не подумал,
но... пожалуй, нужно срочно рвать когти.
Дэниелс вздохнул. Он привык мыслить стратегически в отличие от многих
других.
— Нужно соблюдать осторожность, — прошептал он. — Если мы не
прикончили сукина сына, он постарается пристрелить нас. Кажется, там должен
быть дом, — он показал правой рукой на запад, — до него около ста ярдов. Я
попробую туда сбегать. Если ящер начнет в меня стрелять, постарайся
заставить его замолчать.
— Да, лейтенант, конечно, — ответил Джейкобс.
Остолопу вдруг показалось, что солдат нарочно меняет слова местами --
видимо, он так развлекался.
Дэниелс пополз на животе, словно рептилия, к развалинам соседнего дома.
Часть второго этажа уцелела, что делало здание почти уникальным — отличный
наблюдательный пункт, пока ящеры не сообразят, что там кто-то есть. Тогда
они вполне могут запустить ракету или даже сбросить бомбу, чтобы уничтожить
дом.
В нескольких футах впереди кто-то быстро пробежал мимо. Остолоп застыл
на месте, но оказалось, что это всего лишь крыса. Воображение быстро
дорисовало картину — толстый довольный зверек, вроде тех, каких он видел в
окопах во Франции. Лучше не думать о том, чем они питаются.
Ему удалось благополучно добраться до соседнего здания. Ящеры так и не
открыли стрельбу, похоже, они с Джейкобсом прикончили вражеского лазутчика.
В доме царила тишина. Когда Остолоп начал подниматься по лестнице на второй
этаж, она слегка закачалась. Зато из окошка наверху открывался отличный вид.
Дэниелс вернулся к Джейкобсу:
— Все в порядке. Пойдем со мной, я покажу тебе твой новый пост. --
После того как солдат устроился на новом месте, Остолоп сказал: — Я объясню
твоему сменщику, где тебя найти.
— Ладно, хорошо, лейтенант, — ответил Джейкобс.
Когда Остолоп во второй раз приблизился к прежней позиции Джейкобса,
ящер, устроившийся где-то на ничейной земле, выстрелил в него. Дэниелс упал
лицом вниз, над ним со свистом проносились пули и с визгом отскакивали от
кирпичных стен.
— Ах ты, подлый маленький ублюдок, — пробормотал Остолоп, нажимая на
курок, чтобы дать понять ящеру, что он все еще здесь.
Противник принялся стрелять в ответ. Несколько минут они обменивались
длинными очередями, а потом Остолоп отступил; ящер, наверное, тоже.
"Ладно, ящер, — подумал Дэниелс. — Летом ты имел преимущество. А
теперь, когда наступили холода, мы вышвырнем твою чешуйчатую задницу из
Чикаго. Подожди и сам увидишь".
Тосевитский птенец перекатился по полу лаборатории, которая стала его
домом с тех самых пор, как Томалсс начал о нем заботиться. Прошло некоторое
время, и детеныш перекатился снова, а потом еще раз. И все три раза в одном
направлении. Томалсс пришел к выводу, что он начинает понимать, что такое
_направление_.
Его ужасно интересовал любой прогресс, поскольку маленькое существо
развивалось очень медленно. По стандартам Расы птенцы тосевитов вообще не
должны были превращаться в Больших Уродов, оказавшихся удивительно опасными
противниками. Если бы детеныши тосевитов оказались в изоляции от тех, кто за
ними ухаживает, ни один из них не выжил бы. У Расы сохранилось немало
историй о диких птенцах, вылупившихся из яиц, о которых забыли, и успешно
доживших до взрослого возраста, — многие такие рассказы имели вполне
достоверные подтверждения. Среди тосевитов аналогичных историй он почти не
встречал, и они больше походили на легенды, чем на факты.
Что-то зашуршало — маленькое существо взяло в руку кусочек целлофана,
случайно оказавшегося на полу. Томалсс быстро наклонился и вытащил мусор изо
рта тосевита.
— Это несъедобно, — сказал он строгим голосом — во всяком случае он
надеялся, что голос прозвучал строго.
Детеныш рассмеялся. Все, что попадало ему в руки, он засовывал в рот, и
Томалссу приходилось постоянно за ним следить.
"Просто удивительно, почему все Большие Уроды не отравились и не
задохнулись", — не уставал повторять Томалсс.
Он взял птенца на руки — опять весь мокрый.
Томалсс отнес его на стол, где лежали куски ткани, впитывающие (хотя бы
частично) влагу. Детеныш довольно залопотал. Иногда Томалссу казалось, что
эти звуки напоминают щелканье и шипение языка Расы. Конечно, если бы птенец
находился среди Больших Уродов, он бы издавал совсем другие звуки. Похоже,
тосевиты обладают лингвистическими способностями.
После того как Томалсс закончил мыть птенца, тот принялся издавать
воющие звуки, означавшие, что он хочет есть. Томалсс дал ему пососать из
бутылочки, а потом принялся ходить взад и вперед, держа детеныша на руках.
Маленькое существо безуспешно сражалось со сном. Наконец Томалсс
удовлетворенно вздохнул и положил птенца на мягкую подстилку, где тот спал.
— Хвала Императору, — пробормотал Томалсс, поскольку птенец при этом
не проснулся.
С тех пор как он начал ухаживать за маленьким тосевитом, Томалсс стал
измерять свое свободное время его сном. Даже в тех случаях, когда Томалсс
покидал лабораторию, он всегда носил на поясе монитор. Если Большой Урод
начинал кричать, ему приходилось срочно возвращаться и успокаивать его. К
сожалению, никто не мог заменить Томалсса — только он обладал необходимыми
умениями.
Не успел он на несколько шагов удалиться от подстилки, на которой лежал
птенец, как другой психолог, самец по имени Тессрек, постучал когтями по
дверной ручке, показывая, что хочет войти. Томалсс разрешил, и Тессрек тут
же спросил:
— Как сегодня обходится с тобой юный тосевит, _мать_? — И он
приоткрыл рот, показывая, что шутит.
Томалссу его шутка смешной не показалась. Он уже много раз слышал ее от
своих коллег. Многие из них, как и Тессрек, заимствовали слово "мать" из
того тосевитского языка, который знали лучше. Получалось, что Томалсс не
просто самец, который несет яйца, но еще и тот, у кого вылупился Большой
Урод.
— У существа все в порядке, спасибо. Оно становится более подвижным и
разумным.
Впрочем, Томалсс прекрасно понимал: тосевитскому птенцу еще далеко до
того, на что способен птенец Расы в тот момент, когда раскалывается скорлупа
яйца.
Однако насмешка коллеги над птенцом была равносильна неуважению к
научным трудам Томалсса, и он приготовился защищать свою работу изо всех
сил.
Теперь рот Тессрека приоткрылся иначе — он демонстрировал отвращение.
— Какое вонючее маленькое существо, — заметил Тессрек.
— Ну, ты исчерпал все свои комплименты? — холодно осведомился
Томалсс.
Они с Тессреком имели одинаковый ранг, что усложняло дело: поскольку ни
один из них не должен был демонстрировать формальное уважение, им никак не
удавалось скрыть взаимную неприязнь. Томалсс продолжил:
— Мои хеморецепторы не воспринимают никакого сильного запаха.
Возможно, я просто привык. — Не совсем правда, но Томалсс не собирался
откровенничать с Тессреком.
— Вероятно, все дело в том, что ты вынужден проводить столько времени
рядом с маленьким тосевитом, — ответил Тессрек. — И это притупило
восприятие твоих хеморецепторов — или даже уничтожило их.
— Вполне возможно, — не стал спорить Томалсс. — Пожалуй, ты прав, я
провожу здесь слишком много времени. Мне даже не удается систематизировать
собранные данные. — Он обратил оба глазных бугорка на Тессрека. — Кстати,
ты мог бы отлично подойти на роль моего помощника.
— Я? — Тессрек даже отпрянул назад. — С какой стати? Должно быть, ты
сошел с ума.
— Вовсе нет, коллега. Разве не ты занимался изучением тосевитского
самца Бобби Фьоре, чьи совокупления с тосе-витской самкой, доставленной на
наш корабль в исследовательских целях, и привели к появлению этого птенца? У
тебя есть — как говорят Большие Уроды? — да, семейная связь, именно так.
— У меня нет никаких связей с уродливым маленьким существом! --
сердито ответил Тессрек. — Тосевитский птенец — твоя проблема и твоя
ответственность. И в случае необходимости я готов повторить свои слова
высокому начальству. Прощай. — И он быстро вышел из лаборатории.
У него за спиной Томалсс широко открыл рот — иногда у шуток тоже
бывают зубы. Он сделал свое предложение, чтобы заставить чесаться у Тессрека
место под чешуей, до которого никак не добраться. Но сейчас после некоторых
размышлений Томалсс понял, что это очень даже неплохая мысль. Ему необходима
помощь в работе с тосевитским птенцом, и Тессрек — самая подходящая
кандидатура на роль его заместителя.
Продолжая смеяться, он взял телефон и связался со старшим психологом.
Глава 17
Сэм Игер ходил взад и вперед по вестибюлю военного госпиталя. Умеют ли
местные врачи принимать роды? Большинство пациентов госпиталя — мужчины...
Откуда у врачей необходимый опыт? Возможно, медики принимали роды у своих
жен? Только на это и оставалось надеяться.
Из операционной донесся сдавленный крик. Игер так сжал кулаки, что
ногти вонзились в ладони, прикусил губу и ощутил во рту солоноватый вкус
крови. Это кричала Барбара, изо всех сил стараясь вытолкнуть ребенка в мир.
Ему ужасно хотелось быть рядом с ней, взять за руку, сказать, что все будет
хорошо. (Пожалуйста, Господи, пусть все будет хорошо!) С другой стороны, он
знал, что либо расстанется с завтраком, либо упадет в обморок, если увидит,
как мучается его жена.
Он начал ходить еще быстрее, сожалея, что у него нет сигареты, чтобы
хоть немного успокоиться и занять руки. В южной части Миссури ему удалось
выкурить несколько трубок, там выращивали табак. Но как только он узнал, что
Барбара должна со дня на день родить, он тут же вернулся в Хот-Спрингс.
Роберт Годдард отпустил его — теперь Сэм перед ним в долгу.
Барбара вновь закричала, теперь уже громче. Мужчина не должен слышать,
как мучается его жена. Но что ему оставалось делать — в операционную его не
пускали, а достать где-нибудь бутылку виски и напиться... Нет, он не мог так
поступить. Нужно оставаться здесь и набраться терпения. В некотором смысле
сражаться даже легче. Во время боя опасность грозит ему лично, и у него есть
возможность хотя бы частично контролировать ход событий. А сейчас он ничем
не мог повлиять на происходящее.
Может быть, хуже всего было то, что он не слышал слов врачей и
медицинских сестер, до него доносились лишь крики Барбары. Он не знал,
должна ли она так кричать, все ли идет нормально или возникли осложнения?
Никогда еще Сэм Игер не чувствовал себя таким беспомощным.
Он сел на жесткий стул и попытался расслабиться, словно ему предстояло
выйти с битой против знаменитого подающего, способного швырять мяч с
огромной силой. Он постарался отрешиться от всего, закрыл глаза и сделал
несколько глубоких вдохов. Сердце перестало колотиться с бешеной быстротой.
"Так-то лучше", — подумал он.
В следующее мгновение Барбара издала новый звук, нечто среднее между
криком и стоном. Казалось, она пытается сделать огромное усилие --
приподнять автомобиль, например. Сэм вскочил на ноги, забыв о бесплодных
попытках расслабиться. Еще немного, и он превратится в мяч, посланный
твердой рукой Хэнка Гринберга.
Барбара вновь и вновь издавала странный пугающий звук. Потом, примерно
на минуту, наступила тишина.
— Пожалуйста, Господи, пусть с ней все будет в порядке, — пробормотал
Сэм.
Он не умел молиться; обращаясь к Богу, он просто просил его о том, что
ему больше всего хотелось получить.
И в следующее мгновение раздался пронзительный сердитый вопль, значение
которого не вызывало сомнений: "что это за место и какого дьявола я здесь
делаю?"
У Сэма подогнулись колени, но, к счастью, он стоял рядом со стулом, и
неожиданно оказалось, что он сидит.
Вращающиеся двери распахнулись. Из операционной вышел врач, успевший
снять марлевую повязку с лица; на белом халате виднелись следы крови. В
одной руке он держал небрежно свернутую сигару, а в другой — самое
маленькое существо из всех, что Сэму доводилось видеть. Врач протянул сигару
Сэму.
— Мои поздравления, сержант, — сказал он. — У вас родился
замечательный мальчик. Я его еще не взвешивал, но думаю, он потянет на семь
с половиной фунтов. У него все пальчики на руках и на ногах и хорошие
легкие.
И чтобы доказать его правоту, ребенок громко завопил.
— Б-б-б-б... — Сэм сделал глубокий вдох и заставил себя говорить
внятно: — Как Барбара? С ней все в порядке?
— Она отлично справилась со своей задачей, — улыбаясь, ответил врач.
— Вы хотите на нее взглянуть? — Когда Игер кивнул, доктор протянул ему
ребенка. — Вот. Почему бы вам не взять своего сына?
"Своего сына".
От этих слов у Сэма вновь едва не подогнулись колени. Он засунул сигару
в карман брюк и несмело протянул руки к ребенку. Врач показал ему, как
следует держать младенца, чтобы головка не болталась, как рыба, вытащенная
из воды.
Теперь он мог пройти через двери, которые совсем недавно были для него
закрыты. В операционной пахло потом и уборной; сестра уносила ведро с
какой-то гадостью. Да, процесс появления человека на свет выглядит не
слишком привлекательно.
Сын пошевелился на руках Сэма, и тот едва его не уронил.
— Давай его сюда, — велела Барбара, лежавшая на операционном столе.
— Мне показали его всего на пару секунд.
Голос ее звучал едва слышно. Да и выглядела она не лучшим образом. Лицо
побледнело и осунулось, под глазами появились темные круги. Кожа блестела от
пота, хотя в операционной было прохладно. Сэм решил, что если он сыграет два
матча в один день при тридцатиградусной жаре и девяностопроцентной
влажности, то будет выглядеть примерно так же.
Сэм показал Барбаре ребенка. Улыбка, появившаяся у нее на лице, на
время прогнала усталость.
— Дай его мне, — попросила она, протягивая руки.
— Если хотите, можете его покормить, — сказал врач из-за спины Сэма.
— Пожалуй, лучше не откладывать. Теперь мало искусственно вскормленных
детей.
— Наверное, вы правы, — ответила Барбара. — До войны большинство
моих приятельниц не кормили детей грудью. Бутылочки казались всем удобнее и
гигиеничнее. Но теперь их негде взять... — Она сдвинула простыню,
накрывавшую верхнюю часть ее тела.
На мгновение Сэма удивило, что она обнажила грудь перед доктором. Потом
он посоветовал себе не быть идиотом. Не следовало забывать, что этот человек
помогал их ребенку появиться на свет и для него не осталось никаких тайн.
Барбара приложила сына к груди. Малыш знал, что нужно делать. В
противном случае люди давно бы вымерли, как динозавры. Мальчик тихонько
причмокивал — совсем как теленок или поросенок на ферме, где вырос Сэм.
— Как вы решили его назвать? — спросил врач.
— Джонатан Филипп, — ответила Барбара.
Сэм кивнул. Не самое необычное имя — в честь его отца и отца Барбары,
— но и не самое худшее. Если бы родилась девочка, они назвали бы ее Кэрол
Паулетта, в честь своих матерей.
— Жаль, что мы не можем сообщить нашим родителям о рождении внука, --
сказал Сэм и добавил: — Проклятье, неплохо бы сообщить им о нашей свадьбе
или хотя бы о том, что мы живы. Я и сам не знаю, что стало с моими
родителями; насколько мне известно, ящеры оккупировали Небраску в самом
начале вторжения.
— А я бы хотела, — заявила Барбара, сев и обернувшись простыней, как
тогой, — чего-нибудь поесть. У меня такое ощущение, будто две последние
недели я копала траншеи.
— Никаких проблем, — заверил ее доктор.
И тут же в операционную вошла сестра и вкатила столик, на котором
стояли тарелка с большим бифштексом и двумя печеными картофелинами, еще одна
с тыквенным пирогом и две большие чашки. Показав на чашки, доктор извинился:
— Я знаю, в них должно быть шампанское, но мы налили вам наше лучшее
домашнее пиво. Считайте, что это жертвоприношение войне. — И он подкатил
столик поближе к Барбаре.
Поскольку жена продолжала кормить Джонатана, Сэм взялся за вилку и нож,
иногда отрезая по кусочку мяса и для себя. Ему еще никогда не приходилось
кого-нибудь так кормить. Барбара радостно улыбалась ему — для нее это тоже
было в новинку. Она действительно сильно проголодалась, еда исчезла с
тарелки с поразительной быстротой. Домашнее пиво, как доктор и обещал,
оказалось вкусным и довольно крепким.
— Если алкоголь попадет в молоко, Джонатан, наверное, опьянеет?
— Вполне возможно, — ответил врач. — И будет крепче спать. Не думаю,
что вас это огорчит.
"И как мы будем жить в одной комнате, — вдруг понял Сэм, — мужчина,
женщина и ребенок". Впрочем, другие люди как-то справляются — значит, и у
них все будет в порядке Потом он вспомнил, что ему необходимо вернуться в
Миссури. Он решил, что это нечестно по отношению к ним с Барбарой, но не
знал, что с этим можно сделать. Нет, не совсем так. Он знал. Знал, что
ничего сделать нельзя.
Барбара закончила есть, и сестра унесла поднос. Сэм стал ждать, когда
она вернется к Барбаре с креслом на колесиках, но потом сообразил, что из-за
отсутствия электричества лифты не работают.
— Барбара не сможет подняться по лестнице, — запротестовал он.
— Она справится, — возразил врач. — Люди гораздо сильнее, чем
кажутся на первый взгляд. Впрочем, мы не позволим ей подниматься по
лестнице. Мы с вами, сержант, сумеем донести вашу жену.
И они решили эту задачу при помощи пожарной переноски, приспособленной
для медицинских целей. Когда они поднялись на четвертый этаж, оба
задыхались.
— Если бы не торжественность события, я бы предпочла подняться сама,
— сказала Барбара
Она решила сама добраться до их с Сэмом комнаты. Правда, она с трудом
ковыляла и так широко расставляла ноги, словно последние двадцать лет
провела в седле.
Страха вышел из своей комнаты посмотреть, что делается в коридоре.
Раскраска его тела оставалась неизменной — он все еще считал себя капитаном
корабля. Для него не существовало официальной раскраски американского
пленного. Он быстро подошел к сестре, которая держала на руках ребенка. Она
невольно отступила на шаг, словно хотела защитить мальчика.
— Все в порядке, — быстро сказал Сэм. — Мы друзья. Пусть посмотрит
на Джонатана.
Сестра с некоторым сомнением показала Страхе мальчика. Сэм заметил, что
ящер смутился.
— Это тосевитский птенец? — спросил он на своем шипящем языке. --
Маленький, а не Большой Урод. — И он широко открыл рот, радуясь собственной
шутке.
Барбара ответила на его родном языке:
— Капитан, этой _мой_ птенец, и он совсем не уродлив. — И она
кашлянула в знак подтверждения.
Игер также кашлянул, показывая, что согласен со словами жены. С точки
зрения грамматики предложение было построено несколько нестандартно, но
Страха его понял.
— Семейные привязанности, — сказал Страха, словно напоминая себе. --
Уверяю, я не хотел вас обидеть. По тосевитским меркам он настоящий образец
красоты.
— О чем он говорит? — поинтересовался врач.
— Он утверждает, что у нас получился хорошенький ребенок, — ответил
Сэм.
Он скептически относился к искренности Страхи, но ящер занимал слишком
высокое положение, чтобы с ним спорить. К тому же — если не считать
несколько преувеличенных представлений о собственных достоинствах и
значимости, характерных для многих ящеров, — он был неплохим парнем.
— Ходить я могу, но стоять на одном месте трудно, — сказала Барбара
по-английски. — Мне нужно прилечь.
Она с трудом преодолела последние метры и открыла дверь в комнату.
Сестра последовала за ней с ребенком на руках.
Но прежде чем Барбара успела скрыться за дверью, появились Ристин и
Ульхасс, пожелавшие взглянуть на ребенка. Они вели себя вежливее, чем
Страха, но их явно распирало любопытство. Когда Джонатан открыл рот, чтобы
закричать, Ристин воскликнул:
— У птенца нет зубов! Как он будет есть, если у него нет зубов?
Барбара закатила глаза.
— Если бы у ребенка были зубы, он не смог бы питаться моим молоком, --
с чувством ответила она.
— Верно! Вы, тосевиты, сами кормите своих птенцов, — задумчиво
проговорил Ульхасс. — Не сомневаюсь, что вы сделаете все необходимое для
этого маленького — кстати, он самец или самка? — существа, выдающегося
представителя своей расы.
— Спасибо, Ульхасс, — сказала Барбара, — но если мне придется
простоять на ногах еще минуту, я превращусь в лежащего представителя своей
расы.
И она вошла в комнату, которую они с Сэмом теперь будут делить с сыном.
Сестра внесла ребенка.
— Если потребуется какая-то помощь, позови меня, — сказала она и
вручила ребенка Барбаре. — Удачи тебе, милая. — С этими словами она ушла,
закрыв за собой дверь.
Сэму, несмотря на заверения сестры, вдруг показалось, что он, его жена
и их ребенок остались единственными людьми во всем мире. Он вздохнул. Сумеет
ли он справиться с такой ответственностью? Затем он сообразил, что задает
бессмысленный вопрос. Ведь Джонатан и Барбара останутся здесь, а он вернется
в Миссури.
Барбара положила Джонатана в кроватку, которую Сэм купил в комиссионном
магазине в Хот-Спрингс. Колыбелька была совсем маленькой — хотя после ее
появления в комнате стало не повернуться, — однако ребенок не занял и
половины отведенного ему места. Барбара с тихим стоном опустилась на
кровать.
— С тобой все в порядке, дорогая? — с тревогой спросил Сэм.
— Думаю, да, — ответила она. — Но я не уверена. Мне еще не
приходилось рожать детей. Неужели я должна чувствовать себя так, словно по
мне проехал паровой каток?
— Я знаю об этом еще меньше, чем ты, но если верить моей матери,
именно так и должно быть.
— Хорошо. Мне хочется немного отдохнуть, пока ребенок спит, а потом,
если он не проснется, я бы приняла душ. Благодарение небесам, источники дают
нам горячую воду — никогда еще я не чувствовала себя такой грязной. Это
была тяжелая работа.
— Я люблю тебя, милая. — Он наклонился и поцеловал ее в щеку, а потом
повернулся и сурово погрозил пальцем Джонатану. — А ты, парень, помолчи
немного. — Он рассмеялся. — Вот, я уже показываю нашему сыну, кто здесь
босс.
— А это и так ясно — он. — Барбара закрыла глаза.
Сэм уселся на единственный стул, имевшийся у них в хозяйстве, а Барбара
почти сразу заснула. Ее медленное, глубокое дыхание странным образом
сливалось с быстрыми, неровными вдохами Джонатана. Ребенок спал беспокойно,
постоянно ерзая, иногда принимался сосать простыни или одеяло. Периодически
Игер подходил, чтобы на него посмотреть. Он пытался понять, на кого похож
Джонатан, однако ни к какому определенному выводу так и не пришел. Ребенок
казался ему каким-то сплющенным. Даже голова. Впрочем, врач и сестры ничего
не сказали, значит, все в порядке.
Примерно через час Барбара потянулась и сказала:
— Он похож на маленького ангела, правда? Пойду, помоюсь. Постараюсь
долго не задерживаться. Если он проснется, возьми его на руки.
Сэм об этом как-то не думал. Он собирался покинуть Барбару на
неопределенный срок, но она женщина. Считается, что именно женщины должны
ухаживать за детьми. А что он будет делать, если Джонатан заплачет?
Джонатан заплакал. С минуту он лежал тихо, пофыркивая и постанывая, а
потом завыл, как сирена, предупреждающая о налете авиации. Сэм подхватил его
на руки, стараясь поддерживать головку, как показал ему врач, и сразу
обнаружил, что ребенок мокрый.
Рядом с колыбелькой лежала стопка пеленок; на комоде были приготовлены
английские булавки. Сэм снял пеленку и обнаружил, что Джонатан не просто
мокрый — к пеленке прилипла какая-то масса. Сэм захлопал глазами: почему
она имеет зеленовато-черный оттенок? Он не знал, но решил считать это
нормальным, пока его не убедят в обратном.
Он вырос на ферме и привык иметь дело с самой разной грязью. Сэм вытер
сыну попку, отчего Джонатан завопил еще громче, сложил пеленку в виде
треугольника и завернул в нее ребенка. Он умудрился уколоться только один
раз, застегивая булавку, и посчитал это победой. Врач не сделал мальчику
обрезание. Впрочем, Сэму его тоже не делали, поэтому он не стал тревожиться.
Джонатан продолжал вертеться.
— Все в порядке, приятель, — сказал Сэм, покачивая младенца на руках.
Постепенно ребенок успокоился и заснул. Сэм осторожно положил его в
кроватку. Мальчик не проснулся. Сэм чувствовал себя так, словно ему удалось
поймать решающий мяч.
Вскоре вернулась Барбара.
— Он _все еще_ спит? — воскликнула она, взглянув на ребенка.
Сэм показал эмалированное ведро, в которое бросил грязную пеленку.
— Я справился! — объявил он и вдруг вспомнил про Остолопа Дэниелса --
интересно, что он сейчас делает?
В последнее время из Чикаго приходили обнадеживающие новости, однако
там все еще шли тяжелые бои.
— Как жаль, что завтра тебе нужно возвращаться, — сказала Барбара,
когда они укладывались в постель.
— Я бы и сам с удовольствием остался, — вздохнул Сэм, передавая жене
подаренную врачом сигару — они курили ее по очереди. — Но я ничего не могу
поделать. Нам еще повезло, что доктор Годдард вообще меня отпустил.
К тому моменту, когда он выполз из постели на следующее утро, Сэм уже
сомневался в том, что ему не хочется уезжать. Теперь отъезд больше походил
на спасение. Он предполагал, что Джонатан проснется ночью пару раз. Чего он
никак не ожидал — судя по ее несчастному виду, Барбара тоже, — так это
способности младенца будить их, не просыпаясь самому. Любой звук — легкое
сопение или всхлипывание — моментально заставлял молодых родителей
вскакивать с широко раскрытыми глазами. В большинстве случаев оказывалось,
что они могли спокойно спать дальше.
Сэм медленно одевался. Ему казалось, что будто он попал на дно океана и
на него давит толща воды. Барбара выглядела и того хуже.
— Господи, — хрипло пробормотал он, — как жаль, что у нас нет кофе.
— Да, я бы тоже не отказалась от чашечки, — вздохнула Барбара и с
трудом улыбнулась. — И все же во всем есть свои плюсы — тебя не будет
мучить похмелье, а я не стану тревожиться относительно твоей поездки.
Нехватка спиртного пришлась кстати.
— Я уже забыл, когда в последний раз мучился от похмелья, — проворчал
Сэм, обнял жену и улыбнулся. — И мне больше не мешает твой живот.
— Я все еще такая толстая... — ответила Барбара. — Надеюсь, что к
твоему возвращению я похудею. — Она покачала головой. — Нет, не так,
получается, что тогда я слишком долго тебя не увижу, а мне ужасно хочется,
чтобы ты побыстрее вернулся. Я люблю тебя, Сэм, а Джонатану необходим отец.
— Да.
Ребенок спал. Игер поцеловал кончик пальца и провел им по щеке
мальчика.
— Пока, приятель. — Он снова обнял Барбару. — До свидания, дорогая.
Я тоже тебя люблю. — Вздохнув, Сэм выскочил из комнаты в коридор и
торопливо зашагал к лестнице.
У него за спиной послышался повелительный голос Страхи:
— Я должен заявить, что вопли твоего птенца мешали мне спать. Не
сомневаюсь, что от них страдали и другие самцы Расы, живущие на этом этаже.
Как долго мы будем терпеть ужасную какофонию?
— Ну, около шести месяцев, — весело ответил Сэм. — Это примерно год
по вашему календарю, не так ли? Пока. Я возвращаюсь в Миссури, подальше от
шума.
И он начал быстро спускаться по лестнице, оставив за спиной
недовольного капитана.
Георг Шульц крутанул пропеллер У-2. Пятицилиндровый радиальный
двигатель Швецова сразу заработал. Из-за воздушного охлаждения он гораздо
лучше чувствовал себя зимой, чем моторы других самолетов. Когда становилось
особенно холодно, масло застывало, но сегодня погода была вполне приличной.
Однако Людмила Горбунова не сомневалась, что зима еще преподнесет им немало
неприятных сюрпризов.
Шульц быстро отскочил в сторону. Людмила отпустила тормоза, и
"кукурузник" покатил по неровной взлетной полосе. Когда самолет набрал
достаточную скорость, она потянула рычаг управления на себя, и самолет начал
медленно набирать высоту. Всякий раз, когда она поднимала в воздух свой
маленький биплан, у нее возникало ощущение, что если бы она раскинула руки в
стороны и побежала, то и сама могла бы взлететь.
Воздушный поток от винта грозил заморозить щеки и губы — все остальное
лицо было надежно укутано от холода. Людмила сделала широкий разворот и
полетела на юг. Георг Шульц уже ушел. "Наверное, направился в постель к
Татьяне", — насмешливо подумала Людмила. Но он прав: ей не на что
обижаться. Она не хотела' Шульца и испытывала облегчение — наконец он
перестал к ней приставать.
Она промчалась над линией укреплений к югу от Пскова, которые с таким
напряжением строило гражданское население прошлым летом. Солдаты в окопах
махали ей руками. Как водится, нашлась пара идиотов, которые стреляли в нее,
— они не верили, что в воздухе могут появляться люди. Людмила увидела
несколько вспышек и даже услышала, как мимо просвистели пули.
— Вы думаете, я бабушка дьявола? — прокричала она.
Людмила почувствовала некоторое облегчение, хотя знала, что люди на
земле ее не слышали. Иногда пули пролетали совсем близко от ее биплана, и
Людмиле ужасно хотелось выпустить пару очередей по собственным окопам.
Наконец она оказалась над территорией, которую контролировали ящеры.
Она максимально увеличила скорость, хотя прекрасно понимала, что
"кукурузник" быстро летать не может. Кое-кто из ящеров принялся в нее
стрелять, но пули ее не доставали. Нет, их ей бояться не следует. Однако
Людмила прекрасно понимала, что ящеры немедленно сообщат о ее появлении по
радио, а вражеские зенитки гораздо опаснее автоматов.
Миновав первую линию обороны врага, Людмила свернула на запад, потом на
юг и вновь на запад. Затем она недолго летела в северо-восточном
направлении. Опыт подсказывал, что только если траектория полета будет
непредсказуемой, у нее появятся шансы благополучно вернуться домой.
В нескольких километрах к югу от передовых позиций ящеров она заметила
конвой — несколько танков сопровождало колонну грузовиков, медленно
катившую по грязной дороге. Теперь, когда на смену затяжным дождям пришел
снег, дороги вновь стали проходимыми: грязь превратилась в ледяной наст.
Однако внимание Людмилы привлекло совсем другое: танки и грузовики
двигались на юг, удаляясь от Пскова. В колонне она заметила артиллерию,
самоходные установки, а также пушки, захваченные у Красной Армии и у немцев.
Она не стала подлетать к конвою слишком близко. На многих грузовиках
были установлены пулеметы для стрельбы по низколетящим целям — ей следовало
держаться от них подальше. Убедившись, что они действительно движутся на юг,
Людмила на максимальной скорости полетела назад.
— Что они делают? — спросила она вслух.
Если бы не толстые кожаные перчатки и шлем, она бы почесала в затылке.
Ей еще никогда не приходилось наблюдать такого крупномасштабного отступления
ящеров.
Она промчалась над самыми кронами деревьев, ей вслед раздалось
несколько выстрелов, но биплан уже был далеко. Людмила напряженно
размышляла. После маневров за линией фронта она слегка потеряла
ориентировку, но если она не ошиблась, то, пролетев немного на юго-восток,
она окажется над другой дорогой.
Вот, все правильно! Как и большинство дорог, соединявших советские
города, она не была заасфальтирована. Людмила уже не удивилась, увидев, что
по ней движется большая колонна техники ящеров. И тоже на юг! Точнее, на
юго-юго-восток, в соответствии с направлением самой дороги, ведущей в
сторону Даугавпилса, раньше находившегося на территории Латвии. Два года
назад Советский Союз присоединил к себе эти земли.
— И что же они задумали? — повторила Людмила свой вопрос, хотя уже
знала ответ.
Отступают от Пскова или отводят войска для нанесения удара в новом
направлении.
— Но почему? — задала она себе следующий вопрос.
Людмила не верила, что ящеры посчитали Псков неприступным. Наверное,
решили нанести удар на другом направлении. Она не могла выяснить, где они
готовят новый удар, впрочем, это и не входило в ее обязанности. Ее дело --
доставить информацию тем, кто решает стратегические задачи.
Людмила уже в который раз пожалела, что на "кукурузнике" нет
радиопередатчика. Она вздохнула, вспомнив, что на многих советских самолетах
и танках также отсутствует радиосвязь. Конечно, страна экономит на
производстве и установке радиопередатчиков; к тому же не нужно готовить
радистов, умеющих обращаться с рацией. Безграмотного крестьянина не так-то
просто приспособить к относительно сложной технике. Ну а проблемы, которые
возникают из-за отсутствия связи, — что ж, всякий раз их как-то удается
решить.
Когда "кукурузник" побежал по посадочной полосе, ее никто не встречал.
Людмила никогда не возвращалась так быстро. Ей пришлось оставить самолет у
самой опушки леса, чтобы ящеры не заметили его с воздуха. Оставалось
надеяться, что враг сейчас занят другими проблемами.
— Ничего, — вздохнула Людмила, — тут ничего не поделаешь.
Она поспешила в город. К тому моменту, когда ей удалось добраться до
Крома, она вспотела, летный комбинезон был очень теплым. Она наткнулась на
Джорджа Бэгнолла, когда тот выходил на улицу.
— Что случилось? — спросил он по-русски.
Она тут же принялась рассказывать, сначала на русском, но потом, когда
сообразила, что он не понимает, перешла на немецкий.
— Мне необходимо срочно повидать генерал-лейтенанта Шилла и советских
командиров, — закончила Людмила свой сбивчивый рассказ.
Немецкий язык хорошо подходит для срочных сообщений. Даже если тебя не
слишком хорошо понимают, настроение передается безошибочно. Бэгнолл кивнул.
— Да, им нужно поскорее узнать новости, — согласился англичанин,
положил руку ей на плечо и повел Людмилу за собой.
Они быстро прошли мимо часовых и вскоре оказались в штабе.
Людмила рассказала о том, что видела, на смеси русского и немецкого
языков, которую использовала в разговоре с Бэгноллом. Александр Герман
переводил с русского на немецкий для Шилла и с немецкого на русский для
Николая Васильева. Все командиры пришли в возбуждение. Васильев стукнул
кулаком по столу.
— Мы можем отбросить их от нашего города! — закричал он.
— Мы уже и так ведем наступательные операции, — возразил Шилл. — Нам
необходимо понять, _куда_ они направляются — и зачем? Нужна информация. Я
организую дополнительные вылеты авиации. — Он потянулся к полевому
телефону.
Командиры не станут принимать серьезных решений, пока не получат
дополнительной информации, — это показалось Людмиле весьма разумным. Они с
Бэгноллом оставили Шилла и партизанских вожаков обсуждать ситуацию и вышли
на улицу.
— Вы правильно сделали, что вернулись так быстро, — заметил Бэгнолл.
— Вы показали, что у вас много... — Он никак не мог вспомнить подходящее
слово ни на русском, ни на немецком.
Людмила решила, что он имеет в виду инициативу. Она пожала плечами.
— Так требовали обстоятельства. — И только после того, как слова
прозвучали, она сообразила, что поступила необычно для советского солдата.
"Ты делаешь то, что тебе приказали, и ничего другого. И тогда у тебя не
будет неприятностей".
Она успела заметить, что немцы требовали больше инициативы от своих
младших офицеров. Относительно англичан она не могла сказать ничего
определенного.
— Das ist gut, — сказал Бэгнолл, а потом повторил по-русски: --
Хорошо.
Людмила решила, что он одобряет проявление инициативы.
Как и большинство советских граждан, она с недоверием относилась к
этому понятию. Как сохранить равноправие, если одни люди будут расталкивать
других?
Но когда они вышли из темных коридоров Крома на улицу, она забыла об
идеологических проблемах. Пока она рассказывала о своем полете, солнце
выглянуло из-за туч, и его лучи отражались от снега, выкрасив весь мир
ослепительно белой краской. Было не слишком тепло — вот уже несколько
месяцев стояли холода, — но красота зимнего пейзажа завораживала.
Должно быть, Бэгноллом владели схожие чувства.
— Вы не хотите прогуляться вдоль реки? Людмила взглянула на него
краешком глаза. Да, он определенно верит в инициативу. Она улыбнулась.
— Ну, почему бы и нет? — ответила она.
Может быть, она питает слабость к иностранцам — что может легко сойти
за подрывную деятельность. Потом она покачала головой. Нет, Георг Шульц --
иностранец, однако ее от него тошнит. Возможно, ей просто нравятся
_культурные мужчины_? В Советском Союзе их почти так же трудно отыскать, как
иностранцев.
Река Пскова замерзла, тут и там виднелись пробитые во льду дыры, возле
которых пристроились рыбаки. Некоторым удалось поймать по несколько щук и
лещей — рыба лежала рядом на льду, чтобы все могли полюбоваться на их
трофеи.
— Рыба здесь остается свежей всю зиму, — заметил Бэгнолл.
— Да, конечно, — ответила Людмила.
Потом она сообразила, что в Англии зимы, должно быть, совсем не такие
суровые, как в Советском Союзе.
Через некоторое время он остановился и посмотрел на противоположный
берег реки.
— Что это за церковь? — спросил Бэгнолл.
— Кажется, она называется церковь Святых Козьмы и Дамиана в Примостье,
— ответила Людмила. — Но это я должна задавать вам вопросы — ведь вы
пробыли в Пскове гораздо дольше меня.
— Вы правы, — ответил он и смущенно рассмеялся. — Но это ваша
страна, я подумал, что вы должны знать такие вещи. Я слишком легко забываю,
что Англию можно бросить в любом месте Советского Союза и она там просто
потеряется.
Людмила кивнула.
— После прихода ящеров я несколько раз летала в Швецию, Данию и
Германию. — Она не стала говорить, что ее пассажиром был Молотов. — Они
показались мне такими маленькими и такими... прибранными. Здесь так много
земли, что мы сами не знаем, как с ней поступать. А в других странах все
иначе.
— Да, вы правы, — ответил Бэгнолл. — У нас обычно проблема состоит в
том, чтобы найти подходящий участок земли для реализации своих замыслов. --
После короткого колебания он рассмеялся. У него был приятный смех; даже
когда Бэгнолл смеялся над собой, он делал это искренне. — Оказался рядом с
хорошенькой девушкой, а сам веду разговоры о церквях и земле. Наверное, я
старею.
Людмила посмотрела на него. Он всего на несколько лет старше, чем она,
но...
— Вас еще рано отправлять в _мусорный ящик_, — заявила она.
Людмила не знала, как это звучит по-немецки, и ей потребовалось немало
времени, чтобы объяснить смысл своих слов на русском. Нечто похожее
происходило, когда Бэгнолл подыскивал перевод для слова "инициатива".
Когда Бэгнолл ее понял, он вновь рассмеялся и сказал:
— Тогда будем считать, что меня заставила так себя вести молодая
огненная кровь. — И он обнял ее за плечи.
Когда Георг Шульц пытался ее лапать, Людмила всегда ощущала желание
сбросить его руки, ей казалось, что он сейчас сорвет с нее одежду и повалит
на землю. Бэгнолл не производил такого впечатления. Если она скажет "нет",
он ее послушается. "Да, мне нравятся культурные мужчины", — подумала
Людмила.
И поскольку она чувствовала, что может сказать "нет" в любой момент,
она промолчала. Бэгнолл осмелел настолько, что наклонился и поцеловал ее.
Она позволила его губам коснуться своих, но не ответила на поцелуй.
Шульц бы ничего не заметил, а даже если бы и заметил, ему было бы все
равно. Однако Бэгнолл ощутил ее сомнения.
— Что-то не так? — спросил он. Людмила ничего не ответила, и он
задумался. Потом стукнул себя по лбу ладонью, Людмила уже видела у него этот
жест. — Какой же я идиот! — воскликнул он. — У вас кто-то есть.
— Да, — ответила она. В некотором смысле он не ошибся, хотя время,
проведенное с Генрихом Ягером, измерялось часами, а еще они обменялись
несколькими письмами.
Затем, к собственному удивлению и смущению, Людмила разрыдалась.
Когда Бэгнолл погладил ее по плечу, в его жесте не было ничего
сексуального. Впрочем, когда кто-то кажется тебе привлекательным, ты всегда
прикасаешься к нему со смешанными чувствами. Но он старался ее утешить.
— Что случилось? — спросил Бэгнолл. — Ты не знаешь, что с ним?
— Да, не знаю, — ответила она. — Я вообще ничего не знаю.
Она посмотрела на его длинное лицо и увидела, что англичанин
встревожен. Она бы никогда не стала рассказывать свою историю
соотечественнику. А с иностранцем чувствовала себя в безопасности.
Всхлипывая, мешая немецкие слова с русскими, Людмила рассказала Бэгноллу о
том, что так долго от всех скрывала. К тому моменту, когда она закончила, у
нее возникло ощущение, будто ее переехал поезд.
Бэгнолл потер подбородок. Пальцы коснулись щетины: с лезвиями для
бритья и горячей водой в Пскове было тяжко. Английский пилот что-то сказал
по-английски. Людмила ничего не поняла. Увидев вопрос в ее глазах, он вновь
перешел на смесь немецкого и русского:
— Вы ничего не делаете легко, не так ли?
— Верно. — Она внимательно посмотрела ему в лицо, пытаясь понять, о
чем он думает.
Задача оказалась непростой. Правду говорят об англичанах: они не
посвящают других в то, что происходит у них в душе. По крайней мере, он не
назвал ее предательницей и шлюхой за то, что она делила постель с немцем,
когда они встретились в Берхтесгадене. А это уже немало.
— Значит, вы должны знать, что чувствует красавица Татьяна, — он
назвал ее "die schone Татьяна", и Людмила не смогла сдержать улыбки, --
когда встречается с Георгом Шульцем.
— Не исключено, хотя я сильно сомневаюсь, что она мне посочувствует.
— Она посмотрела Бэгноллу в глаза. — Теперь вы знаете, почему я не могу,
не хочу — как это говорится? — начинать роман с вами.
"О чем ты думаешь? Твое лицо так же невозмутимо, как у Молотова".
— Да, теперь я понимаю, — ответил Бэгнолл.
В его голосе появилась грусть. Людмила почему-то почувствовала
удовлетворение, хотя минуту назад сама сказала, что не хочет быть его
любовницей. Тщательно подбирая слова, он продолжил:
— Наверное, ваш немец — хороший человек, если ему удалось завоевать
вашу любовь.
"Ваш немец".
Людмилу вновь захлестнуло чувство вины. Даже после полутора лет союза с
нацистами против ящеров она не могла забыть вероломного нападения
гитлеровской Германии. Но все остальное... Людмила встала на цыпочки и
поцеловала Бэгнолла в колючую щеку.
— Спасибо вам, — прошептала она.
Он смущенно улыбнулся.
— Если вы будете так поступать, я быстро забуду о своих благородных
намерениях.
— С вами я готова рискнуть.
Существовало религиозное понятие, над которым Людмила, никогда не
верившая в Бога, всячески посмеивалась. Однако теперь, впервые в жизни, она
поняла, что такое отпущение грехов. И не важно, что это сделал англичанин, а
не священник. Учитывая ее неверие в Бога, так даже лучше.
Тип, который зарабатывал на жизнь, показывая навозных жуков, говорил
так быстро и взволнованно, что Нье Хо-Т'инг с трудом его понимал.
— Им понравилось, понравилось, говорю я вам! — восклицал он,
заглатывая очередной стакан самшу — крепкого, трижды очищенного...
