Гарри Тартлдав. Око за око
страница №10
... испытывал нималейшего энтузиазма относительно использования этих снарядов, но у Расы не
хватало своих, и другого выбора попросту не было. — А что говорят
каптенармусы? — Оружейники отличались еще большей привередливостью, чем
пилоты.
— В целом они удовлетворены, — ответил Элифрим, отводя глаза в
сторону — верный знак того, что это не вся правда. Когда командир базы
заговорил снова, он постарался придать своему голосу деловитость. — Еще
вопросы, командир полета? Нет? Тогда ты свободен.
Теэрц с радостью покинул офис, освещенный единственной электрической
лампочкой, оставшейся еще с тех времен, когда тосевиты контролировали базу,
и вышел на солнечный свет. На улице оказалось холодновато на его вкус, но
все же приятно. Он подошел к своему истребителю, чтобы взглянуть, как
механики готовят его к вылету.
Старший оружейный мастер как раз снаряжал пушку.
— Добрый день, командир полета, — уважительно приветствовал его самец
— у Теэрца был более высокий чин.
Однако каптенармус — важное звание, и самец держался соответственно.
— Добрый день, Инносс, — ответил Теэрц. Он заметил, что часть
снарядов произведена Расой, тусклый блеск других говорил о том, что их
сделали Большие Уроды. — Что ты думаешь о боеприпасах, которые делают для
нас тосевиты?
— Ну, раз уж вы спросили, недосягаемый господин, то отвечу так: я о
нем не слишком высокого мнения, — ответил Инносс и вынул из ящика
тосевитский снаряд. — Все параметры соответствуют нашим, но кое-что мне не
нравится. — Он взвесил снаряд в руке. — Вес правильный, но с балансом не
все в порядке.
— А что, тосевиты производят одинаковые снаряды? — спросил Теэрц.
— Нет, — ответил каптенармус. — Они отличаются друг от друга. И
неудивительно, ведь у Больших Уродов такое примитивное производство. Уже то,
что нам удалось найти хоть что-то подходящее, настоящее чудо.
Теэрц почувствовал, как его охватывают подозрения.
— Если это не общая тенденция, то я уверен, что снаряды с нарушенной
балансировкой окажутся с дефектом, — предсказал он. — Поверь мне, Инносс,
я очень хорошо знаю Больших Уродов и их уловки. Могу поспорить на зуб,
которым я прокусил оболочку своего яйца, когда вылуплялся, что какой-то
изобретательный тосевит нашел способ обмануть нас.
— Я не знаю, как такое возможно, — с сомнением ответил Инносс. — Вес
соответствует норме. Наверное, дело в каком-то недостатке процесса
производства. Я видел видео, на котором снята их так называемая фабрика. --
И он презрительно зашипел.
— Их оружие отстает от нашего, но оно не намного хуже, — возразил
Теэрц. — Готов отдать свою недельную плату, Инносс, что внимательное
изучение покажет: плохо сбалансированные снаряды никуда не годятся.
Каптенармус задумчиво посмотрел на него.
— Отлично, командир полета, я принимаю вашу ставку. Давайте посмотрим,
что нам скажет вот этот. — И он понес снаряд в мастерскую.
Теэрц задумался о том, как он потратит свой выигрыш. Размышления не
заняли слишком много времени: "Куплю себе имбиря!" Просто поразительно, как
легко здесь приобрести замечательное зелье. У каждого второго Большого
Урода, убиравшего казармы или приносившего еду, имелся запас имбиря. Элифрим
периодически ловил любителей наркотика и публично их наказывал, но
большинство ускользало от возмездия.
Теэрц продолжал осматривать свой истребитель, когда Инносс вернулся.
Каптенармус заговорил четко и по уставу:
— Недосягаемый господин, я должен вам недельную плату. Я уже
организовал соответствующий перевод. — Теперь он говорил гораздо
уважительнее, чем раньше; до сих пор Теэрц был для него лишь одним из
множества офицеров.
— И что же придумали Большие Уроды? — поинтересовался Теэрц, стараясь
скрыть облегчение.
Он повысил свой престиж, но только сейчас сообразил, как много мог
потерять, если бы ошибся.
— Я просветил три снаряда; один наш, один тосевитский с правильным
балансом и еще один с нарушенным балансом, — ответил Инносс. — Первые два
оказались практически идентичными; как вы и говорили, Большие Уроды умеют
хорошо работать — когда хотят. Но третий... — Он помолчал, словно до сих
пор не мог поверить собственным выводам.
— Так что же придумали Большие Уроды? — повторил свой вопрос Теэрц.
Судя по тону Инносса, он не ожидал такого вероломства.
— Они существенно уменьшили количество взрывчатки, заменив ее
металлом, чтобы проверка на вес не выявила отклонений. Остается только
гадать, какое количество выпущенных нами снарядов не могло причинить вред
противнику
— А у вас есть способ выяснить, с каких заводов поступают такие
снаряды? — спросил Теэрц.
— О да. — Инносс открыл пасть — так хищники, предки Расы,
демонстрируют угрозу. — Наш гнев обрушится на их головы.
— Хорошо, — сказал Теэрц.
Это не похоже на месть ниппонцам, когда тысячи невинных существ погибли
только из-за того, что жили рядом с Большими Уродами, решившими создать
атомную бомбу. Тосевиты, которые пострадают сейчас, заслужили наказание.
— Раса в долгу перед вами, — сказал Инносс. — Я сообщил командиру
базы, что идея проверить снаряды принадлежала вам. Вы получите достойное
вознаграждение; ваша раскраска станет более сложной.
— Очень щедро с твоей стороны, — ответил Теэрц.
Продвижение по службе или даже награда приведет к увеличению платы --
значит, он сможет покупать больше имбиря. После ужасов, которые ему пришлось
пережить, жизнь постепенно налаживалась.
Как и Шанхай, Пекин знавал лучшие времена. Переход прежней столицы в
руки японцев прошел мирно. "Прогнившая клика Чана попросту сбежала", --
пренебрежительно подумал Нье Хо-Т'инг. Но японцы сражались отчаянно,
чешуйчатым дьяволам пришлось приложить немало сил, чтобы вышвырнуть их из
Пекина. Целые кварталы лежали в развалинах; дворцы, в которых прежние
императоры Китая, их супруги и придворные наслаждались роскошью,
превратились в руины.
— Ну и что? — прорычал Хсиа Шу-Тао, когда Нье поделился с ним своими
мыслями. — Они являлись лишь символом угнетения народных масс. Город --
весь мир! — только станет лучше без дворцов.
— Вполне возможно, — ответил Нье. — Но я бы сохранил их как
напоминание о прошлом. — Он рассмеялся. — Вот мы сидим и обсуждаем, что
следовало сделать с дворцами, хотя большая их часть уничтожена, а у нас нет
никакой власти, чтобы решить судьбу других зданий.
— Путешествие длиной в тысячу ли начинается с одного шага, — ответил
Хсиа. Он произнес пословицу, и на его лице появилась гримаса. — Отсюда до
Шанхая больше тысячи ли, и мои несчастные ноги помнят каждый шаг.
— Но мы же в саду роз, — взмахнув рукой, заявил Нье Хо-Т'инг. — И
можем расслабиться.
— Сад роз не более чем ночной навоз, — грубо сказал Хсиа; ему
нравилось корчить из себя крестьянина. — Еще один дешевый притон.
"Джань Юань" (что значило "сад роз") когда-то был превосходным
рестораном. Сейчас создавалось ощущение, что он несколько раз подвергся
разграблению; одну из стен покрывала сажа — кто-то пытался поджечь
заведение. Оставалось только удивляться, что попытка сорвалась.
Нье потягивал чай из простой фаянсовой чашки.
— Однако кормят здесь неплохо, — заметил он.
Хсиа проворчал что-то неразборчивое, он никогда ни с чем не соглашался.
Но, как и Нье, он съел ли-вэй-пин-пан — ветчину, мелко нарубленные грибы,
свиной рубец и язык, побеги бамбука — все политое густым соусом — одно из
фирменных блюд "Джань Юаня". В последние годы удавалось достать только
свинину и домашнюю птицу; свиньи и цыплята ели все подряд, и людям ничего не
оставалось, как питаться их мясом.
К ним подошла официантка и спросила:
— Еще рису? — Когда Нье кивнул, она быстро вернулась с большой
тарелкой риса.
Хсиа воспользовался лакированной ложкой, чтобы наполнить свою тарелку,
и заработал палочками. Затем сделал большой глоток као-лианг, крепкого вина,
которое гнали из проса, после чего громко рыгнул, показывая одобрение.
— Вы настоящий представитель пролетариата, — сказал Нье Хо-Т'инг без
малейшей иронии.
Хсиа Шу-Тао засиял от полученного комплимента.
Через два столика от них обедала группа мужчин в европейских костюмах,
для них играл оркестр и пели девушки. Несмотря на несчастья, обрушившиеся на
Пекин, мужчины выглядели упитанными и преуспевающими. Некоторые обнимали
поющих девушек за талию, другие пытались засунуть руки в вырезы их шелковых
платьев. Некоторые девушки шарахались, далеко не все певицы были шлюхами.
Однако большинство охотно принимали ласки богатых посетителей, предвкушая
хороший заработок.
— Предатели, — сказал Нье так, словно отдавал приказ о расстреле --
впрочем, он бы именно так и поступил, если бы они сейчас находились на
территории, которую контролировала Народно-освободительная армия. — Они
наверняка сотрудничают с маленькими чешуйчатыми дьяволами, иначе откуда у
них деньги?
— Да уж, — проворчал Хсиа и взял себе еще риса. А потом с полным ртом
проговорил: — Вон та, в темно-зеленом блестящем платье, настоящая женщина.
— А они эксплуатируют ее красоту, — ответил Нье.
Как и большинство коммунистических функционеров, он придерживался
пуританских взглядов. Секс для развлечения, секс в качестве товара он
всячески порицал. Секс возможен только для продолжения рода — все остальное
вызывало у него отвращение. Проживание в шанхайском борделе лишь убедило его
в правильности собственных убеждений.
— Да, конечно, — согласился Хсиа, понимая, что Нье прав. Впрочем, в
его голосе слышалось сомнение.
— Вы не животное. Вы человек революции, — напомнил ему Нье Хо-Т'инг.
— Если вас привлекают развратные девочки, вам следовало присоединиться к
Гоминьдану.
— Я революционер, — покорно повторил Хсиа. — Женщины вынуждены
показывать свое тело, чтобы заработать себе на жизнь. Если я думаю об их
теле — это доказательство того, что я еще не изгнал порочные мысли из
своего сердца. Со всем смирением я постараюсь от них избавиться.
Если бы он занимался самокритикой на партийном собрании, то стоял бы,
покаянно опустив голову. Здесь же он боялся себя выдать. Чешуйчатые дьяволы
и их приспешники — клика Чан Кайши или японцы — не задумываясь и с
радостью избавлялись от коммунистов. Хсиа продолжал сидеть на своем месте,
прихлебывая вино... и, несмотря на самокритику, продолжал следить глазами за
девушкой в шелковом темно-зеленом платье.
Нье Хо-Т'инг попытался привлечь его внимание к текущим вопросам.
Понизив голос, он сказал:
— Мы должны вселить страх в предателей. Если парочка из них умрет,
остальные не будут служить маленьким дьяволам с прежним старанием, поскольку
им придется постоянно оглядываться через плечо, опасаясь нашей мести. А
некоторые предпочтут сотрудничать с нами в борьбе против империалистических
агрессоров.
Хсиа Шу-Тао скорчил гримасу:
— Ну да, а потом они продадут нас чешуйчатым дьяволам вместе с
собственными матерями. От таких друзей нет никакого толку; нам необходимы
люди, которые по-настоящему преданы делу революции и справедливости.
— Мы не настолько глупы, чтобы им доверять, — согласился Нье, — но
информация никогда не бывает лишней.
— Но они могут ее исказить, — возразил Хсиа.
Хсиа Шу-Тао был упрямым человеком, и если приходил к определенным
выводам, то даже стадо буйволов не смогло бы заставить его сдвинуться с
места.
Нье не стал пытаться. Он лишь сказал:
— Чем скорее мы убьем кого-нибудь из них, тем больше у нас будет
шансов выяснить, из чего сделаны остальные.
Как и предполагал Нье, его идея показалась Хсиа привлекательной: его
товарищ был человеком действия. Тем не менее Хсиа ответил:
— Конечно, жалкие черепахи заслуживают смерти, но прикончить их было
сложно даже в Шанхае. Маленькие чешуйчатые дьяволы совсем не глупы и с
каждым днем все лучше разбираются в безопасности.
— В безопасности для себя — да, — сказал Нье, — но только не для
этих паразитов. Все иностранные дьяволы, которые пытались править Китаем --
монголы, англичане, японцы, — использовали предателей. Маленькие чешуйчатые
дьяволы ничем от них не отличаются. Как они смогут собирать налоги и
продукты, если никто не будет вести учет?
Хсиа громко высморкался при помощи пальцев. Предатели даже не
попытались скрыть своего отвращения; вместе с одеждой они усвоили и западные
манеры. Он бросил на них злобный взгляд. Нье Хо-Т'инг не раз видел, как Хсиа
проделывал подобные вещи: ему требовалось демонстрировать ненависть к
конкретным врагам, идеологии ему не хватало.
Нье оставил на столе пять оккупационных долларов за обед; война и
бесконечная оккупация превратили Пекин, как и Шанхай, в очень дорогой город.
Они вышли на улицу и прикрыли глаза от яркого солнца. Вокруг высились
памятники былой славы императорского Китая. Нье Хо-Т'инг посмотрел на
массивную кирпичную стену ворот Цянь-Мэн с таким же презрением, как и на
марионеток маленьких чешуйчатых дьяволов. Когда придет революция, здания,
которые пощадила война, следует сровнять с землей. Народ построит
собственные монументы.
Они с Хсиа жили в одной комнате в грязном маленьком домике неподалеку
от ворот. Хозяин оказался человеком прогрессивных взглядов и не задавал
вопросов относительно политических убеждений своих постояльцев. В ответ
никто не нападал на захватчиков и их приспешников поблизости от дома, чтобы
подозрение не упало на его обитателей.
Вечером, после чая и супа, Нье и его товарищи планировали, как нанести
маленьким дьяволам максимальный урон. После длительной товарищеской
дискуссии — посторонний назвал бы ее ожесточенными пререканиями — они
решили напасть на здание муниципального управления, уродливую современную
постройку, расположенную рядом с западным берегом Чанг Хай, Южного озера.
Хсиа Шу-Тао хотел сделать то, что совершили в Шанхае Нье Хо-Т'инг и его
соратники: провести партизан с оружием внутрь здания, сделав вид, что это
официанты и продукты. Нье категорически запретил:
— Маленькие чешуйчатые дьяволы — существа разумные. И если им
известно, что мы однажды использовали этот трюк, они постараются помешать
нам его повторить.
— Но мы используем его не против них, а против людей, которые лижут им
задницы, — мрачно возразил Хсиа.
— Нет, — стоял на своем Нье. — Слишком рискованно.
— Ну, и что же нам следует сделать? — рассердился Хсиа.
Вновь началась дружеская дискуссия, еще более ожесточенная, чем прежде.
Но после того как она закончилась, у них возник план, который устроил всех.
Даже появилась надежда, что в случае удачи они понесут не слишком жестокие
потери.
На следующее утро Нье Хо-Т'инг вместе с несколькими товарищами
отправился в библиотеку, которая находилась напротив Хси-Ан Мэн — Западных
Мирных Ворот, к северу от муниципальных офисов. Они надели европейские
костюмы, как приспешники маленьких дьяволов в "Саду роз"; ноги Нье отчаянно
болели из-за слишком тесных туфель. Библиотекари кланялись им и предлагали
всяческую помощь — ведь никто не знал, что в их портфелях лежат вовсе не
бумаги.
День выдался жарким и влажным; окна, выходящие на юг, были открыты,
чтобы хоть немного проветрить помещение. Нье улыбнулся — отлично, как он и
рассчитывал.
Его спутники умели читать. Далеко не все из них владели грамотой, когда
вступили в Народно-освободительную армию, но невежество служило средством,
при помощи которого военачальники и магнаты держали народ в повиновении.
Коммунисты отчаянно с ним сражались. И получили теперь дополнительные
преимущества: могли спокойно сидеть в библиотеке до тех пор, пока не придет
время действовать.
Нье Хо-Т'инг знал, что такой момент наступит скоро. Шум на улице Хси-Ан
Мэн привлек всеобщее внимание. Нье выглянул в окно, как и всякий человек,
которому стало любопытно. Клерки и функционеры выходили из здания
муниципалитета, собирались в группы на тротуаре и даже блокировали движение
на мостовой.
Он слышал, как многие повторяют слово "бомба", и улыбнулся еще шире.
Значит, Хсиа уже позвонил в муниципалитет и передал предупреждение. Его
низкий хриплый голос звучал угрожающе и в обычной жизни, а уж если Хсиа
постарается, то результаты просто впечатляющие.
Чтобы шутка получилась особенно удачной, он сказал, что бомбу подложил
Гоминьдан. Так что маленькие чешуйчатые дьяволы будут искать виновных не
там, где следует.
Нье кивнул своим товарищам, и они одновременно открыли свои портфели.
Внутри лежали гранаты, тщательно завернутые в бумагу, некоторые круглые, их
купили у японцев, другие, немецкого образца, удалось позаимствовать у
Гоминьдана. Быстро выдергивая кольца, они принялись бросать гранаты в толпу.
— Быстрее, быстрее, быстрее! — кричал Нье, продолжая швырять гранаты
вниз.
Последовавшие взрывы и отчаянные крики звучали для него музыкой. Так
будет со всеми, кто угнетает не только пролетариат и крестьянство, но и все
человечество!
Когда почти все гранаты кончились, Нье и его товарищи выбежали из
помещения библиотеки. Последние две гранаты Нье швырнул в зал, из которого
они только что выскочили. Тут же раздалось два взрыва. Все прошло как по
маслу. Он услышал топот ног — люди бежали в зал библиотеки. Его небольшой
отряд проскользнул в дверь, которая вела на северную сторону.
У него был пистолет, на случай, если охранник попытается их остановить,
но тот лишь спросил:
— Что там за шум?
— Понятия не имею, — с важным видом ответил Нье. — Мы занимались
исследованиями по поручению Расы.
Приспешники маленьких чешуйчатых дьяволов часто говорили о своей
причастности к великим делам Расы.
Охранник махнул рукой, показывая, что они могут проходить. Они не
побежали, а спокойно зашагали на улицу Хси-Ан Мэн. Полицейский крикнул им,
чтобы они помогли унести раненых. Нье молча повиновался. Так он получил
возможность не только оценить размеры причиненного вреда, но и отводил
подозрения от себя и своих людей.
— Спасибо за помощь, господа, — сказал полицейский Нье и людям из его
отряда. — Сейчас мы должны держаться вместе против этих проклятых убийц. --
А потом добавил, обращаясь к Нье: — Сожалею, что ваша одежда испачкана
кровью, господин. Надеюсь, она отстирается.
— Надеюсь и я. Говорят, хорошо помогает холодная вода, — ответил Нье.
Полицейский кивнул. В такие времена каждый должен знать, как
отстирывать следы крови с одежды.
На форме полицейского не было ни имени, ни номера, которые помогли бы
идентифицировать его личность. Очень умно: его будет непросто отыскать. Нье
Хо-Т'инг постарался запомнить лицо полицейского. Завтра же он начнет поиски.
Человек, который с такой ненавистью говорит о "проклятых убийцах", наверняка
рьяно поддерживает маленьких чешуйчатых дьяволов. Таких необходимо
ликвидировать.
Глава 8
В последнее время Томалсс все чаще задавал себе вопрос: почему в
качестве жизненного пути он выбрал изучение психологии инопланетных рас?
Если бы он занимался проблемами танковых пушек, то ему пришлось бы иметь
дело с Большими Уродами, глядя на них только через орудийный ствол. А если
бы заинтересовался издательским делом, то сидел бы спокойно дома, потихоньку
делая карьеру.
Вместо этого ему пришлось растить тосевитского птенца практически без
помощи Больших Уродов. Если он добьется успеха, то сможет многое рассказать
Расе про поведение тосевитов — после того, как Империя наконец покорит их.
Если...
Чем больше он работал над этим проектом, тем чаще у него возникали
сомнения. И как только Большие Уроды выживают? Когда самец или самка Расы
вылупляется из яйца, птенец способен справляться с трудностями жизни. Он ест
обычную пищу, может бегать... Самое трудное — научить его не делать то,
чего цивилизованное существо делать не должно. Поскольку птенцы Расы
послушны по своей природе, то данная задача не представляется сложной.
Но птенец, которого Томалсс забрал у Лю Хань...
Он с отвращением посмотрел на неуклюжее маленькое существо. Оно не
только не умело бегать, но и вообще передвигаться в пространстве. Оно
бессмысленно размахивало руками и ногами, словно не понимало, что конечности
имеют к нему какое-то отношение. Томалсс поражался, как естественный отбор
привел к существованию столь беспомощных особей.
Птенец не ел все подряд. Он развивался как паразит на самке, из тела
которой появился на свет, и мог питаться лишь жидкостью из ее тела. Томалсс
находил это отвратительным, к тому же у него возникла проблема. Он хотел
вырастить птенца тосевитов в изоляции от ему подобных, но ему требовалась
жидкость самок Больших Уродов.
В результате, как часто случалось на Тосев-3, пришлось пойти на
компромисс. Птенец мог питаться только одним способом — сосать. Большие
Уроды придумали эластичные искусственные соски и использовали заменители
естественных выделений самки.
Томалсс не хотел прибегать к ним. Медицинская технология Больших Уродов
производила на него отталкивающее впечатление. Он организовал сбор выделений
у самок, которые находились в лагерях Расы. Томалсс опасался, что они не
подойдут его птенцу, но тот с энтузиазмом сосал из эластичных сосков,
заменявших нужную часть тела самок.
Птенец также с большим энтузиазмом пачкал все вокруг своими
экскрементами. У птенцов Расы их несравнимо меньше. Жидкие выделения
взрослых Больших Уродов постоянно засоряли канализационную систему. К
счастью, взрослые Большие Уроды контролировали свои выделения.
Однако у Томалсса сложилось впечатление, что птенец не в состоянии
контролировать выделения из своего тела. Из него лилась жидкость и
выскакивали твердые экскременты в самые неожиданные моменты: когда он лежал
в своей норке или Томалсс держал его на руках. Не раз Томалссу приходилось
смывать едкую грязь и заново наносить раскраску.
Более того, твердые выделения едва ли заслуживали такого названия --
они прилеплялись к самому птенцу, а также ко всему, что находилось рядом.
Держать маленькое существо в чистоте было тяжелой задачей. Томалссу удалось
выяснить, что Большие Уроды облегчают себе жизнь, используя поглощающую
жидкость ткань, которой они закрывают органы выделения птенца. Таким
способом они решают проблему чистоты окружающих предметов, но самого птенца
всякий раз приходится мыть.
А звуки, которые он издавал! Птенцы Расы всегда ведут себя тихо; их
нужно уговаривать, чтобы они начали издавать звуки. С эволюционной точки
зрения это вполне логично: шумные птенцы привлекают хищников и не доживают
до момента воспроизведения. Но естественный отбор не действовал на Тосев-3.
Всякий раз, когда птенец хотел есть или пачкал себя, он начинал шуметь.
Иногда он выл без всякой на то причины. Томалсс пытался не обращать внимания
на крики, но у него ничего не получалось. Птенец мог вопить так долго, что
Томалсс не выдерживал — к тому же он боялся, что птенец может себе
навредить.
Томалсс придумал брать птенца на руки, когда тот поднимал шум. Иногда
птенец изрыгал проглоченный воздух вместе с частью съеденной пищи --
отвратительная, частично переваренная жидкость. Но если такое происходило,
птенец быстро успокаивался и замолкал.
Впрочем, бывали случаи, когда с птенцом все было в порядке, но он
шумел, словно хотел, чтобы его взяли на руки. Томалсс сдавался — и тогда
птенец успокаивался. Это приводило Томалсса в смятение: а вдруг тосевиты
начинают процесс общения раньше, чем Раса?
Его коллеги разинули рты, когда он поделился с ними своими
предположениями.
— Я понимаю, что мои предположения звучат смешно, — оправдывался он,
— но тосевиты разделились на десятки крошечных империй, которые постоянно
воюют друг с другом, мы же сумели объединиться сотню тысячелетий назад. С
другой стороны, не следует забывать о постоянном сексуальном влечении,
которого мы лишены.
— Ты устал, Томалсс! — хором сказали ему коллеги-психологи.
Томалсс действительно устал. Взрослые тосевиты соблюдают суточный цикл:
днем бодрствуют, а ночью спят. Это одно из их немногих достоинств. Но птенец
имел обыкновение засыпать в любое время и просыпаться, когда ему
заблагорассудится. Томалссу приходилось вставать, кормить птенца, или мыть
(или кормить _и_ мыть), или просто держать на руках, пытаясь убедить вредное
существо еще немного поспать. Стоит ли удивляться, что его глазные бугорки
постоянно закрывались и слезились, словно в них насыпали песку.
Шли дни, птенец постепенно начал соблюдать какое-то подобие режима. Он
все равно просыпался два или три раза за ночь, но теперь охотнее засыпал
снова, а днем бодрствовал. Да и сам Томалсс стал понемногу приходить в себя.
Он даже начал верить, что наступит момент, когда птенец сможет мыслить
логически — насколько Большие Уроды вообще на это способны. Он начал
производить более сложные звуки. Более того, Томалсс заметил, что птенец
стал обращать на него внимание.
Однажды уголки его рта изогнулись — так тосевиты выражают свое хорошее
настроение. Томалсс пожалел, что не может сделать такую же гримасу,
поскольку черты его лица были практически неподвижны.
Несмотря на то что поведение птенца с каждым днем становилось все более
осмысленным и Томалсс многому научился, постоянно общаясь с ним, психолог
много раз пожалел, что отобрал его у тосевитской самки, из тела которой
птенец появился на свет. "Пусть бы лучше он _ее_ сводил с ума", — думал
Томалсс.
Однако такой подход недостоин ученого — но какой ученый проводит без
сна столько времени?
Грудь Лю Хань была полна молока. По пути в Пекин она зарабатывала
деньги и пищу в качестве кормилицы, но в последние полтора дня ей не удалось
найти ребенка, которому требовалось бы молоко. Если в ближайшее время она не
найдет младенца, молоко придется сцеживать. Ей ужасно не хотелось, чтобы
молоко пропадало зря, но грудь уже начала болеть.
Иногда, в минуты слабости, когда она сильно уставала, а желудок болел
от голода, Лю Хань жалела, что не осталась в лагере. Там она всегда была
сыта, да и работать не приходилось. Однако маленькие чешуйчатые дьяволы
постоянно следили за ней, а потом украли ее ребенка. И хотя это была лишь
девочка, она принадлежала Лю Хань.
Выбраться из лагеря было совсем непросто. Маленькие дьяволы не только
установили камеры внутри ее хижины, но и продолжали следить за ней, когда Лю
Хань выходила погулять. И она не могла пройти через ворота, опутанные
колючей проволокой. Никто из людей не мог.
Если бы не торговец домашней птицей, коммунист, ей бы не удалось
сбежать. Однажды, когда торговый день подходил к концу, он сказал Лю Хань:
— Пойдем со мной. Я хочу познакомить тебя со своей сестрой.
Лю Хань сомневалась, что хижина, куда он ее привел, принадлежала ему;
слишком опасно. Там ее поджидала женщина — конечно же, не сестра продавца.
Ростом, фигурой и даже короткой прической она была похожа на Лю Хань.
Торговец домашней птицы повернулся к ним спиной.
— Лю Хань, мне так нравится твоя одежда, ты не хочешь поменяться со
мной? Всем — от сандалий до нижнего белья?
Лю Хань оглядела свою старую одежду — уж не сошла ли женщина с ума?
— Ты хочешь надеть мои тряпки? — спросила она.
"Сестра" энергично закивала. Тогда Лю Хань поняла. Чешуйчатые дьяволы
очень ловко умели делать всякие маленькие штуки. И могли засунуть их в ее
одежду, чтобы следить за ней.
Она быстро разделась, даже не оглянувшись на торговца домашней птицей.
Ее тело видело такое количество мужчин, что она давно перестала смущаться. К
тому же она не сомневалась, что ее тело еще не оправилось после рождения
ребенка и не возбуждало желания у мужчин.
Когда они переоделись, торговец повернулся к другой женщине и сказал:
— Я провожу тебя домой, Лю Хань. — Потом обратился к Лю Хань: --
Сестра, подожди меня здесь. Я скоро вернусь.
И Лю Хань осталась ждать, восхищаясь его дерзостью. Она знала, что
чешуйчатые дьяволы с трудом отличают одного человека от другого. Если
"сестра" торговца будет в ее одежде, они примут ее за Лю Хань, во всяком
случае на некоторое время. А пока они думают, что Лю Хань вернулась домой...
Как и обещал, торговец домашней птицей вскоре вернулся. В сгущающихся
сумерках он отвел Лю Хань в другую хижину, почти пустую, только на полу
лежали циновки.
— Теперь мы снова будем ждать, — сказал он.
Сумерки сменились ночью. В лагере наступила тишина.
Лю Хань предполагала, что торговец захочет овладеть ее телом, хотя она
еще не обрела прежней привлекательности после рождения девочки. Она даже
решила не возражать; в конце концов, он рисковал жизнью, чтобы ей помочь, и
заслужил благодарность — а больше ей нечем ему заплатить. Однако он не стал
к ней приставать; лишь долго рассказывал ей о рае, который наступит, когда
Мао Цзэдун и коммунисты освободят Китай от чешуйчатых дьяволов, восточных
дьяволов из Японии, иностранных дьяволов и собственных эксплуататоров. Если
хотя бы четверть того, что он говорил, правда, никто не узнает страну после
одного поколения нового правления.
Наконец он скатал циновку возле стены. Под ней оказался деревянный люк,
крышка которого сдвигалась в сторону.
— Спускайся в туннель, — сказал он. — И иди только вперед. На другом
конце тебя будут ждать.
Она задрожала, как побеги бамбука под сильным ветром. Бобби Фьоре
скрылся в таком же туннеле и не вернулся; он умер в луже крови на улице
Шанхая. Однако она спустилась вниз по деревянной лестнице, а потом поползла
на четвереньках вперед. Ее окружала непроглядная темнота, а туннель казался
таким узким, что Лю Хань хотелось лечь неподвижно и подождать, пока земля ее
проглотит.
И все же она продолжала ползти все дальше и дальше, пока не наткнулась
на камень, преграждающий путь. Когда она столкнула его в сторону, камень с
плеском упал в канаву, и в отверстие проник свет.
— Влезай, — прошипел чей-то голос. — Сюда.
Лю Хань попыталась вылезти, но вслед за камнем свалилась в канаву. Она
с трудом поднялась на ноги и, промокшая до нитки, побрела в направлении
голоса. К ней протянулась рука и помогла выбраться из канавы.
— Очень хорошо, — прошептал ее спаситель. — Холодная вода помешает
чешуйчатым дьяволам увидеть твое тепло.
Сначала она просто кивнула. Затем, несмотря на холодный ветер,
выпрямилась. Этот человек знал, что чешуйчатые дьяволы могут видеть тепло!
Информация пришла от нее, и люди в лагере ее использовали. У Лю Хань было
мало поводов гордиться собой — поэтому она всегда радовалась, когда видела,
что ей удалось помочь другим людям.
— Пойдем, — прошептал мужчина. — Нам нужно уйти от лагеря как можно
дальше. Здесь тебе все еще грозит опасность.
Опасность! Ей вдруг захотелось засмеяться. С тех самых пор, как
чешуйчатые дьяволы напали на ее деревню, ей постоянно грозила опасность --
да и до этого в городе было полно японцев, а потом маленькие дьяволы
прилетели на своих самолетах, похожих на огромных стрекоз, и перевернули всю
ее жизнь.
Но шли дни, Лю Хань шагала по китайским дорогам вместе с тысячами
людей, бредущих по грязной колее, и постепенно ощущение опасности
притупилось — во всяком случае, со стороны чешуйчатых дьяволов ей сейчас
ничего не грозило. Она периодически их видела: солдаты на машинах, иногда
они даже маршировали по грязи — и тогда казались такими же мрачными и
недовольными, как люди. Она часто видела, как кто-то из чешуйчатых дьяволов
обращает в ее сторону глазной бугорок, но понимала, что им просто скучно и
на самом деле она их не интересует. Для чешуйчатых дьяволов она — лишь один
из множества Больших Уродов, а не объект изучения. Какое облегчение
испытывала Лю Хань!
А теперь Пекин. Пейпинг — Северный дворец — так его переименовали, но
Пекином он был и Пекином останется.
Лю Хань еще не приходилось видеть городов, окруженных стеной; похоже на
лагерь с колючей проволокой, в котором она ждала рождения ребенка. Но стены
Пекина в форме квадрата, нависавшего над большим прямоугольником, имели
протяженность почти в сорок пять ли вдоль периметра города; квадрат --
Внутренний город — был отделен ими от прямоугольника Китайского города.
Широкие улицы вели на север и юг, восток и запад, параллельно стенам.
Маленькие чешуйчатые дьяволы контролировали улицы, во всяком случае
расхаживали по ним днем и ночью. Между улицами располагались бесчисленные
извилистые хутуны — линии, — где и проходила настоящая жизнь города.
Маленькие чешуйчатые дьяволы сильно рисковали, когда появлялись в хутунах,
поэтому всячески избегали опасных кварталов.
Какая ирония судьбы — именно пребывание в лагере подготовило Лю Хань к
жизни в огромном Пекине. Если бы она приехала сюда из своей деревушки, то
едва ли сумела бы приспособиться. Но лагерь походил на город больших
размеров, так что Лю Хань больше не пугало огромное количество людей вокруг.
Она довольно быстро научилась находить дорогу в Китайском городе,
поскольку коммунисты постоянно переводили ее из одного закопченного дома в
другой, чтобы окончательно сбить со следа чешуйчатых дьяволов. Однажды они
привели ее в дом, расположенный неподалеку от Чьен-Мэн, Восточных ворот.
Когда она вошла, один из мужчин произнес несколько слов на чужом языке.
Однако Лю Хань кое-что поняла.
Она оставила своего проводника и подошла к мужчине. Он был всего на
несколько лет старше Лю Хань, небольшого роста, с умным лицом.
— Прошу меня простить, — сказала она, вежливо опустив глаза, — мне
кажется, вы только что произнесли имя иностранного дьявола Бобби Фьоре?
— А что, если и так, женщина, — ответил мужчина. — Откуда ты знаешь
его имя?
— Я познакомилась с ним в лагере чешуйчатых дьяволов, расположенном к
западу от Шанхая, — после короткого колебания ответила Лю Хань.
Она не сказала, что родила ребенка от Бобби Фьоре; теперь, когда она
вновь находилась среди своих соплеменников, ей стало стыдно, что она делила
ложе с иностранным дьяволом.
— Ты его знала? — Мужчина не спускал с нее глаз. — Значит, ты та
женщина, с которой он жил в лагере? Тебя зовут... — Он посмотрел в потолок,
стараясь сосредоточиться, словно перелистывал бумаги в своем сознании. — Лю
Хань, да, именно так.
— Верно, меня зовут Лю Хань, — сказала она. — Должно быть, вы хорошо
его знали, если он рассказал вам обо мне.
То, что Бобби говорил о ней, тронуло Лю Хань. Он хорошо с ней
обращался, но она не переставала себя спрашивать: любил ли ее Бобби? Когда
имеешь дело с иностранным дьяволом, ничего нельзя сказать наверняка.
— Я был рядом, когда он умер. Ты знаешь, что он погиб? — спросил
мужчина. Когда Лю Хань кивнула, он продолжал: — Меня зовут Нье Хо-Т'инг. И
я скажу тебе правду: он умер достойно, сражаясь с маленькими чешуйчатыми
дьяволами. Он был храбрым; благодаря его смелости мне и другим товарищам
удалось спастись.
На глазах Лю Хань появились слезы.
— Спасибо вам, — прошептала она. — Они показали мне его фотографию
— он был мертв, — когда я еще жила в лагере. Я знала, что он погиб в
Шанхае, но мне не рассказали никаких подробностей. Бобби ненавидел маленьких
дьяволов. Я рада, что ему удалось насладиться местью. — Ее руки сжались в
кулаки. — Мне и самой ужасно хочется им отомстить.
Нье Хо-Т'инг внимательно посмотрел на нее. У него был проницательный
взгляд, и он прекрасно себя контролировал. "Наверное, Нье — солдат", --
подумала Лю Хань.
— Кажется, у тебя должен был родиться ребенок, верно? — спросил он.
— Да, у меня родилась девочка, — ответила она.
Если Нье считал ее шлюхой из-за того, что она спала с Бобби Фьоре, он
этого не показал. И Лю Хань испытала к нему благодарность. Она решилась
объяснить:
— Возможно, вам известно, что маленькие чешуйчатые дьяволы пытаются
понять, как устроены люди. Они забрали у меня дочь, когда ей было всего три
дня от роду, и оставили у себя.
— Какое ужасное преступление, — серьезно сказал Нье и вновь посмотрел
в потолок. — Лю Хань, Лю Хань... — Когда он снова повернулся к ней, его
глаза заблестели. — Ты — та женщина, которая узнала, что чешуйчатые
дьяволы умеют видеть тепло!
— Да, они использовали одну из таких машин, чтобы посмотреть на мою
матку перед тем, как родился ребенок, — сказала Лю Хань. — Я подумала, что
они могут применять ее и для других целей.
— И ты не ошиблась! — с энтузиазмом сказал ей Нье Хо-Т'инг. — Мы уже
несколько раз удачно воспользовались сведениями, которые ты нам сообщила.
"Да, он _действительно_ солдат".
Нье вновь вернулся к обсуждению дел.
— Но если ты хочешь отомстить маленьким чешуйчатым дьяволам за их
бессердечное угнетение и эксплуатацию, мы дадим тебе шанс.
Не просто солдат, но еще и коммунист. Теперь она легко узнавала их
риторику. Лю Хань не слишком удивилась: торговец домашней птицей был
коммунистом и передавал собранную ею информацию своим товарищам. Если
коммунисты лучше всех сопротивляются чешуйчатым дьяволам, то она ничего
против них не имеет. И она должна за многое отомстить чешуйчатым дьяволам.
Если Нье Хо-Т'инг поможет ей...
— Скажите мне, что я должна делать, — попросила она.
Нье улыбнулся.
Колючая проволока. Хижины. Койки. Капуста. Свекла. Картофель. Черный
хлеб. Ящеры, вне всякого сомнения, намеревались сделать все, чтобы лагерь
сломил дух пленных. Однако после лишений варшавского гетто Мордехаю
Анелевичу он больше напоминал курорт. Как тюремщики ящеры представляли собой
жалких любителей. Пища, к примеру, была простой и однообразной, но ящерам
даже в голову не приходило уменьшить порции.
У Мордехая имелись и другие причины чувствовать себя на отдыхе. Он
долгое время возглавлял повстанцев: евреев против нацистов, евреев против
ящеров. Потом стал беглецом, а позднее простым партизаном. Теперь он потерял
и второй башмак: превратился в пленного. Больше не нужно было тревожиться о
том, что его схватят.
Ящеры даже отличались гуманизмом. Когда немцы ловили партизан, они
казнили их на месте — или принимались допрашивать, чтобы выудить нужную
информацию, после чего все равно расстреливали. Однако ящеры перевезли его,
Иржи и Фридриха через всю Польшу в лагерь военнопленных, расположенный возле
Петркува, к югу от Лодзи.
Здесь никто ничего не знал об Анелевиче. Он назвался Шмуэлем, скрыв
свое настоящее имя. Для Фридриха и Иржи он был обычным евреем, который
сражался вместе с ними в партизанском отряде. Никто не задавал ему вопросов
о прошлом. И это давало Мордехаю — даже здесь, в лагере, — ощущение
удивительной свободы.
Однажды утром после переклички ящер-охранник прочитал по списку:
— Следующим тосевитам следует прибыть на допрос...
Его польский акцент был ужасным, а уж как он исковеркал имя Шмуэль, и
вовсе не передать.
Тем не менее Мордехай вышел из строя, не испытывая никакой тревоги. Они
уже допрашивали его два или три раза. С точки зрения ящеров, допрос являлся
серией вопросов. Они знали о пытках, но подобный образ действий вызывал у
них отвращение. Иногда Анелевич даже наслаждался иронией происходящего. Его
допрашивали без особого старания. Для ящеров он оставался обычным Большим
Уродом, пойманным с оружием в руках.
Войдя в деревянный сарай, в котором располагался штаб ящеров, Мордехай
начал потеть. Страх тут был ни при чем; ящеры старались поддерживать в своих
домах привычную для себя температуру. "Как в Сахаре", — подумал Мордехай.
— Шмуэль, ты пойдешь во вторую слева комнату, — сказал на
отвратительном идиш ящер-охранник.
Мордехай послушно направился в комнату номер два. Здесь его поджидали
ящер достаточно высокого ранга — Мордехай давно научился разбираться в
раскраске — и переводчик-человек. Другого он и не ожидал. Лишь немногие
ящеры владели человеческими языками и могли эффективно допрашивать пленных.
Переводчика звали Якуб Кипнис. Он обладал хорошими способностями к языкам --
работал переводчиком еще в Варшаве, и у него наладились прекрасные отношения
с ящерами.
Якуб узнал Мордехая, несмотря на курчавую бороду и давно не стриженные
волосы.
— Привет, Анелевич, — сказал он. — Вот уж не ожидал, что увижу тебя
здесь.
Мордехаю не понравилось выражение бледного лица Кипниса. Некоторые из
тех, кого нацисты назначили марионеточными правителями варшавского гетто,
всячески раболепствовали перед ними. Такие же люди нашлись, когда к власти
пришли ящеры.
Сидевший рядом с Кипнисом ящер раздраженно заговорил на своем языке.
Анелевич понял, что ящер спрашивает, почему Якуб назвал пленного
неправильным именем.
— Это ведь самец Шмуэль, не так ли?
Мордехай решил продемонстрировать, что расслышал свое имя.
— Да, Шмуэль — это я, — сказал он, прикоснувшись к полям матерчатой
шляпы, и постарался придать своему лицу идиотское выражение.
— Недосягаемый господин, этот самец сейчас называет себя Шмуэлем, --
вмешался Якуб Кипнис. За его речью Мордехаю было следить значительно проще:
Кипнис говорил медленнее и о чем-то размышлял между словами. — В Варшаве
его знали под именем Мордехай Анелевич.
Бежать? Совершенно безнадежно. Даже если охранник-ящер не пристрелит
его на месте, как он выберется из лагеря? Ответ прост: никак.
— Ты Анелевич? — спросил он, показывая на Кипниса.
Может, удастся запутать ящера?
— Нет, лжец, это ты! — сердито сказал переводчик.
Ящер принялся издавать звуки, напоминающие скрежет и шипение сломанной
паровой машины. Они с Якубом Кипнисом обменивались фразами с такой
быстротой, что Мордехай уже не мог за ними уследить.
— Если это Анелевич, — наконец заявил ящер, — то его захотят вернуть
в Варшаву. Ему придется за многое ответить.
Анелевич покачал головой — ну почему он понял именно эти два
предложения?
— Недосягаемый господин, это Анелевич, — настаивал Кипнис, который
вновь стал говорить медленнее. — Отправьте его в Варшаву. Губернатор его
узнает. — Он замолчал. — Нет, Золраага перевели в другое место. Но его
помощники узнают Анелевича.
— Вполне возможно, — не стал возражать ящер. — Некоторые из нас
научились отличать одного Большого Урода от другого. — Судя по его тону, он
не считал данное достижение достойным упоминания. Он перевел взгляд на
охранника, стоящего за спиной Анелевича. — Отведите этого самца в камеру,
чтобы он не успел ни с кем войти в контакт до тех пор, пока мы не отправим
его в Варшаву.
— Будет исполнено, — ответил охранник на языке ящеров. Сделав
угрожающий жест стволом автомата, он сказал Анелевичу, переходя на идиш: --
Ну, пошел.
Мордехай бросил на Якуба Кипниса ядовитый взгляд. Поскольку он
продолжал делать вид, что не имеет никакого отношения к Мордехаю Анелевичу,
большего он позволить себе не мог. Ему ужасно хотелось сказать предателю
все, что он о нем думает, но пришлось утешиться мыслью о том, что судьба
человека, предавшего свой народ, всегда остается незавидной. Теперь, когда
времена нацистов миновали, у многих евреев появилось оружие.
— Ну, пошел, — повторил охранник.
Анелевичу ничего не оставалось, как первому выйти в коридор. Переводчик
что-то сказал охраннику, который остановился на пороге.
И тут мир взорвался.
Такой была первая мысль Анелевича. Он отлично знал, что такое воздушный
налет — Варшаву сначала бомбили нацисты, а потом ящеры. Еще мгновение назад
Мордехай мрачно шагал по коридору навстречу новым неприятностям, которые
ждали его в Варшаве. А в следующий миг его отбросило к дальней стене,
одновременно проломились и рухнули вниз потолочные балки, сквозь зияющие
дыры стало видно серо-голубое небо.
Он с трудом поднялся на ноги. В двух метрах у него за спиной лежал
охранник и тихонько шипел. Окно в комнате допросов вылетело от взрывной
волны, и ящер был усыпан осколками, как шрапнелью. Рядом валялся его
автомат.
И хотя в голове у Анелевича шумело, он схватил оружие и выстрелил в
ящера-охранника. Затем заглянул в комнату, из которой его только что вывели.
Ящер, который вел допрос, лежал на полу, ему было уже не суждено подняться
на ноги: осколок стекла пронзил его горло.
Случайности войны — Якуб Кипнис почти не пострадал. Он поднял голову,
увидел Мордехая с автоматом в руках и сделал жалкую попытку улыбнуться.
— Немецкая летающая бомба... — начал он.
Мордехай уложил его короткой очередью, а затем сделал контрольный
выстрел в ухо.
Он позаботился о двух ящерах и человеке, которые знали его настоящую
фамилию. За спиной Мордехая раздался сигнал тревоги, и он испугался, что это
из-за него, но тут же почувствовал запах дыма — здание горело. Он положил
автомат и выбрался наружу через выбитое окно (поцарапав осколком руку). Если
повезет, никто не узнает, что он здесь был, не говоря уже о том, что Кипнис
его выдал. Неподалеку из огромной воронки поднимался дым.
— По меньшей мере тонна, — пробормотал Мордехай, который знал о
бомбах и воронках гораздо больше, чем ему хотелось. На краю кратера валялся
кусок корпуса летающей бомбы.
Он не стал его разглядывать. Ракета или бомба не просто разбила
административное здание, где располагалось все лагерное начальство. Она
взорвалась посреди двора. Повсюду валялись тела и куски тел. Стоны и крики о
помощи на нескольких языках раздавались со всех сторон. Многие — имевшие
несчастье оказаться ближе других к месту взрыва — уже больше никогда не
будут стонать и звать на помощь.
Анелевич помчался к раненым, чтобы хоть кому-нибудь помочь. На ходу он
пытался понять, случайно ли упала сюда бомба. Если немцы хотели попасть в
центр лагеря, то лучшего места не придумаешь. Но ведь многие из пленных --
немцы. Если же они намеревались атаковать, например, город — тогда ракета
очень сильно отклонилась в сторону.
Он присел рядом с человеком, которому осталось жить совсем немного.
Несчастный посмотрел на Мордехая.
— Благослови меня, отец, я очень много грешил, — задыхаясь, попросил
раненый. Из носа и рта хлынула кровь.
Мордехай знал, что такое последнее причастие, но не представлял себе,
как следует себя вести. Впрочем, это уже не имело значения: поляк умер
прежде, чем он успел что-то сказать. Анелевич огляделся в поисках тех, кому
пригодилась бы его помощь.
Бум!
На севере, с той стороны, где находился Петркув, раздался еще один
взрыв. Это было довольно далеко, и он показался Мордехаю не таким громким.
Если немцы хотели попасть в то же самое место, их точность оставляла желать
лучшего. Расстояние между ракетами составляло не меньше нескольких
километров.
Бум!
Еще один взрыв, теперь заметно ближе. Анелевич упал на одно колено.
Кусок листового металла рухнул на землю в двух метрах от того места, где он
стоял. Если бы... Анелевич старался не думать о таких вещах.
Пленные бросились к северной границе лагеря. Анелевич огляделся по
сторонам и понял, что произошло: летающая бомба приземлилась прямо на
сторожевую башню ящеров и пробила здоровенную дыру в колючей проволоке,
окружавшей лагерь. Более того, осколки повредили две соседние башни — одна
из них загорелась, другую взрывная волна сбросила на землю.
Анелевич побежал. Лучшего шанса на спасение не будет. Ящеры открыли
огонь с дальних сторожевых башен, но они не рассчитывали, что из строя
выйдут сразу три. Некоторые бегущие люди стали падать, но другие продолжали
мчаться к дыре, за которой их ждала свобода.
Как и у первой летающей бомбы, упавшей на лагерь, часть корпуса
осталась лежать возле воронки. Куски металлической обшивки разбросало в
стороны — один из них едва не прикончил Анелевича. До войны он изучал
инженерное дело и теперь с интересом посмотрел на баки — для топлива? --
защищенные стекловатой, и на странные механизмы и трубки. Ему еще никогда не
приходилось видеть ничего подобного. Ужасно захотелось изучить механизм, но
он понимал, что нужно побыстрее выбираться из лагеря.
Пули со звоном отскакивали от металлической обшивки бомбы. Мордехай
побежал. Ящеры тут же принялись стрелять в него. Он упал и покатился по
земле, делая вид, что его подстрелили, чтобы убедить ящера перенести обстрел
в другое место. Дождавшись этого, он вскочил на ноги и вновь побежал.
— Хитрый ублюдок! — крикнул кто-то по-немецки у него за спиной.
Он оглянулся. Как и следовало ожидать, Фридрих воспользовался
представившимся шансом. Люди впереди рассыпались веером, одни устремились к
кустарнику, до которого оставалось несколько сотен метров, другие ринулись
по дороге, ведущей в Петркув, третьи бежали на запад или восток через поля к
фермам, где рассчитывали укрыться.
Фридрих мчался рядом с Анелевичем.
— Проклятье, кажется, нам это сойдет с рук! — прокричал он.
— Kayn aynhoreh! — воскликнул Мордехай.
— Ну, и что ты сказал? — спросил немец.
— Нечто вроде "не гневи судьбу". — Фридрих крякнул в знак согласия.
Пули теперь до них не долетали. Ящеры не стали преследовать пленников,
которые сбежали первыми, сосредоточившись на том, чтобы удержать в лагере
остальных.
Фридрих свернул в сторону, чтобы между ним и лагерем оказался
кустарник, и, тяжело дыша, перешел на быстрый шаг. Анелевич последовал его
примеру.
— Ну, Шмуэль, проклятый еврей, теперь мы остались вдвоем.
— Так и есть, вонючий нацист, — ответил Мордехай.
Они криво улыбнулись друг другу. Каждый из них вроде как пошутил, но
Анелевич имел в виду именно то, что сказал, и у него было ощущение, что
Фридрих относится к евреям ничуть не лучше, чем сам он к нацистам.
— Что будем делать? — спросил Фридрих. — Если не считать того, что
пойдем дальше.
— Прежде всего нужно уйти подальше от лагеря, чтобы пас не выследили
собаками или каким-нибудь д...
