Пол Макоули. Дитя реки
страница №6
...с опять улыбнулась:— Да, но хотелось бы знать, какого будущего? Озрик полагает, что оно
может быть не единственным. Что касается нас, то наш долг — сохранить
прошлое, чтобы научить будущее. В этом месте прошлое имеет наибольшую силу.
Здесь есть чудесные средства, способные прекратить войну в мгновение ока,
если ими владеет одна из сторон, или же уничтожить Слияние, если обе стороны
возьмут их на вооружение друг против друга. Живые хоронят мертвых, идут
дальше и забывают. Мы помним. В этом наш первый долг. В Изе есть
архивариусы, которые утверждают, что могут проследить родословную всех рас
Слияния до самых первых людей. Моя семья сохраняет гробницы тех самых
предков, их тела и утварь. Эти архивисты считают, что слова сильнее тех
явлений, которые они описывают, и что лишь словам даровано бессмертие, а все
остальное превращается в тлен, но мы-то знаем, что и слова подвержены
изменениям. Истории меняются, каждое поколение находит в любой легенде свой
урок. При каждом пересказе история чуть-чуть изменяется, и так до тех пор,
покуда не получится нечто совсем иное. Властитель, одолевший героя, который
мог бы принести в мир свет искупления, после множества описаний этих событий
превращается в героя, спасающего мир из пламени, а несущий свет становится
врагом рода человеческого. Лишь вещи остаются такими, как были. Вещи — это
вещи и все. Слова — лишь представление о вещах, а у нас хранятся сами вещи.
Настолько они более могущественны, чем представления о них!
Йама вспомнил об эдиле, который так доверяет предметам, сохранившимся в
земле. Он сказал:
— Мой отец пытается понять прошлое по тем обломкам, которые от него
остались. Может быть, меняются не истории, а само прошлое, ведь все, что
остается от прошлого, — это лишь то значение, которое мы вкладываем в эти
остатки.
У него за спиной Озрик заметил:
— Тебя учил архивариус. Такое как раз мог сказать один из этих
близоруких книжных червей, да пребудет благословение с ними со всеми и с
каждым в отдельности. Видишь ли, прошлого на самом деле больше, чем записано
в книгах. Этот урок мне приходилось постигать снова и снова, молодой
человек. Все обыденное и человеческое исчезает, никем не записанное, а
остаются лишь истории о жрецах, философах, героях и властелинах. Множество
выводов делается по камням алтарей и святыням храмов, но аркады, где по
ночам встречаются влюбленные и болтают приятели, дворики, где играют
ребятишки, — они ничего не значат. В этом ложный урок истории. Но все же мы
можем взглянуть на случайные сценки прошлого и задуматься об их значении.
Это я тебе и принес.
Озрик держал под белой тканью какой-то квадратный плоский предмет.
Взмахнув рукой, он сдернул салфетку и показал тонкую прямоугольную каменную
пластинку, которую положил в лужицу солнечного света на мощенном плиткой
полу балкона.
Йама сказал:
— Мой отец коллекционирует такие картины, но эта. кажется, пустая.
— Вероятно, он собирает их для важных исследований, — сказал Озрик,
— но мне жаль это слышать. Их настоящее место не в коллекции, а в тех
гробницах, где их когда-то установили.
— Меня всегда удивляло, почему, прежде чем начать действовать, они
должны напиться солнечного тепла, ведь их помещают в темноте склепа.
— Гробница тоже пьет солнечный свет, — объяснил Озрик, — и
распределяет его между своими компонентами в соответствии с необходимостью.
Картина реагирует на тепло живого тела, и в темноте гробницы она проснется в
присутствии любого зрителя. Вне гробниц, без своего обычного источника
энергии картинкам тоже требуется солнечный свет.
— Потише, муженек, — шепнула Беатрис, — она просыпается. Смотри,
Йама, и познавай. Это все, что мы можем тебе показать.
По пластинке, смешиваясь, бежали разноцветные блики, казалось, они
трепещут под самой поверхностью. Сначала блеклые и бесформенные — просто
пастельные ручейки в млечной глубине, — они постепенно расцвечивались все
более ярким сиянием и наконец сложились, вспыхнув серебряным светом, в
четкое изображение.
На мгновение Йаме почудилось, что пластина превратилась в зеркало и
оттуда с жадностью смотрит его собственное взволнованное лицо. Но когда он
приблизился, человек на картине повернулся, словно беседуя с кем-то за
пределами рамы, и Йама увидел, что это лицо принадлежит человеку значительно
старше его самого, увидел морщинки в уголках глаз, суровую линию рта. Но
форма глаз и круглые синие радужки, но абрис лица и бледная кожа, но грива
вьющихся черных волос — все, все было, как у него! Он вскрикнул от
удивления.
Теперь человек на картине с кем-то разговаривал и вдруг улыбнулся
невидимому собеседнику. Эта улыбка, быстрая и открытая, всколыхнула всю душу
Йамы. Человек отвернулся и изображение скользнуло с его лица на вид ночного
неба. Это было не небо Слияния: на нем, будто алмазы на черном бархате,
сверкали яркие россыпи звезд. В центре картины застыл клубок тусклого
красного света, и Йама заметил, что звезды вокруг него, образуя четкие
линии, будто втягиваются в эту красную бездну. Изображение сместилось,
звезды черточками мелькнули на небосклоне, на миг картина остановилась на
пучке ярких лучей, рассекающих чистейший цвет фона, затем померкла.
Озрик завернул пластинку в белое полотно. Йаме тут же захотелось убрать
эту ткань, увидеть, как в глубине пластинки вновь расцветает картина,
вдоволь насмотреться на лицо незнакомца, незнакомца, который принадлежал к
его расе; он хотел разобраться в рисунке созвездий за спиной своего давно
умершего предка. От возбуждения у Йамы стучало в висках.
Беатрис вложила ему в руку отороченный кружевом квадратик. Платок. Лишь
тогда Йама заметил, что плачет.
Озрик сказал:
— У нас здесь расположены самые древние гробницы во всем Слиянии, но
эта картина старше любого предмета в Слиянии, ибо она старше самого Слияния.
Она демонстрирует первую стадию создания Ока Хранителей и те земли, по
которым ступали Хранители до того, как ушли через Око и канули в далекое
прошлое или вообще в иную вселенную, что тоже вполне возможно.
— Мне хотелось бы увидеть гробницу. Я хочу знать, где вы нашли эту
картину.
Озрик ответил:
— Картина хранилась в Департаменте Кураторов Города Мертвых очень,
очень давно. Если она и была когда-либо установлена в гробнице, то это было
столько времени назад, что никаких записей не сохранилось. Твоя раса ступала
по земле Слияния при самом его создании — и вот шествует снова.
Йама сказал:
— Уже второй раз я слышу о том, что меня ждет какое-то таинственное
предназначение, но никто не хочет объяснить, почему именно меня и что это за
предназначение.
Беатрис обратилась к мужу:
— Он разберется во всем достаточно скоро. Мы не должны больше ничего
рассказывать.
Озрик подергал себя за бороду:
— Мне известно далеко не все. Например, что сказал лжец или что
находится дальше конца реки. Я пытаюсь запомнить это снова и снова, но не
могу.
Беатрис взяла ладони мужа в свои и объяснила Йаме:
— Однажды он был ранен и теперь иногда путается в том, что может
случиться, а что уже случилось. Помни о пластине. Это важно.
Йама взмолился:
— Я знаю меньше вас. Позвольте мне еще раз взглянуть на картину.
Возможно, там есть еще что-нибудь. Беатрис перебила:
— Может, узнать твое прошлое и есть твое предназначение, дорогой.
Только познав прошлое, ты можешь познать самого себя.
Йама улыбнулся: именно под таким девизом Закиль имел обыкновение вести
свои бесконечные уроки. У него складывалось впечатление, что кураторы
мертвых, библиотекари и архивариусы настолько похожи между собой, что они
искусственно преувеличивают разницу, раздувая ее до смертельной вражды,
совсем как братья, которые ссорятся и дерутся по пустякам, просто чтобы
утвердиться как личности.
— Ты видел все, что мы могли тебе показать, Йама, — сказал Озрик. --
Мы, как можем, сохраняем прошлое, но вовсе не претендуем на то, чтобы
понимать все, что сохраняем.
Йама сказал официальным тоном:
— Благодарю, что вы показали мне это чудо. — Но сам подумал: картина
доказывает только, что другие, похожие на него люди существовали в далеком
прошлом; его значительно больше занимала мысль — а есть ли они сейчас?
Очевидно, что должны существовать, он сам этому доказательство. Но где? Что
разыскал доктор Дисмас в архивах своего Департамента?
Беатрис поднялась плавным, грациозным движением.
— Тебе нельзя оставаться, Йама. Ты действуешь как катализатор, а
здешним местам опасны перемены.
— Если бы вы указали мне дорогу, я бы сразу отправился домой, --
отозвался Йама, но почти без всякой надежды: почему-то ему представлялось,
что кураторы держат его в плену и не позволят уйти.
Однако Беатрис улыбнулась и мягко сказала:
— Я поступлю еще лучше, дорогой, я сама отведу тебя. Озрик произнес:
— Сейчас ты здоровее, чем когда сюда прибыл, но полагаю, полное
здоровье к тебе еще не вернулось. Позволь моей жене помочь тебе, Йама. Не
забывай нас. Мы служили, как могли, и я чувствую, послужили хорошо. Когда ты
дойдешь до цели, вспоминай о нас.
Беатрис вмешалась:
— Не надо обременять мальчика. Он слишком молод. Еще рано. Полагаю, он
достаточно взрослый, чтобы понять, чего хочет. Помни о том, что мы — твои
друзья, Йама.
Йама поклонился в пояс, как учил эдил, и повернулся, чтобы следовать за
Беатрис, а ее муж остался сидеть в пятачке солнечного света. Зеркальные
линзы очков по-прежнему делали непроницаемым его лицо. У него за спиной в
обрамлении стройных колонн тянулись голубые, неведомые людям хребты, а на
коленях лежала обернутая полотном картина.
Беатрис провела Йаму по длинной спиральной лестнице, потом сквозь
вереницу огромных залов, где, до половины скрытые в каменном полу, стояли
машины размером с целый дом. Еще дальше виднелись широкие круглые пасти
шахт, куда уходили длинные узкие трубы из прозрачного, как стекло, металла.
Уходили и терялись в белесой мгле глубиною не меньше лиги. В прозрачных
трубах медленными всполохами возникали гигантские молнии. Подошвами Йама
чувствовал глухую вибрацию, на тон ниже, чем звук.
Ему хотелось остановиться и рассмотреть эти машины, но Беатрис
торопила, она провела его вдоль темных базальтовых стен длинного зала,
который освещался белыми огненными шарами, висевшими под сводчатым потолком.
Некоторые участки пола оказались прозрачными, и глубоко под ногами Йама
смутно различал огромные машины.
— Не смотри туда, — предупредила Беатрис. — Нельзя, чтобы они
проснулись раньше времени.
В зал выходило множество коридоров. Беатрис провела Йаму по одному из
них, и они оказались в крохотной комнате, которая начала трястись и гудеть,
как только закрылись дверцы. На миг Йаме почудилось, будто он шагнул в
пропасть, и он ухватился за поручень, идущий вдоль стены комнаты.
— Сейчас мы летим по подземному ходу, — пояснила Беатрис. — В наше
время большинство людей живут на поверхности, но к древности они выходили
туда только для игр и встреч, а жилье и рабочие места помешались под землей.
Это — одна из старых дорог. По ней ты доберешься до Эолиса меньше чем за
час.
— Такие дороги есть повсюду?
— Когда-то были. Теперь нет. Мы поддерживаем в рабочем состоянии
некоторые из них под Городом Мертвых, но многие больше не действуют, а в
районах вне пределов нашей юрисдикции положение еще хуже. В конце концов все
разрушается. Когда-нибудь и Вселенная рухнет внутрь самой себя.
— В Пуранах говорится, что Хранители поэтому и ушли через Око. Но если
Вселенная не погибнет в ближайшее время, тогда вообще непонятно, почему они
ушли. Закиль никогда не мог этого объяснить. Он всегда говорил, что не мне
ставить Пураны под сомнение.
Беатрис засмеялась. Смех ее был как переливы старого хрупкого
колокольчика.
— Сразу видно библиотекаря! Но Пураны содержат множество загадок, и
нет ничего дурного в том, чтобы признать, что не все ответы на них очевидны.
Вполне вероятно, они недоступны нашему слабому интеллекту, но библиотекарь
никогда не признает, что какой-либо из хранящихся у него текстов может
оказаться непостижимым. Он должен ощущать себя их владыкой и не допускает
возможности поражения.
— На картине показано создание Ока. В Пуранах есть сура, по-моему,
сорок третья, в которой говорится, что Хранители заставили звезды
устремиться в одну точку, и они перестали излучать свет, потому что он был
слишком тяжелым.
— Может быть, и так. Ведь мы о прошлом многого не знаем. В былые
времена находились такие, кто говорил, будто Хранители поместили нас сюда
для собственного развлечения, как некоторые расы держат для забавы в клетках
птиц. Но я и повторять не хочу такую ересь. Все, кто в нее верил,
благополучно отправились в мир иной уже очень давно, но и сейчас подобная
мысль еще опасна.
— Возможно, она справедлива или содержит в себе долю истины.
Беатрис рассматривала его живыми горящими глазами. — Не надо горечи,
Йама. Ты найдешь то, что ищешь, хотя, может быть, и не там, где ожидаешь. Ну
вот, мы почти на месте.
Комнатка бешено затряслась. Йама упал на колени. Пружинистый мягкий пол
был обтянут искусственной тканью, гладкой и тонкой, как шелк.
Беатрис открыла дверь и повела Йаму по длинному, вырубленному в скале
коридору. Целый лес стройных колонн поддерживал высокий потолок, а из узких
щелей разливался тусклый свет. Когда-то здесь находилась мастерская
каменотесов, и Беатрис вела Йаму мимо незаконченных резных панно и верстаков
с разбросанными на них инструментами. Все заброшено уже не меньше столетия.
Кругом целые горы пыли. У дверей она вынула темную повязку из какой-то
мягкой ткани и сказала, что должна завязать ему глаза.
— Мы — тайный народ, ведь мы не должны существовать. Наш Департамент
давно уничтожен, а мы выжили лишь потому, что умеем прятаться.
— Я понимаю. Мой отец...
— Мы не боимся разоблачения, Йама, но мы так давно скрываемся, что
информация о нашем местонахождении имеет для некоторых людей большую
ценность. Я не могу взваливать на тебя этот груз, он опасен. Если тебе
потребуется снова нас найти, ты найдешь. Я тебе это обещаю. В ответ я прошу
тебя поклясться не рассказывать о нас эдилу.
— Он пожелает знать, где я был.
— Ты болел. Теперь поправился и вернулся. Эдил будет так счастлив тебя
видеть, что не станет расспрашивать слишком подробно. Обещаешь?
— Если только мне не придется ему лгать. Думаю, я покончил с ложью.
Беатрис осталась довольна.
— Ты с самого начала был честен, сердце мое. Расскажи эдилу все, что
пойдет ему на пользу, но не больше. А теперь иди за мной.
Чувствуя на глазах тяжелую ткань повязки, Йама взял тонкую горячую руку
Беатрис и позволил вести себя дальше. Шли долго. Йама ощущал доверие к этой
странной женщине, а в голове его роились мысли о человеке его собственной
расы, умершем много веков назад.
Наконец она разрешила ему остановиться и вложила в правую руку что-то
тяжелое и холодное. Постояв в тишине, Йама решился приподнять повязку и
увидел, что стоит в темном сводчатом проходе, облицованном каменными
блоками, меж которых пробиваются толстые корни деревьев. Луч света падал из
дверного проема на верхние площадки каменной лестницы с истертыми ступенями.
В руке Йама держал древний металлический нож, который он нашел в гробнице на
берегу реки — или который сам его нашел. Вдоль внешнего края лезвия
пробегали, тихо потрескивая, блески голубых искр.
Йама оглянулся в поисках Беатрис, и ему показалось, что легкое белое
облако только что скрылось за углом. Он кинулся следом, но уперся в каменную
плиту, перегораживающую ему дорогу. Йама вернулся к свету. Место оказалось
знакомым, просто он не узнавал его, пока не поднялся по ступеням и не вышел
в развалинах в саду эдила с нависающим над зарослями рододендронов высоким
замком.
11
ПРЕФЕКТ КОРИН
Лоба и хозяина Таверны Бумажных Фонарей арестовали, когда Йама еще не
закончил рассказывать эдилу о своих приключениях. На следующий день их
судили и приговорили к смерти за похищение человека и диверсию на корабле.
Кроме того, эдил издал приказ об аресте доктора Дисмаса, хотя, как он
признался Йаме, едва ли можно было ожидать новой встречи с аптекарем.
Рассказ занял много времени, но всего Йама не сообщил. Он утаил ту
часть, которая была связана с Энобарбусом, так как у него сложилось мнение,
что молодой воин подпал под воздействие магических чар доктора Дисмаса. Он
сдержал и то обещание, которое дал Беатрис, и рассказал, как уплыл со скифа,
как один рыбарь помог ему добраться до берега, затем в разграбленных
гробницах Умолкнувшего Квартала на него снова напали Луд и Лоб, потом он
заболел и не смог вернуться в замок, пока не поправился. Конечно, это была
не вся правда, но эдил расспрашивал не слишком настойчиво.
Йаме не разрешили присутствовать на суде и вообще запретили покидать
замок, хотя ему очень хотелось увидеться с Дирив. Эдил сказал, что это очень
опасно. Семьи Лоба и хозяина таверны захотят отомстить, а в городе и так
неспокойно из-за беспорядков, последовавших за неудачной осадой башни
доктора. Йама пытался поговорить с Дирив при помощи зеркальной связи, он
сигналил весь день после обеда, но так и не увидел ответной вспышки света из
окон дома ее отца, который тот построил над собственным складом на старой
городской набережной. С тяжелым сердцем Йама отправился на поклон к сержанту
Родену, однако тот отказался дать ему эскорт.
— И тебе не удастся обмануть сторожевых псов и потихоньку ускользнуть,
— заявил сержант Роден. — Да-да, парень, я прекрасно знаю про этот трюк.
Но смотри у меня! Как видишь, трюки не спасли тебя от неприятностей. Как раз
наоборот, прямиком туда привели. Я не желаю рисковать своими людьми, спасая
тебя от собственной глупости. Да и сам подумай, как ты будешь выглядеть,
направляясь туда в окружении десятка солдат. Этак и правда начнутся
волнения. Мои люди и так уже измотались, разыскивая тебя, когда ты потерялся
в Городе Мертвых, а через пару дней у них еще добавится хлопот. Департамент
посылает сюда офицера, чтобы разобраться с приговоренными, а войск — не
посылает. Идиотизм с их стороны, а я буду виноват, если что-нибудь случится.
Все это сержанта очень раздражало. Рассуждая, он ходил кругами по
глиняному полу гимнастического зала. Был он невысок и коренаст, как сам
любил говорить, "поперек себя шире". Его серая туника и брюки всегда были
тщательно отглажены, высокие ботинки начищены до блеска, а кожа головы,
бугристая и вся в шрамах, выбрита и смазана маслом. Вышагивая, он щадил свою
правую ногу, а на правой руке недоставало большого и указательного пальцев.
Он служил телохранителем эдила задолго до того, как все семейство вместе с
чадами и домочадцами было выслано из Дворца Человеческой Памяти. Два года
назад сержант отпраздновал столетний юбилей. Он тихо жил со своей женой,
которая постоянно закармливала Йаму, утверждая, что на таких длинных костях
надо наращивать мускулы. У них были две замужние дочери, шесть сыновей
воевали в низовьях с еретиками, а еще двое на этой войне погибли. Сержант
Роден горевал о смерти Тельмона почти так же, как сам эдил и Йама.
Вдруг сержант Роден перестал кружить и взглянул на Йаму, будто видел
его в первый раз.
— Я вижу, ты носишь с собой этот твой нож, парень. Дай-ка взглянуть.
Йама приспособился носить нож на кожаной петле, висящей на поясе, а
лезвие привязывал красной лентой к бедру. Сержант Роден надел очки с
толстыми стеклами, сильно увеличивающими его желтые глаза, и долго смотрел
на нож, близко поднося его к лицу. Наконец он выдохнул сквозь длинные усы:
— Он стар и разумен по крайней мере частично, примерно как сторожевой
пес. Это правильная мысль — носить его с собой. Он к тебе привяжется. Ты
говорил, что заболел, подержав его в руках?
— Он испускал синий свет, а когда Лоб его подобрал, он превратился во
что-то ужасное.
— Все ясно, парень. Для таких штучек ему надо где-то брать энергию,
особенно если он пролежал столько времени в темноте. Вот он и взял ее у
тебя.
— Я оставляю его на солнце, — сказал Йама.
— Правда? — Сержант Роден проницательно взглянул на Йаму. — Ну,
тогда мне больше нечего тебе сообщить. Чем ты его чистил? Уксусом? Думаю,
так лучше всего. Ну хорошо, сделай-ка с ним несколько упражнений. Это тебе
поможет отключиться от мыслей о твоей неземной возлюбленной.
Весь следующий час сержант Роден учил Йаму правильно использовать нож
против разного рода воображаемых противников. Йама начал чувствовать
удовольствие от занятий и огорчился, когда сержант Роден объявил перерыв.
Йама провел в гимнастическом зале много счастливых часов, любил вдыхать
смесь запахов глины, пота, спиртовых растирок для мышц. Ему нравился тусклый
подводный свет, струящийся из окон с тонированным зеленым стеклом высоко в
беленых стенах, зеленые резиновые маты для борьбы, свернутые в углу, будто
коконы гигантских гусениц, стойка с параллельными брусьями, открытые ящики с
мечами и кинжалами, копья и стеганые подушки для стрельбы из лука,
соломенные мишени, стопкой засунутые за гимнастического коня, облупленные
деревянные манекены для упражнений со шпагой, панели, увешанные
пластиковыми, камедными, металлическими латами.
— Завтра еще потренируемся, парень, — наконец произнес сержант Роден.
— Тебе надо работать над закрытым ударом. И целишься ты слишком низко: в
живот, а не в грудь. Любой противник, который хоть что-нибудь стоит, сразу
это заметит. Правда, такой нож предназначен для действия в ближнем бою,
когда кавалерист окружен врагами, а тебе, чтобы ходить по городу, лучше
носить длинный меч или револьвер. Такое древнее оружие может оказаться
именным, другому не дастся. Ладно, мне пора погонять своих людей. Эмиссар
приезжает завтра, и, думаю, твой отец захочет, чтобы его встречал почетный
караул.
Но чиновник, направленный из Иза надзирать за казнями, наутро
проскользнул в замок совсем незаметно, и Йама впервые увидел приезжего,
когда эдил пригласил Йаму для аудиенции уже после обеда.
— В городе считают, что на твоих руках кровь, — проговорил эдил. — Я
не желаю, чтоб снова начались беспорядки. Поэтому я принял решение.
Йама почувствовал, как у него заколотилось сердце, хотя и так уже
понял, что беседа будет необычной: в приемную эдила его провожал солдат из
охраны замка. Этот солдат стоял теперь перед высокими двойными дверями.
Йама приткнулся в неудобной позе на стуле без спинки перед помостом,
где под балдахином стояло кресло эдила. Но сам эдил не сел, он беспокойно
мерил шагами зал. На нем была шитая серебром и золотом туника, а подбитая
соболем парадная мантия висела на перекладине возле кресла.
В комнате находился еще и четвертый человек. Он стоял в тени у
небольшой дверцы, которая вела к лестнице в личные покои эдила. Это и был
чиновник, направленный из Иза для исполнения приговора. Йама наблюдал за ним
краем глаза. Он видел высокого стройного мужчину в простой домотканой тунике
и серых бриджах. Туго натянутая кожа на голове и лице была черной, но слева,
как у барсука, тянулась белая полоса.
Завтрак в это утро Йаме принесли прямо в комнату, и потому он только
сейчас смог разглядеть пришельца. Он уже слышал от конюхов, что офицер сошел
на берег с обычного луггера, из оружия — только тяжелый, обитый железом
посох, а из багажа — скатка одеяла за спиной; но эдил пал перед ним ниц,
словно он был восставшим из вечности Иерархом.
— Я так понимаю, он не ожидал, что явится такой высокий чин из
Комитета Общественной Безопасности, — рассуждал камердинер Торин.
Но чиновник не выглядел ни палачом, ни вообще какой-нибудь важной
персоной. Он вполне мог быть одним из тысяч обыкновеннейших писцов, тупивших
перья в глубинах Дворца Человеческой Памяти и неразличимых, как муравьи.
Эдил стоял перед одним из четырех огромных гобеленов, украшающих стены
зала. На нем изображалось заселение мира. Растения и животные дождем
сыпались из огненного рога на голую землю, рассеченную серебристыми петлями
рек. В воздухе порхали птицы, маленькие группы нагих мужчин и женщин
различных рас стояли на островках облаков, скромно прикрывая гениталии и
груди.
Йаме всегда нравился этот гобелен, но теперь, после разговоров с
кураторами Города Мертвых, он понимал, что это — всего лишь сказка.
Казалось, что после его возвращения все в замке переменилось. Дом выглядел
меньше, сады — заброшенными, люди занимались своими мелкими делами,
погрязнув в ежедневной рутине, как крестьяне, гнущие спины на рисовых полях;
они не замечали великих событий большого мира у себя над головой. Наконец
эдил обернулся и проговорил:
— Я всегда намеревался определить тебя учеником в свой Департамент,
Йама, и я не изменил решения. Возможно, ты еще слишком молод для
полноценного ученичества. Но я возлагаю на тебя очень большие надежды.
Закиль говорит, ты — самый лучший из всех его учеников, а сержант Роден
утверждает, что через пару лет ты превзойдешь его в стрельбе из лука и
фехтовании. Хотя и добавил, что верховая езда еще требует совершенствования.
Я знаю, в тебе есть решимость и честолюбие, Йама. Думаю, ты добьешься
большой власти в Департаменте. Ты не моей крови, но ты — мой сын, теперь и
всегда. Разумеется, я бы предпочел, чтобы ты остался здесь, пока не наступит
возраст официального посвящения в ученики, но обстоятельства складываются
так, что, оставшись здесь, ты будешь подвергаться большой опасности.
— Я ничего не боюсь в Эолисе.
Но Йама возразил лишь из упрямства. Его уже заворожила перспектива
отряхнуть со своих ног пыль этого сонного продажного городишки. В Изе
имелись архивы, хранящиеся с первых лет Слияния. Беатрис так и сказала. Она
и Озрик показали ему пластину, на которой проявлялось изображение предка его
расы. В Изе он, возможно, сумеет узнать, кто был этот человек. А вдруг там
живут люди его расы? Все, все может случиться! В конце концов, он же прибыл
из Иза, это река отнесла его вниз по течению. Хотя бы по этой причине он был
бы счастлив отправиться в Из, однако Йама более чем когда-либо сознавал, что
не сможет стать чиновником. Но сказать это отцу он, разумеется, не мог.
Эдил сказал:
— Я горжусь твоими словами и твоим искренним убеждением, что ты никого
не боишься, я полагаю, ты сам в это веришь. Но ты не можешь провести всю
жизнь, оглядываясь по сторонам, Йама, а именно так и придется поступать,
если ты останешься здесь. Когда-нибудь, рано или поздно братья Луда и Лоба
захотят утолить свою жажду мщения. То, что они являются сыновьями констебля
Эолиса, не уменьшает, а скорее увеличивает вероятность такого развития
событий, ибо если бы один из них тебя убил, он не только удовлетворил бы
семейную жажду чести, но и восторжествовал над собственным отцом.
Тем не менее я больше опасаюсь не жителей нашего города. Доктор Дисмас
скрылся, но он может вознамериться вновь осуществить свой план или же
продать информацию кому-нибудь другому. В Эолисе ты — чудо из чудес, а в
Изе — средоточии всех чудес света — все будет иначе. Здесь я повелеваю
всего лишь тремя десятками солдат, там ты будешь в самом центре нашего
Департамента.
— Когда я должен отправляться?
Эдил стиснул ладони и склонил голову. Поза его выражала смирение.
— Ты отправишься с префектом Корином, когда он закончит здесь свои
дела.
Стоящий в тени человек поймал настороженный взгляд Йамы.
— В подобных случаях, — сказал он негромко, — не рекомендуется
задерживаться после выполнения предписанных обязанностей. Я убываю завтра.
Нет, этот человек, префект Корин, вовсе не выглядел палачом, однако он
уже навестил Лоба и владельца таверны, которые после суда содержались в
подземной темнице замка. Их должны сжечь на костре этим вечером, а пепел
развеять по ветру, чтобы у семей не осталось памяти о них, а их души не
нашли покоя до тех пор, пока Хранители не воскресят мертвых при конце света.
С самого дня суда сержант Роден натаскивал своих людей. В случае беспорядков
он не мог полагаться на помощь констебля и городской милиции. Все доспехи
начищены, оружие наточено. Паровая повозка была повреждена при осаде башни
доктора Дисмаса, и теперь пришлось выделить обычный фургон, чтобы доставить
приговоренных из замка к месту казни. Его перекрасили в белый цвет, смазали
оси, проверили колеса, а двух белых быков, которые потащат фургон,
расчесывали до тех пор, пока шерсть на них не стала блестеть. Весь замок был
наполнен суетой предстоящего события.
Эдил проговорил:
— Слишком скоро... Но я навещу тебя в Изе, как только увижу, что здесь
все спокойно. А до тех пор, надеюсь, ты будешь вспоминать обо мне с любовью.
— Отец, ты сделал для меня больше, чем я когда-нибудь заслужу. --
Выражение чувств было чисто формальным и звучало слишком официально, но в
душе Йамы поднялась волна горячей привязанности к эдилу. И он бы его обнял,
если бы за ними не наблюдал префект Корин.
Эдил снова отвернулся к гобеленам, будто изучая изображение. Возможно,
префект Корин его тоже смущал. Он сказал:
— Да-да. Ты мой сын, Йама. Так же, как и Тельмон.
Префект Корин прочистил горло — тихое покашливание в просторном зале,
но оба, отец и сын, обернулись и посмотрели на него, словно он выстрелил из
пистолета в расписной потолок.
— Прошу прощения, — произнес префект, — но пора причащать
заключенных.
За два часа до заката к замку пришел отец Квин, настоятель храма в
Эолисе. Он поднимался от города по извилистой дороге в оранжевой мантии,
босой, с непокрытой головой. Его сопровождал Ананда. Он нес елей. Эдил
встретил их, произнеся официальные приветствия, и проводил в темницу, где
они должны выслушать последнюю исповедь приговоренных.
И снова Йаму отстранили от церемонии. Он сидел в уголке у большого
очага в кухне. Но и тут чувствовались перемены. Он больше не был частью
кухонной суеты и шума. Судомойки, поварята и три повара вежливо отвечали на
его замечания, но в их манерах угадывалась сдержанность. Ему хотелось
сказать им, что он — все тот же Йама, мальчишка, дравшийся с поварятами,
получавший затрещины от поваров, когда хотел стянуть что-нибудь с кухни,
дразнивший судомоек, чтобы они его догоняли. Но он уже не был тем
мальчишкой.
Немного погодя, расстроенный вежливым безразличием, Йама вышел во двор
посмотреть, как под палящим солнцем маршируют солдаты, тут его и нашел
Ананда.
Голова Ананды была только что выбрита, над правым ухом виднелся свежий
порез, замазанный йодом. Глаза казались больше из-за умело наложенных синей
краски и золотыx накладок. От него пахло гвоздикой и корицей. Это был запах
масла, которым помазывали приговоренных. Ананда всегда мог понять, в каком
настроении пребывал Йама. Друзья постояли в сочувственном молчании,
наблюдая, как солдаты перестраиваются в пыльных лучах заходящего солнца,
сержант Роден отдавал лающим тоном приказы, и они эхом отдавались в стенах
замка. Наконец Йама сказал:
— Завтра я уезжаю.
— Я знаю.
— С этим кротом-чиновником. Он будет моим начальником. Он научит меня,
как переписывать документы, писать административные отчеты. Меня заживо
хоронят. Хоронят в старых бумагах и пустых делах. Тут одно утешение...
— Ты сможешь искать свою расу. Йама был поражен:
— Как ты догадался?
— Но мы же всегда об этом говорили. — Ананда проницательно взглянул
на Йаму. — Ведь ты что-то узнал, правда? Потому об этом и думаешь.
— Чиновник, представляешь, Ананда. Чиновник! Я не стану служить. Я не
могу. У меня есть дело поважнее.
— Не только солдаты помогают в войне. И не уходи от темы.
— Мой отец всегда так говорит. Я хочу стать героем, Ананда. В этом моя
судьба!
— Если это судьба, она свершится. — Ананда засунул руку куда-то в
глубь мантии и извлек пригоршню фисташек. — Дать тебе?
Йама покачал головой:
— Все изменилось так быстро.
Ананда поднес ладонь к губам и проговорил с полным ртом:
— У тебя есть время все рассказать? Видишь ли, я скорее всего останусь
здесь навсегда. Мой настоятель умрет, я займу его место и начну искать
нового послушника, такого же мальчика, как я. И так далее.
— Мне не разрешили присутствовать на казни.
— Разумеется, нет. Это был бы неподобающий поступок.
— Я хочу доказать, что у меня хватит мужества это увидеть.
— Что произошло, Йама? Ты не мог плутать столько времени и тебя не
могли увести далеко, если, по твоим словам, ты убежал в первую же ночь после
похищения.
— После этого много чего случилось. Многое я не понимаю, но одно знаю
точно: я нашел что-то... что-то важное.
Ананда рассмеялся:
— Нельзя мучить своих друзей, Йама. Поделись со мной. Я помогу тебе во
всем разобраться.
— Приходи ночью. После казни. И приведи Дирив. Я пытался послать ей
весточку зеркальцем, но никто не ответил. Я хочу, чтобы она услышала мой
рассказ. Хочу, чтобы...
— Я понимаю. Вечером будет служба. Мы должны отпустить грехи префекту
Корину после того, как он поднесет факел к... к приговоренным. Потом будет
официальный обед, ну, туда, как ты понимаешь, меня, конечно, не пригласят.
Он начинается через два часа после захода, тогда я и приду. И я придумаю,
как привести Дирив.
— Ты когда-нибудь видел казнь, Ананда?
Ананда набрал в ладонь новую порцию фисташек, посмотрел на них и
ответил:
— Нет, нет. Но я, конечно, знаю, как все будет, и знаю, что я должен
делать, но не знаю, как буду держаться.
— Ты не посрамишь своего учителя. Встретимся через два часа после
захода. Обязательно приведи Дирив.
— Как будто я могу забыть. — Ананда выплюнул орехи и потер руки. --
Хозяин таверны принимал тот же наркотик, что и доктор Дисмас, ты знал про
это? Дисмас поставлял ему зелье, и он из-за этого мог сделать все что
угодно. Конечно, приговор не был смягчен, но он на это ссылался.
Йама вспомнил, как доктор Дисмас растирал в пасту сухих жуков вместе с
прозрачной, пахнущей абрикосами жидкостью и как внезапно расслабилось его
лицо, когда он сделал себе инъекцию.
— Кантарид, — вспомнил Йама, — а Луд и Лоб старались за деньги.
— Да, и Лоб получил в конце концов свою долю, — сказал Ананда. --
Когда его арестовали, он был пьян, и я слышал, что до этого он несколько
дней угощал выпивкой сброд со всего города. Я думаю, он понимал, что ты
вернешься.
Тут Йама вспомнил, что доктор Дисмас не заплатил Луду и Лобу. Откуда же
тогда Лоб взял деньги на свой пьяный разгул? И кто спас его самого из старой
гробницы и переправил в башню Озрика и Беатрис? Сердце сжалось у него в
груди, когда он понял, кто это и как она узнала, где его искать.
Ананда отвернулся и стал смотреть, как на парадном плацу
перестраиваются солдаты: одна колонна превращается в две, и они бок о бок
маршируют к главному входу во главе с сержантом Роденом, громко
отсчитывающим ритм. Немного погодя Ананда спросил:
— Тебе никогда не приходило в голову, что Луд и Лоб были чем-то похожи
на тебя? Они тоже хотели отсюда выбраться.
Йама хотел увидеть, как Лоба и хозяина таверны увезут из замка, но даже
этого ему не разрешили. Закиль нашел его у окна, когда он смотрел во двор,
где солдаты впрягали в белый фургон упирающихся лошадей, и увел его в
библиотеку.
— У нас так мало времени, господин, а сказать надо очень многое.
— Тогда стоит ли пытаться? А ты идешь на казнь, Закиль?
— Мне там не место, господин.
— Наверное, это отец приказал тебе чем-нибудь меня занять. Я хочу все
увидеть, Закиль. Они пытаются полностью меня отстранить. Думаю, хотят
пощадить мои чувства. Но воображать еще хуже, чем знать наверняка.
— Видно, я чему-то тебя все же научил, а то я уже начал удивляться.
Закиль редко улыбался, но сейчас позволил себе хмыкнуть. Это был
высокий сутулый человек с длинным лицом, густыми бровями и гладко выбритым
черепом, на котором просматривался костистый гребень. Его черная кожа
блестела в желтом мигающем свете электрических светильников, и когда он
улыбался, было видно, как двигаются мышцы обеих челюстей. Иногда в праздники
он демонстрировал зрителям умение колоть грецкие орехи своими крепкими
квадратными зубами. Как всегда, на нем были серая туника, серые же леггинсы
и сандалии на резиновой подошве, издававшие писк на отполированном мозаичном
паркете в проходах между книжными стеллажами. Он носил на шее ошейник раба,
но тот был не из железа, а из легкого сплава и покрыт кружевным воротничком
ручного плетения. Закиль продолжал:
— Если хочешь, могу тебе рассказать, как там все будет. Мне подробно
все описали; почему-то считается, что если приговоренному рассказать, что
именно с ним сделают, то легче все это выдержать. Но на самом деле
оказалось, что это очень жестокая вещь, куда хуже допроса с пристрастием.
Еще до того, как Закиль стал работать у эдила, его приговаривали к
смертной казни. Йама забыл и теперь чувствовал раскаяние. Он произнес:
— Прости, я не подумал. Нет, нет, не рассказывай!
— Лучше бы ты это увидел. Человек верит своим чувствам, а не словам.
Тем не менее давно умершие мужчины и женщины, которые написали все эти тома,
имели те же чувства, что и мы, те же страхи, амбиции, такой же аппетит.
Известно, что впечатления от окружающего мира, попадая в наши органы чувств,
низводятся до электрических импульсов в определенных нервных волокнах. Когда
мы открываем книгу и читаем о событиях, происходивших задолго до нашего
рождения, то некоторые из этих нервных волокон стимулируются точно таким же
образом.
— Я хочу все видеть своими глазами. Читать — это совсем другое дело.
Закиль щелкнул костяшками пальцев, припухлыми, как и все его суставы,
из-за чего пальцы выглядели, как связки орехов.
— Как будто я тебя вообще ничему не сумел научить! Разумеется, чтение
— это нечто иное. Задача книг в том, чтобы дать нам возможность разделить
впечатления тех, кто их написал. Некоторые маги утверждают, что могут читать
в умах людей, а есть шарлатаны, которые говорят, будто обнаружили древние
машины, печатающие изображения человеческих мыслей, проецирующие их в
стеклянную сферу или чудесный кристалл, но и те, и другие лгут. Одни только
книги позволяют нам разделить мысли другого человека. Читая их, мы видим мир
не своими глазами, а глазами их авторов. И если эти авторы мудрее нас, более
образованны или более чувствительны, то, пока мы читаем, мы и сами бываем
такими. Но хватит об этом. Я прекрасно понимаю, ты предпочитаешь
воспринимать мир прямо, без посредников, и завтра тебе уже не придется
слушать старого Закиля. Но если мне будет позволено, я тебе кое-что подарю.
У раба нет собственности, он не владеет даже собственной жизнью, так что это
нечто вроде займа, но у меня есть разрешение эдила.
Закиль повел Йаму в глубину стеллажей, где книги в два ряда стояли на
полках, сгибающихся под их тяжестью. Он вытащил из кладовки стремянку,
зацепил ее крючьями за край самой верхней полки и стал подниматься. С минуту
он там возился, сдувая пыль то с одной книги, то с другой, и наконец
спустился, держа в руках томик размером с ладонь.
— Я знал, что она здесь, — ласково пробормотал он, — хотя и не брал
ее в руки с тех пор, как составлял каталог в первый раз. Даже эдил о ней не
знает. Ее оставил один из его предшественников; таким образом растет эта
библиотека и потому-то в ней так много малоценных экземпляров. Однако, как
говорится, драгоценности рождаются из грязи, а эта книга как раз
драгоценность. Она твоя.
Книга была переплетена черным искусственным материалом, и, хотя уголки
ее чуть-чуть обтрепались, она засверкала, как новая, когда Закиль обтер пыль
краем туники. Йама пробежал пальцами по страницам. На ощупь они были
твердыми и скользкими, и, казалось, в них скрывается тайная глубь. Он
наклонил страницу к свету и увидел, как на полях четкого печатного текста в
две колонки возникают и исчезают некие образы. Он ожидал, что получит
какое-нибудь редкое издание истории Иза или энциклопедию животного мира, из
тех, что он так любил читать, когда был маленьким, но это оказался
всего-навсего экземпляр Пуран. Йама спросил:
— Если мой отец велел тебе отдать эту книгу мне, то как же он мог не
знать, что она есть в библиотеке?
— Я просто спросил его, могу ли вручить тебе том Пуран, вот я это и
делаю. Это очень старое издание, в некоторых деталях оно отличается от того,
чему я тебя учил. Книга долго находилась под запретом, вероятно, это --
единственная сохранившаяся копия.
— Она другая?
— Отличаются некоторые детали. Чтобы найти их, ты должен прочитать
все, и помни, чему я тебя учил. Таким образом мои уроки продлятся. Или
просто можешь рассматривать картинки. В современных изданиях, разумеется,
нет иллюстраций.
Йама все еще листал страницы, наклоняя их к свету, и вдруг ощутил
толчок узнавания. Там на полях одной из страниц был тот самый вид, который
он заметил за спиной своего предка: закручивающиеся цепочки звезд
устремляются к тусклому свечению.
Он тотчас сказал:
— Я прочту, Закиль, обязательно прочту, я обещаю. Секунду Закиль молча
смотрел на Йаму, его темные глаза были непроницаемы под костистым уступом
бровей. Затем библиотекарь улыбнулся:
— Хорошо, господин, очень хорошо. Теперь мы выпьем чаю и поговорим об
истории того департамента, в котором ты станешь самым новым и самым молодым
служащим.
— Надо учитывать, Закиль, что история департамента будет, наверное,
первым предметом, который мне придется изучать по прибытии в Из, к тому же
этот эмиссар, без сомнения, пожелает сказать несколько слов по этому вопросу
еще в пути.
— Не думаю, что префект Корин станет напрасно тратить слова, --
заметил Закиль, — да он и не считает себя учителем.
— Мой отец пожелал, чтобы ты чем-нибудь занял мои мысли, правда? Ну,
тогда мне хотелось бы узнать об истории совсем другого департамента. Того,
что уже давно не существует. Можно?
12
КАЗНЬ
После заката Йама забрался на гелиографическую площадку, которая
опоясывает самую высокую башню замка, снял крышку с телескопа, повернул его
на тяжелых стальных подвесках, плавающих в запечатанных емкостях с маслом, и
установил склонение и экваториальные оси в сочетании, которое помнил не хуже
собственного имени.
Вдали, в темнеющей дымке на пределе видимости сияли в лучах заходящего
солнца верхушки башен, поднимающиеся из самого сердца Иза. Они как пучок
огненных игл впиваются в закатное небо так высоко над миром, что даже голые
пики Краевых Гор остаются внизу. Из! У себя в комнате Йама выкроил минутку,
чтобы еще разок взглянуть на свою старую карту. С большой неохотой он
заставил себя свернуть и снова ее убрать, после того как рассмотрел дороги,
пересекающие бесплодные прибрежные равнины и проходы в горах, окружающих
громадный город. Он поклялся, что через несколько дней будет стоять у
подножия этих башен как свободный человек.
Он установил телескоп и, всей кожей ощущая теплые порывы ветра,
облокотился на поручень. На средней дистанции было видно множество вспышек
света. Послания. Воздух буквально забит посланиями: вестями с войны,
сообщениями о битвах в далеких краях, сражениях в срединной части мира.
Йама перешел на другую сторону башни и стал смотреть за широкую плоскую
долину Бриса на Эолис; пораженный, он вскоре понял, что костер на месте
казни уже горит. Искра света мерцала за стенами маленького города, как
чье-то хищное злобное око.
— Они бы меня убили, — сказал себе Йама, будто пробуя слова на вкус,
— если бы могли получить за это деньги.
Йама стоял и смотрел, покуда далекий огонек не стал меркнуть и его не
затмило обычное вечернее освещение города. Лоб и хозяин Таверны Бумажных
Фонарей были мертвы. Эдил и этот бесцветный человек, чиновник, префект
Корин, должно быть, следуют сейчас мрачной процессией в храм, впереди
шествует отец Квин, а с флангов их прикрывает сержант Роден со своими
людьми, облаченными в черные сверкающие латы.
Ужин ему принесли в комнату. Но Йама к нему не притронулся. Вооруженный
своим новым ощущением власти, он зашел в кухню, отрезал солидный ломоть
сыра, взял дыню, бутылку белого вина и тяжелый каравай финикового хлеба из
тех, что испекли нынешним утром. Он срезал путь через огород, в последний
раз обманул сторожевых псов и пошел по широкой дороге до крутого спуска с
обрыва, а затем по тропе вдоль дамб, разделяющих залитые водой лоскутки
полей пеонина.
Чистый мелкий Брис шумел в темноте, неся свои быстрые воды по
каменистому ложу. У запруды пара быков уныло бродила по кругу, подпряженная
к спиленному стволу сосны. Бревно толкало вал, который со скрипом, будто
протестуя против этой вечной муки, поднимал цепь с ведрами речной воды и
бесконечным каскадом опрокидывал их в каналы, питающие ирригационную систему
полей пеонина. Быки трудились под крышей из пальмовых листьев, хвосты их
ритмично хлопали по искусанным оводами бокам, время от времени они
ухватывали пучок соломы, разбросанной по периметру их кругового пути, но
большей частью просто брели, опустив головы из ниоткуда в никуда.
"Нет, — подумал Йама, — я не буду служить".
Он сел на перевернутый стоймя каменный блок в стороне от тропинки и в
ожидании стал есть тающие от сладости ломти дыни. Быки все брели и брели в
своем ярме, вращая скрипящий вал. В полях пеонина квакали лягушки. За
городом, в устье Бриса поднимался над горизонтом туманный свет Десницы
Воина. Каждую ночь она будет вставать чуть-чуть позже и немного ниже по
реке. Вскоре она совсем перестанет появляться, а Око Хранителей будет стоять
над точкой истока реки — придет лето. Но еще до той поры Йама окажется в
Изе.
По тропинке шли двое, их тени бесшумно двигались в синих сумерках света
Галактики. Йама подождал, пока они прошли, и лишь тогда коротко свистнул.
— Мы боялись, что тебя здесь нет, — сказал, подходя, Ананда.
— С приездом, — произнесла Дирив у него из-за плеча. Тени от света
Галактики вплели серебряные пряди в светлую массу ее распущенных волос, а в
темных больших глазах сияли голубые блики. — Ох, Йама, с приездом.
Она шагнула вперед и бросилась ему на шею. Ее легкое тело, длинные
тонкие руки, стройные ноги, ее жар, ее запах! Йама всегда удивлялся,
обнаруживая, что она выше его ростом. Забыв холодную уверенность, что крепла
в нем с момента, когда он услышал слова Ананды о пьяных кутежах Лоба, он
ощутил, как его любовь разгорается в ее объятиях с новой силой! Так трудно
не откликнуться! Настоящее предательство! Хуже всего, что могла совершить
она.
Дирив отстранилась и удивленно спросила:
— Что-то не так? Йама ответил:
— Я рад, что ты пришла. Мне надо тебя кое о чем спросить.
Дирив улыбнулась и грациозно развела руками, широкие рукава ее белого
платья взлетели и, кружась, засветились в полумраке подступающей ночи.
— Все что угодно! Но при условии, что я услышу твой рассказ. Все
подробно, не только заголовки.
Ананда нашел кусок сыра и стал нарезать ломтиками.
— Я постился, — объяснил он. — Вода на завтрак, вода на обед.
— И фисташки, — напомнил Йама.
— Никогда не утверждал, что из меня получится хороший священник.
Считается, что пока отец Квин ужинает с эдилом и префектом Корином, я чищу
паникадило. Странное место для встречи, Йама.
— Доктор Дисмас говорил мне что-то о привычках, которые нами
командуют. Вот я об этом и вспомнил.
Дирив возразила:
— Но ведь с тобой все в порядке. Ты уже оправился от своих
приключений.
— Я многому научился за это время.
— И ты нам расскажешь, — вмешался Ананда. Он стал передавать им ломти
хлеба с сыром, выковырнул маленьким ножичком пробку из бутылки.
— Я думаю, — сказал он, — ты должен начать с самого начала.
В пересказе его приключения выглядели куда более странными и
волнующими, чем в жизни. Чтобы рассказ не расплывался и как-то дошел до
конца, приходилось молчать о том страхе и напряжении, которые он испытывал
каждую минуту своих странствий; долгие часы бессонной ночи в мокрой одежде
на стволе смоковницы, все более мучительный голод и жажда, пока он бродил по
сухим глинистым улочкам Умолкнувшего Квартала Города Мертвых — все это
осталось в стороне.
Пока он говорил, ему припомнился сон, который он видел, когда спал в
старой гробнице в Умолкнувшем Квартале. Ему снилось, что он плывет по
Великой Реке, течение его подхватывает и несет к Краю Мира, где воды реки с
ревом и ливнем брызг падают в неизвестность. Он хотел поплыть против
течения, но руки его оказались связаны, и он беспомощно дрейфовал в
несущихся белых струях к грохочущему светопреставлению водопада. Давящее
чувство беспомощности оставалось в его душе все утро до самого момента
встречи с Лудом и Лобом, но потом он о нем забыл и вспомнил только теперь.
Сейчас Йама чувствовал, что, рассказывая, он увязывает сон с реальностью в
один узор. Он описал друзьям свой сон как еще одну часть приключений, а
потом рассказал, как Луд и Лоб на него напали и как он нечаянно убил Луда.
— Я нашел древний нож, а Лоб его выхватил, он готов был убить меня за
то, что я убил его брата. Но нож сам на него кинулся. Он вдруг превратился в
какого-то упыря или гигантского паука. Я убежал. Стыдно сказать, но я бросил
его с мертвым братом.
— Иначе он бы тебя убил, — сказала Дирив. — Конечно, надо было
бежать.
Йама возразил:
— Я бы сам его убил. Думаю, нож сделал бы это за меня, если бы я не
решился его взять. Он помог мне, как тот призрачный корабль.
— Лоб сумел спастись, — заметил Ананда. — Он, идиот, хотел, ч...
