Пол Макоули. Дитя реки
страница №2
...м они отправились дальше и добрались догородской стены.
Дирив сказала:
— Ананда будет бежать и бежать, пока не нырнет в свою постель. И все
равно будет бежать во сне до самого утра.
Йама нагнулся, растирая колени: ему свело ногу. Он пробормотал:
— Нам надо присматривать друг за другом. Луд и Лоб нам этого не
забудут. Как только у тебя сил хватает так быстро бежать на такое огромное
расстояние?
Бледное лицо Дирив мягко светилось в свете Галактики. Она бросила на
него хитрый взгляд.
— Летать трудней, чем бежать.
— Хотел бы я посмотреть, как ты летаешь, если, конечно, это правда. Но
ты опять меня дразнишь!
— Это не то место, где можно летать. Может, когда-нибудь я покажу тебе
подходящее место, но это далеко отсюда.
— Ты имеешь в виду край света? Когда-то я думал, что люди моей расы
жили на плавающем острове. В прошлом году я видел такой.
Вдруг Дирив схватила его за руку и потащила к высокой траве за дорогой.
Йама засмеялся и упал прямо на нее, но девушка прикрыла ему рот ладонью.
— Слышишь? — спросила она.
Йама приподнял голову, но услышал лишь обычные ночные звуки. Всем телом
он ощущал идущее от Дирив тепло. Она крепко к нему прижималась. Он сказал:
— Думаю, что милиция уже бросила их искать.
— Нет, они идут в нашу сторону.
Йама перекатился на другой бок, подполз и раздвинул высокие стебли
сухой травы так, что стало видно дорогу. Вскоре мимо них прошли пятеро
солдат. Никто из них не принадлежал к расам, населявшим Эолис. В руках у них
были ружья и арбалеты.
— Матросы, — сказал Йама, убедившись, что они прошли и его никто не
услышит.
Дирив всем телом прижалась к Йаме.
— Почему ты так думаешь?
— Это все чужаки. А чужаки приплывают в Эолис по реке: как матросы или
как пассажиры. Но с тех пор как началась война, пассажирские корабли не
ходят.
— Кто бы они ни были, они ушли.
— Возможно, они ищут того отшельника.
— Этот блаженный не в своем уме, но мы правильно сделали. Вернее, ты.
Я бы не смогла выйти так смело против этой парочки.
— Ну, я ведь знал, что за моей спиной ты. Поэтому и смог.
— Я бы там осталась навсегда, — задумчиво произнесла Дирив, — он
похож на тебя.
Йама рассмеялся.
— Пропорции конечностей, форма головы у него такие же. И глаза у него
делятся надвое складками кожи, совсем как у тебя.
Дирив поцеловала глаза Йамы. Он ответил поцелуем. Они лежали и
целовались, долго-долго, потом Дирив отстранилась.
— Ты не один на этом свете, Йама, что бы ты ни думал на этот счет.
Чему ж тут удивляться, если тебе попался человек твоей собственной расы?
Но сам Йама искал уже так давно, что ему с трудом верилось, что это
вообще может случиться.
— Думаю, он просто сумасшедший. Интересно, зачем он мне это дал?
Йама вытащил из кармана своей туники керамический диск. Казалось, он
ничем не отличается от тех дисков, которые люди эдила сотнями находят на
раскопках: гладкий, белый, размером чуть больше ладони. Он поднял диск так,
что в нем слабо отразился галактический свет, и тут увидел, что вдали, в
покосившейся башне за полуразрушенной городской стеной, горит огонек.
Доктор Дисмас вернулся из Иза.
3
ДОКТОР ДИСМАС
У подножия сухого каменистого склона показалась согбенная, облаченная в
черное фигура доктора Дисмаса. Он шел отдуваясь и криво ставя больные ноги.
Солнце достигло вершины своего ежедневного броска в небо, и доктор, как
голограмма, не отбрасывал тени.
Сам эдил стоял на вершине холма, образованного породой, добытой из
последнего раскопа, и с растущим волнением следил взглядом за приближением
аптекаря.
Эдил был высок ростом, сутул, голова начинала седеть, а на лице
постоянно присутствовало выражение изысканной сдержанности, свойственной
дипломатам, которую обычно принимают за рассеянность. По моде граждан Эолиса
он носил свободную белую тунику и льняной килт. Колени его распухли и
огрубели от многочасовых бдений, когда он, опираясь коленями на кожаную
подстилку, кисточкой снимал тончайшие слои с керамических дисков, освобождая
из захоронения, длившегося сотни тысяч лет.
Раскопки двигались медленно, еще и половина не сделана, а эдилу уже
начало надоедать. Несмотря на заверения геоманта, он был уверен: ничего
интересного здесь не найдут. Бригада обученных рабочих — не пригодных к
службе в армии заключенных, — казалось, заразилась настроением хозяина и не
спеша копошилась среди аккуратных канавок и ям, вырытых на раскопе. Звеня
цепями и волоча их за собой по сухой белой пыли, они таскали бадьи с грунтом
и известняковым щебнем к коническому холму пустой породы. Небольшая буровая
вышка, сверлящая риф сухопутного коралла, поднимала столбы белой пыли,
облаком уносящиеся в голубое небо.
До сей поры результатом раскопок были лишь несколько черепков посуды и
изъеденное ржавчиной нечто, по всей вероятности, некогда служившее
основанием сторожевой башни, ну и, разумеется, масса неизбежных керамических
дисков. И хотя эдил понятия не имел, для чего они нужны (большинство
специалистов по ранней истории Слияния сходились во мнении, что диски эти в
свое время служили некой формой валюты, но эдил отвергал это объяснение как
слишком очевидное), он старательно заносил в каталог каждый из них, а затем
часами изучал, замеряя едва заметные канавки и вмятины, которыми были
украшены диски. Эдил верил в измерения. Мелкие вещи — отражения большого
мира, в котором они пребывают, а также иных бесконечных миров. Он верил, что
все величины и константы можно вывести арифметическим способом из единого
числа, числа Хранителей, которое может раскрыть все тайны созданного ими
мира и многое-многое другое.
Но сейчас следует заняться доктором Дисмасом. Он должен принести
новости, которые определят дальнейшую судьбу приемного сына эдила. Баркас,
на котором Дисмас вернулся из Иза, бросил якорь в устье бухты уже два дня
назад (он и сейчас еще там стоит), и вчера ночью шлюпка доставила на берег
самого доктора, тем не менее эдил предпочел провести день на раскопках, а не
сидеть в замке, дожидаясь визита доктора. Новости, какими бы они ни были,
лучше узнать раньше Йамы.
Эдил надеялся, что доктору удастся выяснить правду о том, к какой расе
принадлежит его приемный сын, однако в глубине души он не доверял этому
человеку, и его беспокоила мысль, что тот может использовать полученную
информацию в собственных целях. Доктор Дисмас сам предложил воспользоваться
своей поездкой в Из и предпринять поиски сведений о возможных родственных
связях Йамы. То, что поездка совершалась по распоряжению его Департамента, а
оплачивалась целиком и полностью из кошелька эдила, ни на йоту не уменьшала
той доли признательности, которую эдил, по мнению доктора, обязан был ему
выразить.
Доктор Дисмас скрылся за белым кубическим строением со срезанной
верхушкой — одним из пустых склепов, во множестве разбросанных у подножия
холма, будто бусинки рассыпавшегося ожерелья — захоронение эпохи
безвременья, наступившей вслед за Мятежом. В городе мертвых их построили
последними — простые коробки, установленные у самого края невысоких,
набегающих друг на друга, как волны, холмов, сплошь усеянных памятниками,
саркофагами и статуями древнего некрополя. Наконец доктор Дисмас вновь
появился, на сей раз у самых ног эдила, с трудом одолевая последнюю сотню
шагов по крутой каменистой тропе. Он тяжело дышал. Лицо его, худое и
костлявое, утопало в складках высокого воротника, а широкие поля черной
шляпы не спасали от жары, и на коже обильно выступили капельки пота, среди
которых, как острова в отступающих волнах прилива, торчали бляшки --
следствие порочной страсти к наркотикам.
— Сегодня тепло, — произнес эдил вместо приветствия.
Доктор Дисмас вынул из рукава кружевной платок и осторожными движениями
начал стирать пот с лица.
— Настоящая жара. Возможно, Слияние, устав кружиться вокруг солнца,
теперь падает на него, как юная певица в объятия любовника. Возможно, огонь
этой страсти нас поглотит.
Обычно риторические забавы доктора развлекали эдила, но сегодня эта
игра слов лишь обострила его чувство настороженности. Он мягко сказал:
— Полагаю, ваша миссия имела успех, доктор. Взмахнув платком, как
фокусник, доктор Дисмас будто отмахнулся от вопроса.
— Ерунда все это. Рутинные процедуры, замешенные на амбициях. В моем
Департаменте обожают помпезность. В конце концов, он ведь один из самых
древних. Так что я вернулся. Вернулся служить, мой дорогой эдил, так
сказать, с обновленными силами.
— Я никогда и не думал, что вы покинете свое поле деятельности, мой
дорогой доктор.
— Вы слишком добры. И куда более щедры, чем ничтожные склочники,
гнездящиеся в пыльных недрах моего Департамента, которые только и знают, что
раздувать слухи и преподносить их как факты.
Доктор Дисмас отвернулся и стал взглядом победителя всматриваться
вдаль, озирая склоны холмов, усеянные заброшенными могилами, лоскутное
одеяло затопленных полей вдоль берегов Бриса, в устье его глаза доктора
пробежали по крошеву развалин и сгрудившейся толчее крыш Эолиса, вдоль
нового причала, перстом торчащего среди зеленых полей в сторону Великой
Реки, чья неизмеримая ширь сверкала, как море расплавленного серебра, и
дальше, в туманное единение воздуха и воды. Тут доктор вставил сигарету в
мундштук (изготовленный, как он любил говорить, из мизинца серийного убийцы
— доктор поклонялся культу ужасного), зажег ее, глубоко затянулся, задержав
дыхание так, что можно было досчитать до десяти, а затем пустил клубящийся
дым из ноздрей и удовлетворенно вздохнул.
Доктор Дисмас был аптекарем Эолиса, год назад его нанял тот же комитет,
который ведал в городе милицией. В Из его вызывали по поводу нескольких
неприятных инцидентов, имевших место во время его пребывания на этом посту.
Говорили, что он заменил дорогостоящую суспензию из машин, способную
излечивать речную слепоту, толченым стеклом — и действительно, прошлым
летом было зарегистрировано существенно больше случаев речной слепоты, чем
прежде, хотя сам эдил объяснял это просто возросшим количеством ядовитых
мух, плодившихся в гуще морских водорослей, которыми сплошь заросли
болотистые берега бывшей гавани. Более серьезным обвинением было то, что, по
слухам, доктор Дисмас тайком продавал свои снадобья среди рыбаков и горных
племен, утверждая, что может лечить разные формы рака, чахотку,
сумасшествие, а также обратить вспять процесс старения. Кроме того, люди
шептались, что он создает или выращивает химеры младенцев и животных, что он
похитил в каком-то горном племени ребенка, а затем его кровью, вытянутой из
внутренних органов, лечил одного из членов Совета Ночи и Алтаря.
Все эти разговоры эдил считал пустыми фантазиями, но вскоре произошел
случай, когда при кровопускании умер мальчик, и его родители, торговцы
средней руки, потребовали официального расследования. Эдил был вынужден
подписать прошение. Сто дней назад в город прибыл эмиссар из Департамента
Аптекарей и Хирургов, однако пробыл недолго и удалился в некотором смущении.
Вроде бы доктор Дисмас угрожал убить ревизора, когда тот попытался его
допросить. Затем из Иза поступил формальный вызов, который эдилу пришлось
зачитать доктору на заседании Совета Ночи и Алтаря. Доктору Дисмасу было
приказано отправиться в Из для официального следствия по поводу его
склонности к наркотикам, а также из-за некоторых, как деликатно выражался
сам доктор, профессиональных казусов. Эдилу сообщили, что доктора Дисмаса
подвергли допросу с пристрастием, но судя по его теперешней манере
держаться, он скорее одержал ощутимую победу, а вовсе не подвергся
какому-либо осуждению.
Аптекарь еще раз глубоко затянулся своей сигаретой и сказал:
— Путешествие по реке само по себе оказалось немалым испытанием. Я так
ослабел, что вынужден был еще целые сутки оставаться в постели уже после
того, как баркас бросил якорь в здешних водах, и лишь тогда сумел собраться
с силами, чтобы добраться до берега. Я и сейчас еще не до конца пришел в
себя.
— Ну разумеется, разумеется, — пробормотал эдил, — уверен, что вы
явились сюда сразу же, как только смогли.
Но он ни на минуту в это не поверил. Аптекарь явно что-то задумал.
— Вы опять сами работали вместе с этими бедолагами заключенными. Не
отрицайте, я вижу: у вас под ногтями грязь. Нельзя в вашем возрасте столько
времени стоять на коленях под палящим солнцем.
— Я прикрывал голову шляпой, а кожу намазал той мазью, что вы
прописали.
Липкая смесь невыносимо воняла ментолом, а волоски на коже становились
от нее жесткими, как щетина. Но Эдил был благодарен аптекарю и не жаловался.
— Кроме того, вам следует надевать очки с затемненными стеклами.
Кумулятивный эффект ультрафиолета может повредить роговицы, и в вашем
возрасте это уже серьезно. Ну вот, так и есть: глаза у вас воспалились. День
за днем вы спускаетесь все глубже в прошлое. Боюсь, что когда-нибудь вы
совсем нас покинете. А как мальчик? Наверняка о нем-то вы заботитесь лучше,
чем о себе самом.
— Не думаю, что мне удастся узнать здесь что-либо действительно
важное. Тут находится фундамент башни. Само строение было разрушено
давным-давно. Это, по-видимому, была очень высокая башня: фундамент уходит
глубоко вниз. Правда, он весь проржавел. Полагаю, что она могла быть
построена из металла, хотя, разумеется, это стоило фантастических денег даже
в Эпоху Слияния. Но вполне возможно, что геомант ошибается, остатки
фундамента могли ввести его в заблуждение относительно большого сооружения,
которое якобы когда-то здесь стояло. Такое случалось и прежде. А может быть,
что-то захоронено еще глубже. Посмотрим.
Геомант принадлежал к одному из горных племен, по возрасту он был вдвое
моложе эдила, но беспорядочная кочевая жизнь превратила его в сморщенного
беззубого старика — и вдобавок полуслепого, правда, катаракту доктор Дисмас
ему недавно прооперировал. Все это случилось зимой, когда по утрам землю
сковывал лед. Но геомант пришел босым и почти голым: под красным плащом у
него ничего не было. Он постился три дня на вершине холма и лишь потом
указал место, определив его при помощи нити с серебряным отвесом.
Доктор Дисмас спросил:
— Говорят, что в Изе есть здания, которые когда-то были полностью
облицованы металлом?
— Ну разумеется, разумеется. Если они где-то и есть во всем Слиянии,
то скорее всего именно в Изе.
— Говорят-то говорят. Но никто даже не знает, где искать.
— Ну, если кто-нибудь и знает, то это, конечно, вы, мой дорогой
Дисмас.
— Мне хочется думать, что для вас я сделал все, что только мог. — И
для мальчика. Самое главное — для мальчика. Доктор Дисмас бросил на эдила
проницательный взгляд.
— Само собой. Об этом и говорить нечего. Все дело в нем, — продолжал
эдил, — я все время думаю о его будущем.
Большим и средним пальцами левой руки, скрюченными, как клешня рака,
доктор Дисмас выковырнул окурок из костяного мундштука. Наркотики давно
обезобразили левую руку, хотя бляшки еще позволяли суставам сгибаться, но
чувствительность в пальцах пропала совсем.
Эдил терпеливо ждал, пока доктор Дисмас завершит свой ритуал
прикуривания следующей сигареты. Во всех его манерах было нечто,
напоминающее эдилу хитрое и осторожное ночное животное, вечно прячущееся, но
всегда готовое кинуться на подвернувшийся лакомый кусок. Он любил сплетни, и
как все сплетники знал, как подать свой рассказ должным образом, как
сохранить напряжение, постоянно рассказывая подробности, как подразнить свою
аудиторию. Но эдил понимал и другое: как все сплетники, доктор Дисмас не
сможет хранить свой секрет слишком долго, так что теперь он терпеливо ждал,
пока доктор вставит сигарету в мундштук, прикурит, затянется. Эдил и по
натуре был человеком терпеливым, а годы обучения искусству дипломатии
приучили его легко сносить долгое ожидание по чужой воле.
Доктор Дисмас выпустил клубы дыма через ноздри и наконец произнес:
— Видите ли, это оказалось совсем несложно.
— Неужели? Я не надеялся, что так получится. В наши дни библиотеки
пришли в упадок. С тех пор как умолкли библиотекари, ощущается настроение,
что нет никакой нужды поддерживать какой-то порядок, разве что в самых
последних архивах, а все, что старее тысячи лет, считается недостойным
доверия.
Эдил осознал, что сказал лишнее. Сейчас, на пороге некоего откровения
он явно чувствовал нервозность. Доктор Дисмас энергично закивал головой,
соглашаясь:
— А нынешняя политическая ситуация еще только добавляет неразберихи.
Весьма прискорбно.
— Ну разумеется, разумеется. Но ведь идет война.
— Я имел в виду неразбериху в самом Дворце Человеческой Памяти. Надо
сказать, что изрядная доля вины за это лежит, мой дорогой эдил, на вашем
собственном Департаменте. Все эти трудности заставляют предположить, что мы
пытаемся забыть свое прошлое. Как нам и следует, по утверждению Комитета
Общественной Безопасности.
Это замечание больно уязвило эдила, что, без сомнения, входило в
намерения доктора Дисмаса. Эдила сослали в этот маленький городок --
заштатную заводь — после триумфальной победы Комитета Общественной
Безопасности, так как он выступал против уничтожения архивов ушедших веков.
В сердце своем он постоянно ощущал стыд за то, что лишь выступал с речами, а
не боролся по-настоящему, подобно многим из своих соратников. А теперь жена
его умерла. Сын тоже. Эдил остался один, и все еще в ссылке из-за давно
забытой политической коллизии.
С заметной сухостью эдил проговорил:
— Прошлое не так-то легко уходит, мой дорогой доктор. Стоит только
ночью поднять глаза и взглянуть на небо, и нам об этом напомнят. Зимой мы
видим Галактику, вылепленную из хаоса невообразимыми силами, летом видим Око
Хранителей. Здесь, в Эолисе, прошлое важнее настоящего. Сами взгляните,
насколько склепы величественнее глинобитных домишек на побережье бухты. Хотя
с гробниц и содраны все украшения, все равно они выглядят монументально и
простоят века. Все, кто жил в Изе во времена Золотого Века, в конце концов
находили вечный покой здесь. Здесь есть что исследовать.
Доктор Дисмас пропустил это мимо ушей. Он сказал:
— Несмотря на все эти трудности, библиотека моего Департамента все еще
пребывает в полном порядке. Некоторые секции архива работают абсолютно четко
в ручном режиме, а они относятся к самым древним в Слиянии. Если бы записи о
родовых связях мальчика можно было отыскать, то только там. Однако, невзирая
на то что я проводил долгие и кропотливые изыскания, никаких следов расы, к
которой принадлежит мальчик, обнаружено не было. Эдилу показалось, что он
ослышался.
— Как это? Вообще ничего?
— Весьма сожалею, я сам желал бы, чтобы было иначе. Вполне искренне.
— Все это... я хочу сказать, это очень неожиданно. Абсолютно
неожиданно.
— Я и сам был крайне удивлен. Как я уже говорил, архивы нашего
Департамента являются самыми полными во всем Слиянии. Практически они
являются единственными, реально функционирующими в полном объеме с тех самых
пор, когда ваш Департамент провел чистку среди архивариусов Дворца
Человеческой Памяти.
Эдил с трудом понимал, о чем он говорит. Слабым голосом он спросил:
— Разве не было никакой переписки?
— Абсолютно ничего. Все чистокровные расы имеют общий геном, заданный
Хранителями во времена, когда они преобразовывали наших предков. Не имеет
значения ни кто мы, ни каким образом записана наследственная информация
клетки, смысл этого генного кода остается неизменным. Но хотя исследования
самосознания мальчика и склада его ума показали, что он не является
туземцем, в нем, как и в них, отсутствует этот знак принадлежности к
Чистокровным Расам — избранным детям Хранителей. Более того, ген мальчика
не имеет аналогов ни с чем в Слиянии.
— Но, доктор, если не принимать этот знак Хранителей, мы все очень
различны. Мы все преобразованы по образу и подобию Хранителей, но каждая
раса по-своему.
— Несомненно. Но каждая раса имеет генетическую общность с
определенными животными, растениями и микробами Слияния. Даже различные расы
примитивных туземцев, которые не были отмечены Хранителями и не могут
эволюционировать к трансцендентальности, имеют генетических родственников во
флоре и фауне. Предки десяти тысяч рас Слияния не были доставлены сюда в
одиночестве, Хранители прихватили что-нибудь из родного мира каждой из них.
Выясняется, что молодой Йамаманама является найденышем в более широком
смысле этого слова, чем мы сами ранее полагали, так как не существует ни
записи, ни рода, ни растения, ни животного, ни даже микроба, которые имели
бы с ним что-то общее.
Доктор Дисмас был единственным, кто называл мальчика полным именем. Его
нарекли так жены старого констебля Тау. На их языке, языке гарема, это
означало "дитя реки". Когда констебль Тау нашел на реке младенца, Комитет
Ночи и Алтаря собрался на тайное совещание. Было решено, что ребенок должен
быть умерщвлен, будучи оставлен без помощи и присмотра, ибо он мог оказаться
созданием еретиков или каких-нибудь других демонов. Но ребенок выжил,
пролежав десять дней среди могильных плит на склоне холма близ Эолиса.
Женщины, которые его в конце концов спасли вопреки воле своих мужей,
утверждали, что пчелы носили ребенку пыльцу и воду, а значит, он находится
под покровительством Хранителей. Несмотря на это, ни одна из семей Эолиса не
пожелала принять мальчика, и таким образом он оказался в замке, став сыном
эдилу и братом бедному Тельмону.
Эдил размышлял обо всем этом, пытаясь понять, какие последствия будет
иметь открытие доктора Дисмаса. В сухой траве стрекотали насекомые. Травы и
насекомые, пришедшие, возможно, из того давно утраченного мира, что и те
животные, из которых Хранители создали предков его собственной расы. Мысль о
том, что ты являешься частью изысканно-сложного рисунка природы, приносила
покой, возникало ощущение единства и непрерывности жизни. Представить себе
невозможно, каково это — жить в абсолютном одиночестве, ничего не ведая о
собственной расе и не имея надежды когда-нибудь найти родных.
Впервые за этот день эдил вспомнил жену, умершую больше двадцати лет
назад. Тогда тоже стояла жара, но руки ее были холодны как лед. На глаза его
набежали слезы, но он с ними справился. Не следует выказывать чувства перед
доктором, который питался чужой слабостью, как волк, преследующий стадо
антилоп.
— Совсем один, — повторил эдил, — неужели это возможно?
— Будь он растением или животным, тогда конечно.
Доктор Дисмас вытащил остаток второй сигареты, бросил окурок на землю и
придавил его башмаком. Эдил заметил, что высокие опойковые ботинки доктора
были совсем новыми, их кожа ручной выделки казалась мягкой, как пух.
— Можно предположить, что он пришелец, — сказал доктор Дисмас. --
Несколько кораблей все еще курсируют по своим старым маршрутам между
Слиянием и мирами их предков. Вполне можно представить, что на одном из них
была контрабанда, так сказать, безбилетный пассажир. Может быть, мальчик --
просто животное, которое умеет имитировать признаки мыслительной
деятельности таким же образом, как некоторые насекомые притворяются листиком
или веткой. Но тут, по всей видимости, встанет вопрос: а в чем же отличие
реальности и имитации?
Подобная идея вызвала у эдила волну негодования. Мысль о том, что его
единственный, драгоценный приемный сын может быть животным, подражающим
человеческому существу, была невыносима. Он воскликнул:
— Любой, кто попробует сорвать такой лист, разберется.
— Именно так. Любое подражание отличается от того, чему оно подражает,
тем, что оно — подражание, отличается способностью изменяться, стать чем-то
иным, чем оно не является. Мне не известно ни об одном случае мимикрии,
когда подражание настолько совершенно, что оно буквально превращается в тот
предмет, которому подражает. Существуют насекомые, весьма похожие на листья,
однако они не способны питаться одним только солнечным светом, как настоящие
листья. Они прильнули к растению, не являются его частью.
— Ну разумеется, разумеется. Но если мальчик не является частью нашего
мира, откуда же он взялся? Старые миры необитаемы.
— Откуда бы он ни взялся, я полагаю, он представляет опасность.
Вспомните, как его нашли. На руках мертвой женщины в утлой лодке на самой
стремнине реки. Таково, если мне не изменяет память, дословное описание.
Эдил вспомнил рассказ старого констебля Тау. Тот со стыдом признал все
случившееся, когда его жены доставили найденыша в замок. Констебль Тау был
человеком коварным и грубым, но к своим служебным обязанностям относился
весьма серьезно.
Эдил вымолвил:
— Мой дорогой доктор, не можете же вы предположить, что Йама убил ту
женщину: он был тогда совсем малышом.
— Кто-то от него избавился, — сказал доктор Дисмас. — Кто-то, кто не
решался его убить или не смог убить.
— Я всегда считал, что та женщина была его мать. Она от чего-то
спасалась, несомненно, бежала от скандала или от гнева семьи, она родила
ребенка прямо там, на реке, и умерла. Вот самое простое объяснение и, без
сомнения, самое правдоподобное.
— Нам известны далеко не все факты этого дела, — возразил доктор
Дисмас. — Тем не менее я тщательно изучил все записи, оставленные моим
предшественником. Она провела несколько неврологических тестов вскоре после
того, как Йамаманама был доставлен в ваш дом, и продолжала их в течение
нескольких лет. Считая в обратном направлении и учитывая возможную ошибку, я
полагаю, что Йамаманама родился по меньшей мере за пятьдесят дней до того,
как его обнаружили на реке. Каждый из нас наделен разумом. В отличие от
диких зверей любой из нас, покинув утробу матери, продолжает свое
интеллектуальное развитие, так как внутриутробное существование не дает
достаточного количества раздражителей, чтобы стимулировать рост нервных
клеток. У меня нет никаких причин сомневаться, что это не всеобщий закон
развития всех разумных рас. Результаты всех тестов явственно указывают, что
констебль Тау спас не новорожденного ребенка.
— Теперь уже не имеет значения, откуда он взялся и почему. По всей
видимости, мы — это все, что у него есть.
Доктор Дисмас оглянулся. И хотя ближайшая группа рабочих располагалась
не ближе пятидесяти шагов, меланхолично дробя камень у края аккуратной
квадратной ямы, он придвинулся к эдилу поближе и произнес доверительно:
— Вы не принимаете во внимание еще одну возможность. С тех пор как
Хранители оставили Слияние, появилась еще одна новая раса, хотя и ненадолго.
Эдил улыбнулся:
— Вы отрицаете мою теорию, доктор, но она по крайней мере объясняет
все известные факты, тогда как вы делаете абсолютно безосновательные
предположения — возводите замок на песке. Корабль Древних спустился вниз по
реке за тридцать лет до того, как нашли плавучую колыбель Йамы, и никто из
команды того судна не остался в Слиянии.
— Но ересь, принесенная ими, продолжает жить. Сейчас мы воюем с их
идеями. Древние были предками Хранителей, и мы представить себе не можем,
как велика их сила. — Доктор Дисмас искоса взглянул на эдила. — Я полагаю,
— продолжил он, — были знамения, некие знаки... Слухи весьма
неопределенны. Возможно, вам известно больше, чем мне. Если бы вы со мной
поделились, может быть, это принесло пользу.
— Я надеюсь, вы ни с кем больше об этом не беседовали? — произнес
эдил. — Подобные разговоры, хоть они и выглядят совершенной фантастикой,
могут навлечь на Йаму немалую опасность.
— Я вполне понимаю, почему вы ни с кем не обсуждали сомнительное
происхождение Йамаманамы, даже в своем собственном Департаменте. Но знаки --
вот они, для тех, кто понимает, что нужно искать. К примеру, количество
машин, летающих на окраинах Эолиса. Вам не удастся вечно скрывать такие
вещи.
Машины вокруг белой лодки. Женщина в гробу. Трюки, которые Йама
выделывает со сторожевыми псами. Пчелы, кормившие брошенного ребенка,
вероятно, тоже были машинами.
Эдил сказал:
— Не стоит обсуждать такие вещи здесь. Тут требуется осторожность.
Ни за что на свете он не откроет доктору всей правды. Этот человек
догадывается слишком о многом, ему нельзя доверять.
— Я всегда — сама осторожность.
Никогда прежде темное заостренное лицо доктора Дисмаса не напоминало
маску до такой степени, как сейчас. Вот почему он принимает наркотики,
догадался эдил. Наркотики — шит от ударов внешнего мира.
Эдил сурово сказал:
— Я действительно так считаю, Дисмас. Вы никому ничего не скажете о
своих находках. И не станете делиться своими соображениями. Я хочу увидеть,
что вы обнаружили. Возможно, вы что-нибудь упустили.
— Я принесу все бумаги сегодня вечером, и вы убедитесь, что я прав. А
теперь разрешите откланяться, — сказал доктор Дисмас, — мне необходимо
восстановить силы после путешествия. Подумайте о том, что я вам сообщил. Мы
стоим на пороге великой тайны.
Когда доктор Дисмас ушел, эдил подозвал секретаря. Пока тот готовил
ручку и чернила, укладывал кусочек красного воска на раскаленный солнцем
камень, чтобы растопить, эдил сочинял в уме письмо, которое ему требовалось
написать. Письмо подорвет и так уже небезупречную репутацию доктора Дисмаса
и обесценит любые заявления, сделанные аптекарем по поводу Йамы, но оно не
погубит его окончательно. В нем будет высказано предположение, что из-за
своей приверженности к наркотикам доктор Дисмас вступил в какой-то контакт с
еретиками, которые только что пытались поджечь плавучие доки. Но намек
должен быть высказан самым деликатным образом, необходимо точно соблюсти
меру, ибо эдил был абсолютно уверен, что если доктора вдруг арестуют, он
тотчас выложит все, что знает. Эдил осознал, что оба они повязаны целым
букетом тайн, а на другой чаше весов лежит душа мальчика — найденыша,
чужака, жертвы, дара, дитя реки.
4
ЙАМАМАНАМА
Об обстоятельствах своего рождения Йама ничего не помнил, не помнил о
том, как он попал в Эолис на быстроходном скифе, которым правил человек, у
ног которого лежал труп, а руки были обагрены кровью собственного сына. Йама
просто чувствовал, что Эолис — это его дом. дом, который он знал до
мелочей, как может знать лишь ребенок, а особенно ребенок, усыновленный
эдилом этого города, и оттого, неосознанно и в полной невинности, носившего
на себе неосязаемую печать привилегированности.
Во времена своей славы, еще до Эпохи Мятежа, Эолис, названный так из-за
зимних ветров, заунывно поющих в расщелинах между холмами, что лежат выше
широкой долины реки Брис, являлся портом Города Мертвых. В те годы Из
простирал свои предместья значительно дальше, чем сейчас, но и тогда уже
существовал закон, что никто не может быть похоронен в его границах. Вместо
этого плакальщики сопровождали своих мертвецов до Эолиса, где день и ночь
горели погребальные костры для низших сословий, а для набальзамированных тел
богачей в храмах звучали молитвы и заупокойное пение, алтари сияли целыми
созвездиями горящих лампад, мерцающих среди огромных стогов цветов и
бесконечных цепочек молитвенных флагов. Прах бедноты развеивался над водами
Великой Реки, а мумии власть имущих, богатых торговцев, ученых и
аристократии помещались в склепы, чьи полуразрушенные, пустые раковины и
сейчас еще усеивали холмы за городом. Брис, который в ту эпоху был судоходен
почти до самого истока у подножия Краевых Гор, заполняли сотни и тысячи
грузовых барж, доставлявших блоки сухопутного коралла, порфира, гранита,
мрамора и всякого рода драгоценные камни, необходимые для сооружения
склепов.
Век спустя, после того как полмира превратилось в пустыню из-за
восстания одичавших машин и Хранители отняли у Слияния свое благословение, а
Из сократился до размеров своей центральной части — сердца, которое уже не
могло уменьшаться дальше, похоронные баржи перестали доставлять мертвых в
Эолис. Вместо этого с причалов и доков Иза гробы пускали по широким водам
Великой Реки, где они становились добычей кайманов, рыб, всякого рода
стервятников и ворон. Как эти создания поглощали мертвых, так и Эолис
уничтожал свое собственное прошлое. Гробницы и склепы лишились
драгоценностей, со стен исчезли декоративные панели и фрески, одежду и
украшения мумий похитили. Бронзовые орнаменты фасадов, тяжелые двери,
внутреннее убранство гробниц — все переплавлено: вдоль насыпи выше города
до сих пор еще видны колодцы плавилен, питаемых энергией ветряных
двигателей.
После того как большая часть могил была ограблена, Эолис превратился
всего лишь в перевалочный пункт, место, куда заходили корабли пополнить
запасы провианта на пути от Иза в низовья реки. Именно этот город знал Йама.
Тут был новый причал, пересекающий трясины, поляны полосатой травы-зебры,
занесенную песком старую гавань, он тянулся к отступающему берегу Великой
Реки, где рыбари с плавучих островов собирались в своих плетеных лодках и
продавали связки устриц и мидий, похожие на губку комки красного речного
мха, пучки водорослей, креветок, крабов и свежую рыбу. Там царила вечная
толчея и суета: у нового причала мельтешили крошечные ялики и шлюпки,
мужчины проверяли снасти или трудились на отмелях в устье неглубокого Бриса,
где разводили мидий с острыми как бритва раковинами. Ныряльщики ловили
морских ежей и лангустов в путанице одеревеневших побегов гигантской
ламинарии, чьи заросли сплетались в обширные бурые острова на поверхности
реки. Вдоль старой набережной тянулась дорога, к которой вели
полуразрушенные ступени; там торговцы из племен, обитающих в пустынных
холмах дикого побережья ниже Эолиса, устанавливали полотняные шатры и
торговали фруктами, свежим мясом, сухими грибами, съедобными лишайниками,
кусками ляпис-лазури и мрамора, ободранного с разграбленных фасадов древних
захоронений. Там было десять таверн и два публичных дома, торговые склады и
фермерский кооператив, беспорядочно разбегающиеся улочки глинобитных домов,
нависающие над узкими каналами; единственный действующий храм с белыми, как
соль, стенами недавно обновил позолоту своего купола на средства, собранные
по подписке. А дальше руины древних некрополей, раскинувшиеся шире, чем сам
город, потом поля ямса, рафии, желтого гороха и залитые водой чеки, где
выращивали рис и пеонин. Один из последних мэров Эолиса пытался развивать
промышленность по переработке неонового сырья, чтобы хоть как-то возродить
жизнь небольшого городка, но в начале войны еретики заставили умолкнуть всех
оракулов, и количество жрецов резко сократилось, а значит, сократилась и
потребность в натуральных красителях для их мантий. Теперь мельница,
сооруженная ниже по течению, чтобы не загрязнять воды песчаной бухты,
работала лишь один день в декаду.
Значительная часть населения Эолиса принадлежала к одной расе. Сами
себя они называли Амнаны, что просто означало "люди", а враги звали их
Болотным Племенем: тела у них массивные, но удачных пропорций, кожа
сероватая либо коричневатая. Неуклюжие на суше, они были отменными пловцами
и ловкими подводными хищниками, успешно охотились на гигантских выдр и
ламантинов, — эти животные почти вымерли на этом участке Великой Реки. Они
охотились и на рыбаков, поедая их, но когда в Эолис прибыл эдил, он положил
этому конец. Женщин рождалось больше, чем мужчин. И сыновья вступали в
борьбу с отцами за право владеть гаремом; если они побеждали — убивали
своих младших братьев или же выгоняли их из дому. В Эолисе все еще не стихли
пересуды о дуэли между констеблем Тау и его сыном. Она длилась пять дней,
разворачиваясь на большом отрезке побережья и сети каналов между домами, до
тех пор, пока Тау, уже с парализованными ногами, не утонул в неглубоких
водах Бриса.
Эдил утверждал, что это варварский обычай, признак того, что Амнаны
возвращаются к животной стадии своего развития. Сам эдил бывал в городе как
можно реже, едва ли чаще, чем раз в сто дней, да и то лишь затем, чтобы
посетить храм и присутствовать на торжественной службе. Йама и Тельмон
сопровождали его, сидя лицом ко всем присутствующим по обе стороны от своего
отца в мантиях из грубого колючего сукна на жестких стульях с затейливой
резьбой. Часа три-четыре длились поклоны, жертвоприношения и хвалебные
песнопения. Йаме нравилась твердыня храма, высокое чистое пространство
внутри его стен, черный диск оракула в резной золоченой раме, мозаичные
картинки в нефах, представляющие сцены конца света, на которых Хранители,
изображенные как облака света, указывают воскресшим из мертвых дорогу в
восхитительный мир райских кущ и светозарных садов. Сама помпезная
торжественность церемонии службы ему тоже нравилась, хотя он и не считал ее
необходимой. Хранители, которые и так все видят, не нуждаются в ритуальном
восхвалении. Просто жить, работать, бродить, играть в созданном ими мире --
уже сама по себе хвала. Он чувствовал себя значительно счастливее, молясь у
оракулов, расположенных у самого края обитаемого мира на дальнем берегу
Великой Реки, куда совершались паломничества каждый год во время зимнего
празднества, когда тройная спираль Галактики первый раз поднималась во всем
блеске своего великолепия над водами Великой Реки и большинство обитателей
Эолиса целыми флотилиями пускались в путь, к дальнему берегу, раскидывали
там шатры, разводили костры, фейерверками приветствуя наступление зимы,
танцевали, молились, пьянствовали и веселились целую декаду.
Эдил принял Йаму в свое семейство, но он был человек суховатый,
углубленный в научные изыскания, занятый своими служебными обязанностями или
поглощенный работой на раскопках и бесконечными измерениями и расчетами,
посредством которых он пытался разделить все, что возможно, на нечто иное,
намереваясь выделить первичную сущность, приводящую в гармонию мир, а может
быть, и Вселенную. Это не оставляло ему времени на тихие домашние беседы.
Как и многие далекие от мира ученые люди, эдил обращался с детьми, как с
миниатюрными взрослыми, не в состоянии понять, что дитя — это примитивный,
еще не вылепленный сосуд и форма его податлива и ненадежна. Как следствие
этого добродушного небрежения Йама и Тельмон провели детские годы под
присмотром то одного, то другого из домашней прислуги эдила или же вольно
резвились среди сухих холмов Города Мертвых. Случалось, что летом эдил
вместе со своими домочадцами покидал замок на целый месяц, перебираясь к
месту одного из своих раскопов в Городе Мертвых. Когда Йама и Тельмон не
были заняты помощью на медленной изнурительной работе в раскопках, они
отправлялись охотиться и исследовать пустынные окраины Города Мертвых.
Тельмон искал редких насекомых для своей коллекции, а Йама допрашивал
голографические фантомы — у него был талант их будить, а потом
раздразнивать, заставляя открывать ему мельчайшие подробности жизни людей,
чьи портреты фантомы воссоздавали и для кого они служили стражами и
заступниками.
Из них двоих Тельмон был естественным предводителем: на пять лет
старше, высокий, серьезный, терпеливый, бесконечно любознательный, с
прекрасной темной кожей, как будто подсвеченной теплым каштановым оттенком.
Он от природы был прекрасным наездником и стрелком из лука, арбалета и
ружья, частенько в одиночестве отправлялся на охоту к далекой гряде
предгорий, где вода Бриса бешено неслась белым потоком сквозь плотины и
бьефы старинной системы каналов. Он любил Йаму как настоящего брата, и Йама
тоже его любил, известие о его смерти было для Йамы таким же страшным
ударом, как и для самого эдила.
Официальное обучение возобновлялось зимой. Два дня в неделю сержант
Роден обучал Тельмона и Йаму приемам самозащиты, борьбы и искусству верховой
езды, все остальное образование было доверено Закилю, библиотекарю. Закиль,
единственный во всем замке, был рабом, когда-то он служил архивариусом, но
впал в какую-то непроизносимую ересь. Казалось, Закиль вовсе не тяготился
своим статусом раба. До того как на него наложили клеймо, он трудился в
обширных хранилищах библиотеки Дворца Человеческой Памяти, теперь он стал
библиотекарем замка. Он ел свою простую пищу среди стеллажей, забитых
книгами и манускриптами, а спал на кровати в темном углу под полкой с
древними фолиантами in quarto, железные переплеты которых покрывались
ржавчиной, ибо ничья рука веками их не тревожила. Вся мудрость — в книгах,
полагал Закиль, и если у него и была какая-либо страсть (кроме, конечно, той
таинственной ереси, но о ней он никогда не упоминал), то именно книжная
премудрость. Наверное, во всем доме эдила он был самым счастливым человеком,
ведь ему ничего в жизни не требовалось, кроме его работы.
— Раз Хранители целиком и полностью понимают Вселенную и держат ее в
своем разуме как единое целое, то из этого следует, что все тексты,
проистекающие из сознания, созданного Хранителями, являются отражением их
эманации, — не раз говорил Закиль Йаме и Тельмону. — Нам нужно измерять не
мир, а отражения мира, профильтрованные сквозь созданный Хранителями мозг.
Но эдилу, мальчики, не говорите о моих рассуждениях. Он счастлив в своем
бесконечном поиске невыразимого, и я бы не стал беспокоить его такой
тривиальной идеей.
Считалось, что Йама и Тельмон изучают математическую логику, Пураны и
Протоколы Департамента, но на самом деле они в основном слушали, как Закиль
вслух читал им отрывки избранных работ по естественной философии, а потом
вел с ними долгие диспуты по всем правилам. Йама и читать научился сначала
вверх ногами, следя, как библиотекарь справа налево водит по знакам пальцем
в чернильных пятнах и нараспев декламирует звонким голосом. Позже ему снова
пришлось учиться читать, на сей раз правильно, и потом, в свою очередь, тоже
декламировать. Оба они, и Йама, и Тельмон, знали большую часть Пуран
наизусть, Закиль побуждал их к обширному чтению: они изучали хрестоматии,
читали древние инкунабулы, но если Тельмон строго следовал установленной
Закилем программе, то Йама предпочитал проводить время в праздных мечтаниях
над бестиариями, манускриптами и картами — особенно картами.
Йама перетаскал из библиотеки уйму книг. Казалось, что похищая их, он
завладевает теми мыслями и чудесами, что в них описаны, как будто
захватывает, частичка за частичкой, весь мир. Большинство этих книг Закиль
вернул на место, разыскав их в многочисленных укромных уголках в самом доме
и на развалинах вокруг замка, показав себя более умелым следопытом, чем
Тельмон или сержант Роден, но кое-что Йаме все-таки удалось сохранить --
карту обитаемой части мира. Карта представляла собой свиток, шириной в
ладонь, а длиной с два его роста, который наматывался на гибкий сердечник с
изображением крохотных фигур тысячи рас, застывших в выразительных позах.
Материал карты был тоньше шелка и прочнее стали. С одной стороны виднелись
алые, белые, бурые хребты Краевых Гор, а по другой вилась широкая лента
Великой Реки, с узким полем дальнего берега, где не было ничего обозначено.
Йама знал, что там, на дальнем берегу, находилось множество святилищ и
памятников святым столпникам; он видел их каждый год, когда весь город
устремлялся за Великую Реку, чтобы фейерверками и ликованием отпраздновать
восход Галактики в начале новой зимы; его всегда удивляло, почему же ничего
этого нет на карте? Ведь на ней показана такая масса мельчайших деталей.
Между Великой Рекой и Краевыми Горами лежала узкая полоса обитаемой земли,
тут были зеленые равнины, небольшие горные хребты, цепи озер и охряные
пустыни. Большая часть городов располагалась вдоль ближнего берега Великой
Реки, тысяча, а может быть, больше; названия их высвечивались на карте,
когда Йама дотрагивался до нее пальцем. Самые крупные города лежали ниже
истоков: Из — громадное пятно, расплывшееся по извилистой путанице дельты,
там, где река набирала свою мощь, впитывая воды ледников и снежных полей,
покрывающих все, кроме Хребта Терминала. Когда составлялась карта, Из был на
вершине своей славы, причудливая сеть улиц, парков и храмов простиралась от
берега Великой Реки до первых отрогов и каньонов Краевых Гор. Простой
стеклянный диск, закрепленный на сердечнике проволочной катушкой, открывал
взгляду детали расположения улиц. Сжав края диска, можно было настроить
увеличение так, что становились различимы даже отдельные здания, и Йама
проводил долгие часы, разглядывая сгрудившиеся крыши домов и воображая, что
сам он стал меньше пылинки и может теперь свободно бродить по улицам
древнего города, существовавшего в век более ясный, чем нынешний.
Вступая в пору зрелости, Йама все сильнее ощущал беспокойство и
тревогу. Он мечтал отправиться на поиски людей своей расы. Кто знает, может,
они были высокородным и сказочно богатым кланом или сборищем отчаянных
авантюристов, направляющих свои корабли вниз по течению к центру мира и
концу Великой Реки, чтобы пуститься в невероятные приключения среди
плавающих островов... А может, они принадлежали к сообществу магов,
обладающих таинственной волшебной силой, и эта самая сила спит,
невостребованная, в глубине его естества.
Йама выдумывал невероятно сложные сюжеты, связанные с его воображаемой
расой, и Тельмон терпеливо слушал их во время долгих ночных страж, когда они
лагерем стояли среди саркофагов Города Мертвых.
— Никогда не теряй своего воображения, — говорил Тельмон, — кем бы
ты ни оказался и откуда бы ни пришел, оно — твой самый замечательный дар.
Но ты должен наблюдать и за реальным миром, научиться читать и понимать,
запоминать все его знаки, самые мелкие его холмы и леса, пустыни и горы,
Великую Реку и тысячи речек, вливающихся в нее, тысячи городов и десять
тысяч рас. Знаю, ты очень любишь свою старую карту, но чтобы познать мир,
надо жить в нем, в таком, как он есть на самом деле. Попробуй, и ты увидишь,
какими богатыми, странными и захватывающими станут твои рассказы. Я уверен,
они тебя прославят.
Это было в конце последней зимы, которую Тельмон провел дома, за
несколько дней до того, как он повел свой отряд на войну. Они с Йамой
отправились в трехдневный рейд по холмам в глубь суши, ведомые слухами о
драконе. Низкие серые облака неслись к Великой Реке, погоняемые холодным
ветром, студеный дождь, колкий от сверкающих в нем крошечных льдинок, бил в
лицо. Они мерно двигались в изгибающейся цепи загонщиков справа и слева. Под
мрачным небом расстилались пустоши: холмистые и набухшие от дождя, покрытые
густыми зарослями папоротника и алыми островками вереска, расчерченные
быстрыми, темными от торфяной пыли ручьями, с разбросанными там и тут
кучками разметенного ветром можжевельника и кипарисов и яркими зелеными
куполами мха. Йаме и Тельмону пришлось спешиться, потому что лошади впадают
в бешенство при намеке на запах дракона. На них были полотняные брюки,
длинные клетчатые плащи, надетые поверх курток; приходилось нести тяжелые
луки и связки длинных стрел с острыми керамическими наконечниками. Они
промокли, продрогли на ветру и окончательно измучились.
— Я поеду с тобой, — сказал Йама, — я отправлюсь на войну и буду
сражаться бок о бок с тобой, а потом сочиню эпическую поэму о наших
приключениях, и она будет звучать в веках.
Тельмон рассмеялся:
— Сомневаюсь, чтобы мне удалось увидеть сражения.
— Я уверен, твой отряд принесет славу нашему городу.
— Ну, выправка-то у них хорошая, надеюсь только, что она им
понадобится лишь на параде.
После того как эдил получил приказ выставить отряд в сотню человек для
участия в боевых действиях, Тельмон сам отбирал каждого человека, в основном
младших сыновей, у которых почти не было шансов завести гарем. С помощью
сержанта Родена он обучал их шестьдесят дней, и теперь через три дня придет
корабль и заберет их вниз по реке, на войну.
Тельмон сказал:
— Больше всего я хочу, Йама, вернуть их всех в целости и сохранности.
Я поведу их в бой, если прикажут, но они предназначены для работы в тылу, в
частях обеспечения, и меня это устраивает. На каждого мужчину и женщину,
лицом к лицу сражающихся с еретиками, нужны десять, чтобы снабжать армию,
строить оборонительные сооружения, ухаживать за ранеными и хоронить мертвых.
Вот почему в каждом городе, деревне, поселке потребовалось собрать отряд.
Войне необходимы тыловые войска так же, как и идущие в бой.
— Я пойду добровольцем. Мы можем служить вместе, Тель.
— Прежде всего ты должен заботиться об отце. И, кроме того, есть
Дирив.
— Она не будет против. И к тому же у нас нет... Тельмон догадался, о
чем речь, и возразил:
— Смешанных браков полным-полно, если уж у вас все так серьезно.
— Мне кажется, что да, Тель. Но я не женюсь, пока ты не вернешься, и я
не женюсь, пока мне не выпадет шанс пойти в бой.
— Уверен, что если уж тебе так не терпится, шанс выпадет.
— Как ты думаешь, правда, что еретики воюют с помощью магии?
— Вероятно, они владеют технологиями, им передали их Древние. Они
могут казаться магией, но это просто потому, что мы их не понимаем, но
правда на нашей стороне, Йама. Мы сражаемся, сберегая в своем сердце волю
Хранителей. Это лучше любой магии.
Тельмон легко вскочил на поросший травой бугор, посмотрел в обе
стороны, чтобы проверить, как двигаются загонщики. Но именно Йама, глядя
прямо вперед и ощущая лицом резкий секущий ветер, увидел маленькую искорку
света, вдруг возникшую за широко раскинувшейся перед ними торфяной пустошью.
Он закричал, указывая направление, а Тельмон стал свистеть в свой...
