Иван Ле. Хмельницкий. Книга вторая
страница №11
...против Турции, словно туман от ветра, рассеялась от слов: "Нас никто неслышал!.." Так что же это? Прощупывание противника, экзамен подопечного
или тонкий намек шляхтича: уезжай, казаче, отсюда, потому что ты здесь
лишнее ухо, лишний глаз! Неужели руководители Речи Посполитой, король
задумали что-то против нашего народа?
Но Богдана успокаивало то, что он еще до встречи с гетманом сам решил
уйти от Потоцких. Если бы не это намерение, он определенно отказался бы и
от подаренного гетманом коня.
Тревога охватила Хмельницкого после этой неожиданно откровенной беседы
с гетманом и проявленного им расположения к нему. "Напористый гетман!.." -
вспомнил он слова своего друга Стася Хмелевского. Однако неуверенность в
себе и предчувствие опасности заставили насторожиться. Кто победит?..
27
Осеннее утро. Словно запоздавшая радость, оно сначала охладит
заморозками или густой росой. Зато с каким удовольствием наслаждаешься
теплом проснувшегося и выглянувшего из-за горизонта солнышка.
Богдан ощутил эту утреннюю прохладу. Однако не заморозок, а собственные
думы охладили его: не поступает ли он слишком необдуманно, неожиданно
порывая с Потоцкими, давшими ему работу и приют? Как воспримут хозяева его
уход без всякого предупреждения? Но просить у них разрешения он не станет.
Как ни таились Потоцкие, тревожные слухи с Украины доходили и до
Богдана. Королевское правительство не только не выплатило казакам
содержания, но и не выразило простой человеческой благодарности,
соболезнования семьям погибших воинов в этой тяжелой войне. Это возрождало
у казаков дух наливайковщины. Конецпольский, сглаживая противоречия между
королем иезуитов и казаками, которых хочет во что бы то ни стало подчинить
Польше, вынашивает какую-то всеевропейскую идею смертельного для турок
реванша. А кто же у них на "щите" власти и справедливости? Король со
шляхтой или Конецпольский с войском? Но хуже всего - если они вместе!
Не станет Богдан унижаться и говорить хозяевам, что оставляет их по
совету польного гетмана. Он собрался еще вечером, и теперь даже не
заглянет в комнату, в которой поселили его Потоцкие. Достаточно будет
того, что попрощается с дворовым маршалком.
Восход солнца застал его во дворе за подготовкой к отъезду. Двое
молодых конюхов помогали пристроить к седлу дорожные сумки. Ведь дорога
дальняя и трудная...
Над Днестром поднимались облачка тумана, освещенные лучами восходящего
солнца. Вот скоро пригреет солнышко и легкий ветерок с Днестра поднимет
вверх паутину, висящую на росистых ветвях деревьев, и понесет ее вдаль.
Так и желания-мечты Богдана, запутанные как паутина, поднимут его и
понесут по течению естественных устремлений и призваний рода...
От этих мыслей Богдана отвлек несколько приглушенный утренним шумом
голос дворцового маршалка. Он понимал озабоченность конюшего.
Маршалок поздоровался с Богданом. Потом поинтересовался, куда ни свет
ни заря собрался конюший. Богдан почему-то решил, что маршалку все хорошо
известно. Ведь он неоднократно говорил с ним о своем отъезде. Так почему
его ответ так удивил маршалка?
- Как это - в Киев, если егомость пан польный гетман, кажется,
советовал пану конюшему поехать в Краков? - спросил маршалок.
Богдан удивленно пожал плечами, отойдя от снаряженного в дорогу коня,
подаренного ему гетманом, и вопросительно посмотрел на маршалка:
- В Краков? Зачем мне ехать в Краков? Ведь родом я с Украины, с
Приднепровья!
- Пану гетману виднее. По-видимому, и он знает, откуда пан конюший
родом.
- Только это и передал мне пан польный гетман? Или, может, сказал еще,
и к кому следует обратиться в Кракове, если так таинственно перехожу к
нему на службу?
Маршалок почувствовал раздражение и злую иронию в словах конюшего, к
которому он с первых дней службы относился с большим уважением.
- Не понимаю, что в моих словах было оскорбительного? Пан Богдан может
охать, куда ему заблагорассудится. Это его дело и меня не касается. В
такое время не мудрено и к Люциферу в ад попасть... Да сохранит вас матка
боска!
Маршалок резко повернулся и ушел. Словно сраженный этими словами,
Богдан в тот же миг опомнился. Зря обидел человека.
Торопясь, привязал коня и побежал догонять маршалка. А тот быстро шел,
то закладывая руку за борт кунтуша, то раздраженно опуская ее, и Богдан
понял, что старик нервничает.
- Przepraszam bardzo, pana Wojceha! [Прошу прощения, пан Войцех!
(польск.)] Я был занят своими делами и невнимателен к вам. Прошу простить
меня великодушно. Моя ирония адресована лишь Конецпольскому...
- А, ничего... - махнул рукой маршалок, но все же остановился,
посмотрел на взволнованного юношу.
- Клянусь, пан Войцех. Разумеется, я еду в Киев, где попытаюсь
разыскать хоть друзей, раз потерял родителей. Вы должны понять меня... Я
хочу осесть на родной земле, поехать в Чигирин. Там мой родной дом...
похозяйничать надо в усадьбе отца. Ничего другого у меня и в мыслях не
было, хотите верьте, хотите нет! А сообщение пана Войцеха о Кракове... по
воле гетмана, конечно, меня возмутило. Пан Конецпольский совсем иначе
хотел бы распоряжаться моей судьбой. Именно поэтому меня не прельщает
никакая служба в Кракове.
Слушая трогательное признание конюшего, маршалок все реже поглядывал на
дом Потоцких, куда он так спешил, оскорбленный. Окинул Богдана долгим
взглядом и, выслушав его извинения, улыбнулся, решительно подошел к нему и
пожал протянутую руку. Мир!
Хозяева беседовали с ним еще до встречи пана Богдана с польным гетманом
в беседке: маршалок предусмотрительно огляделся вокруг, призывая этим и
своего собеседника быть осторожнее. Польный гетман не уверен, что именно
на службе конюшим пан найдет свое место среди знатных поляков. Да и жених
паненки Елизаветы, по-видимому, невзлюбил пана Богдана. Поэтому польный
гетман и считает, что пану следует перейти на сугубо королевскую военную
службу, возможно в тех же казацких полках, в которых сейчас просеивают,
словно через сито, неугодных шляхте людей... Не удалось же покойному
чигиринскому старосте Даниловичу это сделать в приднепровской Украине...
- Покойному Даниловичу? - искренне удивился Богдан.
- Да, уважаемый пан, примерно с неделю тому назад мы получили эту
печальную весть. Разве пан конюший не заметил траура в доме? Нет ни званых
обедов, ни танцев. Староство теперь без хозяина. А покойный приходился
шурином польному гетману по первой жене. Король сейчас щедро одаряет пана
Конецпольского - очевидно, староство перейдет ему. Значит, и во всем
старостве произойдут большие перемены. Неужели пан конюший не слыхал о
смерти своего уважаемого старосты? Его жена, любимая дочь пана
Жолкевского, и ее сын Станислав, по-видимому, уговорят пана гетмана помочь
им навести порядки в старостве. А управляющий польного гетмана сейчас
находится в Кракове. Вот поэтому я и думаю, что вам следовало бы прежде
поехать в Краков, чтобы воспользоваться расположением пана Конецпольского.
- Да, да. Это и в самом деле проще всего... Сердечно благодарен вам,
пан Войцех, за это сообщение... Но все же...
Богдан вдруг умолк на полуслове, посмотрел на оседланного коня. Все
чужое, панское. Подарок хитрого иезуита!..
- Мне уже пора, пан Войцех. Нашему брату все равно где служить, покуда
наша жизнь зависит от пана старосты. Надеюсь, что у нас с вами и в будущем
сохранятся хорошие отношения! - Еще раз протянул руку, теперь уже на
прощание. - И все-таки я еду не в Краков, а... на Днепр, уважаемый пан
Войцех! Прошу так и доложить Потоцкому.
И вернулся к оседланному рыжему коню, который нетерпеливо бил передними
ногами.
Маршалок дружелюбно снял с привязи поводья и подал их Богдану. Отошел
немного в сторону, чтобы полюбоваться, как садится казак в седло. При нем
простая австрийская сабля. К седлу привязаны сумки с пожитками. В осанке
всадника ничего не осталось от замкнутого в себе, всегда озабоченного
службой недавнего конюшего.
Прижал шпоры к бокам, и конь рванулся точно ужаленный, Казак
отправлялся в путь.
ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ. ВЗБАЛАМУЧЕНЫ СТОЯЧИЕ ВОДЫ
1
Чигирин этой мирной осенью был очень многолюдным. Такое не часто
бывало, разве что в военные годы.
Чигирин находился далеко от Порогов и Переяслава, а Киев казался
чигиринцам уже "другим миром". Здесь собирались казаки перед морским
походом, отсюда уходили они и на Дунай. Но даже когда приезжал в Чигирин
староста со своими войсками, в городе было значительно просторнее.
Наступила уже осень со слякотью, когда казаки и хлебопашцы готовились
сушить стельки на печи, как говорили в Чигирине. Начались ненастные дни,
моросил мелкий, холодный дождь. В Чигирин со всех сторон, особенно от
Днепра, прибывали казаки. Они шли группами, десятками, а то и в одиночку.
Возмущенные нападением королевских гусар под Киевом и постоянными
столкновениями с польскими войсками на дорогах и селах, казаки особенно
были поражены несправедливостью в выплате им денег. Королевское
правительство, вместо того чтобы отблагодарить казаков-украинцев за их
участие в победе над турками под Хотином, стало на путь провокаций под
Киевом и Кагарликом. И вооруженные украинские крестьяне не видели иного
пути, как идти к казакам. Король и шляхтичи стремились снова заставить
крестьян взяться за панский плуг, сделать их своими крепостными. Именно
потому, что считают их своими крепостными, шляхтичи не заплатили им за
участие в кровавых боях под Хотином. Король и польская знать упорно и
настойчиво старались ограничить число реестровых казаков.
В такой обстановке и стали распространяться по Украине слухи о большом
походе казаков за "казацким хлебом". Это одобряло воинов, вселяло надежду
на сохранение казацкого положения для всех вооруженных во время Хотинской
войны крестьян-казаков.
Единственная чигиринская корчма не могла вместить всех желающих.
Вооруженные люди укрывались от холодного осеннего дождика под крышей
сараев, а то и прямо в овинах хлебопашцев. Непогода предвещала скорое
наступление зимы, а значит, и вынужденной передышки, затишья. Не на
казацкий Круг собираться бы в такую пору. Даже священник вдруг затеял в
церкви службу, давая приют многим пришлым казакам.
Но никому в голову не приходило, что именно из-за непогоды собрались в
Чигирин вооруженные люди. Как известно, и прежде перед большими походами
казаки всегда съезжались в определенном месте. Нечто подобное происходило
и сейчас.
- Тьфу ты, мать родная, что тут творится, в этом Чигирине! - воскликнул
пожилой запорожец Онысько, обращаясь к моложавому казаку. С ним он только
что вошел в город, приехав с Сечи.
- А можно мне спросить у кого-нибудь, где мой батько? - спросил Данило,
впервые приехав из Запорожья в Чигирин.
Онысько разрешил. Посоветовал не забираться далеко, поскольку дождь все
усиливался. Укрылись от дождя под широким навесом сарая. Были благодарны
хозяину за то, что коней разрешил поставить в сарай.
Одетый в отцовский запорожский жупан, Данило чувствовал себя как на
большом празднике. То, что мокрый от дождя жупан был заметно великоват -
полы пришлось подоткнуть за пояс, - юноша не замечал. Зато на поясе
турецкая сабля, за ним пистоль, хотя и незаряженный, а на персидской
цепочке игриво болтался рожок для табака! Все это вызывало у юноши
приподнятое, воинственное настроение. Он думал, что такое же впечатление
производит и на встречных казаков. И сразу оторопел от первых насмешек
старших, измученных долгой дорогой и непогодой казаков. Хотя казаки и
торопились, но они заметили забрызганного грязью юношу, и кто-то
насмешливо спросил:
- Ты смотри, там мать хворостинку для тебя приготовила. Задаст она
тебе, казаче, за то, что испачкал отцовский праздничный жупан.
- Ха-ха-ха! - раздалось вокруг.
Данило смутился, попятился под крышу корчмы. Его смуглое лицо еще
больше потемнело, покраснев от стыда и злости. Черные глаза, казалось,
метали молнии на обидчиков. Точно загнанный звереныш, ежился он от
оскорбительного смеха.
- Чего заржали, как на свадьбе у шляхтичей? По чарке все равно не дадут
за это. А по... заднице огреть вас мне, младшему, неудобно. Нашли над чем
смеяться.
- Ну, ну, разошелся, зеленый еще.
- А вы, погляжу, переспели так, что даже лопаетесь...
- Ну, казаче, не обращай внимания на этих ветреных, пойдем со мной.
Куда идешь? Провожу, я здешний. Богуном зовут, Иваном, и тоже, как видишь,
казакую. Тут нас наберется столько, что сможем и сдачи дать этим... Ты
откуда?
- Я?.. Да из Запорожья, Данило, сын Нечая, кошевого атамана, - ответил,
обрадовавшись такому защитнику.
- Нечая? Олексы? Кажется, он тут, с казаками утром приехал из Киева.
Мартын! - окликнул кого-то из толпы, стоявшей возле корчмы.
Вместе с Мартыном подошли еще несколько молодых казаков, окружив Данила
и Богуна. Пушкаренко тотчас сообразил, что Ивану Богуну и этому молодому
казаку нужна помощь.
- Гляди, тоже мне чудо увидели, как на пьяного бычка, выпялили свои
зенки... А ну-ка, Иван, пошли с казаком в хату. Там кошевой совет держит
со старшинами.
Нечай тоже чуть не ахнул, увидев сына в своем праздничном и таком
замызганном жупане. С появлением сына, которого безгранично любила Закира,
у полковника снова заныло сердце. Увидев в сыне черты матери, он понял,
как сильно и преданно любил он свою турчанку! Ему захотелось подойти к
Данилу и прижать его к груди так, как, казалось, никогда не прижимал свою
жену... Поспешил Данько вырасти. Еще рано ему впутываться в события,
которые назревают на казацкой земле.
Нечай повернулся к сыну, хотел сказать ему что-то теплое, ласковое. Но
полковник Острянин пошел навстречу кошевому, преградив ему путь. И тут же
начал рассказывать ему о киевских событиях и о королевской выплате
содержания казакам.
- До стычек у казаков с гусарами Конецпольского дошло. Ненависть шляхты
к казачеству и обман с выплатой содержания возмутили даже доброжелательно
настроенных к Речи Посполитой старшин...
И как раз в эти дни появился на горизонте новый претендент на
султанский трон - Александр Оттоманус, или Яхия, побочный сын Мухамеда
III. Его неожиданный приезд на Сечь, да еще и призыв к походу против
султана, вскружил казакам голову. А горькая несправедливость Короны по
отношению к казачеству заставила казаков снова взяться за оружие. Яхия
набирал войско, чтобы с его помощью захватить турецкий трон. Побочный сын
Мухамеда III считал себя достойным занять монарший трон, пускай даже и
мусульманский!
- Так, значит, сынок встречает кошевого! - воскликнул полковник
Острянин, прервав свой рассказ о киевских событиях и отпуская руку Нечая.
- Зачем ты тут, Данько? Я уже все знаю... Беда свалилась на нас, бес
помутил разум матери, а мы проглядели... С кем приехал? Григорий тоже тут?
- поторопился Нечай перевести разговор на другое, чтобы унять сердечную
боль.
- Григорий в сотне. Я с казаком Оныськом приехал искать вас. А это вот
- хлопцы казаки, потому что одному тут как-то...
- Правильно сделал, Данько. Да мы с тобой... Спасибо, хлопцы, что
показали моему сыну дорогу к отцу. Вот, видишь, Яцко, вылитая покойница. А
какой казак растет! Еще покойного чигиринского подстаросты сына помню,
тоже рос таким! Кстати, Богдан Хмельницкий жив, вернулся из неволи, где-то
у Потоцких служит... Но своего Данька я бы не пустил на панские харчи.
Правда, в отцовском жупане Данилу только в церковь ходить, а не
казаковать. Младшего отвез учиться в бурсу, к киевским монахам. А этот
рвется казаковать, - может, и ему придется наводить порядок на турецком
престоле.
- Может, еще рановато, пан кошевой?.. - начал было Острянин. И не
закончил свою мысль, потому что его прервал подбежавший к Нечаю сотник
Беда, гонец от запорожского коша.
- Как хорошо, пан полковник, что я нашел вас тут! Старшины послали меня
за вами.
- Что стряслось, пан сотник? Данько мой тут, он ничего не говорил.
- Да ничего особенного, полковник. В кош вернулись казацкие послы к
московскому царю. Привезли от него много даров, добрые советы... Но
старшины послала меня, чтобы вернуть вас.
- Зачем? Послы вроде бы мужики толковые.
- Говорю же, даров навезли много! Но старшин сейчас беспокоит другое, и
они срочно вызывают вас. На Сечь собираются казаки, поджидают Нестора
Жмайло, Круг собирают. Шляхтичи по наущению гетмана Конецпольского, вместо
того чтобы справедливо рассчитаться с казаками, убивают их.
- Знаем, слыхали, - вмешался полковник Яцко. - Хотя бы Нестор не
вступал в бой с гусарами Конецпольского.
Кошевой неодобрительно посмотрел на бывалого полковника. Острянин,
уловив в его взгляде осуждение, добавил:
- Я это к тому, что сейчас не время нам, обессиленным боями на Днестре,
вступать в драку с Короной.
- Не сегодня так завтра, а драться придется! На это толкают нас
шляхтичи Збаражские вместе со своим иезуитом королем... Ну, сотник, -
обратился он к гонцу, - что же там стряслось, что так срочно понадобился
кошевой?
- Да сын султана, какой-то байстрюк от гречанки, - Яхией дразнят его
казаки, - собирает войско, чтобы отнять султанский престол у
придурковатого Мустафы. Ходят слухи, что и Польская Корона не против,
чтобы казаки помогли ему.
2
Нелегким был путь из Каменца до Днепра! Днем ехал по степным дорогам, а
на ночь останавливался отдыхать у чужих людей. В пути Богдан словно
проснулся после длительного сна, присматривался к людям, искал знакомых.
Ему хотелось засветло добраться в Острог. Еще издали заметил перемены,
происшедшие здесь: на куполах семейной церкви Острожских возвышались
черные, точно вороны, кресты! Окатоличенный иезуиткой, чужой Острог!..
С ума спятила или с жиру бесится молодая вдова Ходкевича, внучка
неутомимого поборника православия Василия-Константина Острожского, после
бегства Максима Кривоноса, для которого ласки очередной любовницы были
только хмельной встряской души!..
- Нет больше Острога!.. - воскликнул Богдан, глядя на черные кресты
острожского храма.
И Богдан не остановился в Остроге, стараясь больше не думать о любовных
похождениях юной грешницы Анны-Алоизы Острожской.
Когда он отъехал далеко от замка внучки Острожской, простые люди
накормили его и показали дорогу. И как естественно все: эта же дорога вела
его когда-то от Днепра к Днестру, словно на последний экзамен перед
вступлением в жизнь. Там лилась кровь, сносились головы отцов.
Все ли уже позади? И ты возвращаешься по той же дороге, раскрывая
теперь двери зрелости? Сколько лет скрипят они, несмазанные, тревожат, и
тебе так хочется хотя бы на миг вернуть детство, особенно прошедшую
юность! Неужели и река Тясьмин высохла, суровыми, как у Сули мы, стали
улыбки друзей?
Возвращаясь на Украину по тем же дорогам, по которым проехали когда-то
с отцом, Богдан думал не только о прошлом, но и о настоящем. Как необходим
ему сейчас казак Полторалиха! У одинокого Богдана, вот уже несколько
недель блуждавшего по руинам такого недавнего прошлого, всплывали светлые
и радостные воспоминания.
Придорожные селения на степных просторах Украины, опустошенных
татарскими набегами и войсками польного гетмана Речи Посполитой, казались
безлюдными. Здесь до сих пор еще бродили ватаги гусар, попадались и телеги
с больными жолнерами.
Богдан тоже встречал польских жолнеров. Гетман уехал, следом за ним
бегут и они, грабя крестьян, словно иноземные захватчики. Несколько раз
пытались отобрать и у него коня. Одиноко едущий по степи казак не страшен
карателям! Теперь Богдан больше не упрекал себя, что взял коня у гетмана.
"Точно папская всепрощающая булла этот конь!.." - подумал, улыбаясь в
усы, Богдан Хмельницкий.
Долго искал в Белой Церкви двор казака, у которого останавливался еще с
отцом. Приютом называли приднепряне двор старого казака Митрофана, жившего
за рекой Рось. Ночью к нему заезжали, как к родственнику, да и днем не
проезжали мимо. Наконец Богдан нашел двор Митрофана и обрадовался ему, как
чему-то очень близкому. Вспомнил он и отца, который в последний раз
проехал здесь из Чигирина к месту трагических боев у Днестра...
- Гляди! Ей-богу, покойного подстаросты сын! - словно заголосила
пожилая хозяйка дома, узнав Богдана.
Богдану приятно было чувствовать, что здесь он уже не одинок и люди
принимают его, как родного. Но как тяжело стало у него на душе, когда
заговорили об отце. И в то же время радостно чувствовать, что ты здесь как
дома, после стольких лет мытарств. Материнская непосредственность хозяйки
и ранила его душу воспоминаниями, и радовала теплотой.
- Да, матушка, пал отец на Цецорском поле, а я... - И запнулся. Стоит
ли бередить сердечные раны?
Хозяйка, как и полагается при упоминании о покойнике, всплеснула руками
и замерла в ожидании, что же кроется за этим "а я"...
- Из неволи я. Из турецкого плена возвращаюсь, матушка. Спасибо пану
польному гетману, не пожалел для меня коня... - признался Богдан.
- Из нево-о-ли, ах ты боже мой, слыхали и мы про это горе! Так заходи,
сынок, заходи... Митрофан, слышишь, накорми коня, а то гость с такой
дальней дороги к нам прибился! - крикнула, приоткрыв дверь.
Только в хате, сев на длинную скамью возле стола, Богдан облегченно
вздохнул. Хозяйка принялась готовить ужин, время от времени поглядывая в
окно: что-то долго загулялась ее дочь Орина.
- Гусары так и шныряют возле Роси. Даже в Переяслав заскакивали,
проклятые, будто борзые, выслеживают нереестровых казаков. Четыре дня
толкались и у нас, в Белой Церкви. Сказывают люди, что и в бой вступали с
казаками под Киевом... А у девчат только посиделки на уме, чтоб им пусто
было. Им только бы в штанах, да еще со шпорами на сапогах, звенящими, как
цепь у собаки на шее. Что им, озорницам, филиппов пост!
- Под Переяславом, говорите, были вооруженные стычки с гусарами? -
будто очнувшись, переспросил Богдан.
Как же он сам до сих пор не вспомнил об этом городе? Там же бабушка его
жила! Переяслав! До сих пор, когда закроешь глаза, словно живая стоит
перед ним Ганна, сестра купца. То маленькой девочкой семенит ножками,
приглашая в хату. А то, как невеста перед сватами, стоит, краснеет и вдруг
обожжет поцелуем, как огнем.
- И в Переяслав наведывались... - ответила хозяйка дома, хлопотавшая у
печи.
- Когда это было? Приснилось тебе, что ли, старая? - насмешливо сказал
муж, только что вошедший в хату.
- Как это - приснилось? Ведь было! - обиделась хозяйка.
- Так расскажи, если знаешь.
Хозяин отряхнул шапку.
- Снег пошел, казаче. Коня я рассупонил и прикрыл попоной. Немного
пожевал гнедой овса, да и лег на свежую подстилку... А про Переяслав?
Вспомнила старуха, как молодой была... - И засмеялся, стараясь переменить
тему разговора.
В заплатанном казацком жупане, в сморщенных постолах с ременными
шнурками, старик уже не был похож на казака, хотя до сих пор еще носил
шапку с башлыком. У него не было ни оселедца на полысевшей, седой голове,
ни усов. Постриженная седая борода, словно стерня, еще больше старила его.
Подошел к столу, оперся о него обеими руками и пристально посмотрел на
гостя.
- Про Переяслав, казаче, вспомнила старуха потому, что оттуда заходили
к нам двое или трое казаков со старшиной... - Старик закашлялся, вытащил
из-за пояса кисет.
- Да говори уж, а то тянешься к нему, как к причастию. Кто его
придумал, это иродово зелье! Задохнешься, как поросенок в корыте, тьфу!
- Плюй, старуха, так-то оно лучше... А-ап-чхп! Атаман, скажу, твоих,
хлопче, лет. Жаловался, что и не пошел бы в казаки, если бы не заставили
королевские прихвостни идти воевать под Хотин.
- Тьфу ты, сдурел! Да разве можно так при людях... - возмущалась
старуха.
- Так и есть, прихвостни, казаче. Иди воюй - и все тут, хотя у тебя
другие дела есть. Сколько этих казаков прошло через наш двор! Дня три
стояли у нас и переяславские. Что было, боже мой!
Богдан слушал старика, как в детстве сказку. Чигиринцы. Лубенцы.
Переяславцы. Хотел поподробнее расспросить, но боялся прерывать старика.
- ...А однажды целой ватагой заехали. Десятка три конных и пеших. Все
наши, да и я лубенский, еще Наливайко помню... - И старик восторженно
хлопнул себя по колену рукой. - Вот это были казаки, нашей закваски
хлопцы! Однажды, говорю, навестили... это уже летом было, а, Степанида?
Сулиму знаешь, казаче?
- А как же, отец! Сулиму Ивана, да не знать! Это наш, чигиринский. Не
было ли с ним молодого казака по имени Карпо?
- Как же, был! Дитя в образе казака, такого не забудешь. Вымахал, как
осокорь, стройный, ловкий. Ходит без шапки, кунтуш без воротника, а уж за
словом в карман не полезет! "Иду, говорит, до мамы блинов поесть, а то
паны мамалыгой совсем закормили". Чудной, а такой разумный, ему бы
старшиной или писарем быть!
- Говорите, отец, они поехали в сторону Терехтемирова? - спросил
Богдан, вздохнув.
- Кто? Казаки? Те, что с переяславскими заходили да вяленой таранью
угощали? Они давно уже были, вот и сенца завезли. А эти, крапивенские,
когда они были?
- Тьфу ты, беспамятный, этот же Карпо вместе с Сулимой заезжали в
петров пост, и не с крапивенскими, а с запорожцами, - уточнила старуха.
- Знаю я этого казака, матушка, - засмеялся Богдан, с трудом
разобравшись в путаном рассказе стариков.
- Догоняешь кого, казаче, или тех... вояк гетмана Конецпольского ищешь?
- Своих догоняю, отец.
- Тогда держи путь на Терехтемиров, там найдешь.
3
Вечерело, падал, точно сеялся сквозь сито, мелкий снег. Мороз крепчал,
начинало пощипывать за нос и уши, особенно на ветру.
У двора терехтемировского казака, где когда-то ночевал, Богдан соскочил
с коня. В нос ударил едкий лошадиный пот. Изнуренному за эти недели,
полуголодному коню нужен был отдых и хороший корм.
Перебросил через голову коня поводья, но не разнуздал его. Забыл? Нет,
не забыл, а просто соображал, что ему делать дальше в этом тесном казацком
городе. Он представлял себе город таким, каким видел его в ту летнюю пору,
когда приезжал сюда на собственном коне, да еще и в сопровождении
прославленного Максима, перед которым гостеприимно открывались все двери!
Примут ли его теперь здесь? И Богдан не заехал во двор, а остался на
улице. Ноги у Богдана онемели, в спине словно кол торчал, и он с трудом
двинулся с места, разминаясь. На улице еще встречались казаки. Но они
быстро исчезали. Окликнуть бы, заговорить с ними. Но Богдан не решался.
Усталость, точно хмель, болью отдавала в висках, а тут еще всякие мысли
навязчиво роились в голове... "Аллагу акбар..." Почти три года вычеркнуты
из жизни! Но можно ли вычеркнуть из памяти унизительное путешествие к
Мах-Пейкер и такую милую девушку с глазами-жаринками, чуть прикрытыми
кисеей! Фатих-хоне. Фатих, Фатьма! Хоне - девушка... И - "Terra movet!.."
Справедливо сказал мой добрый падре Битонто, что "содрогается земля" под
ногами! Содрогалась она и тогда, когда улыбалась ему Фатих-хоне. С мольбой
простирала к нему руки. И, словно из небытия, выплыл образ льстивого
кади-аскера. Разве в нем осталось что-нибудь от справедливого судьи-воина,
когда он думал лишь о том, как угодить честолюбивой, грязной
султанше-матери?.. Исламский Стамбул и в нем - праотец из не написанной
еще Новейшей хартии - Кириилл Лукарис и... мусульманин Назрулла!
Богдан, ведя в поводу изнуренного коня, задумавшись, спускался с холма.
Впереди стонал уже затягивающийся ледяной коркой, но еще не замерзший
Днепр. Еще на холме он слышал, как скрежетали льдины. На берегу стоял
обледенелый паром, а мимо него, словно кружась в танце, проплывали ледяные
глыбы, которые, казалось, хохотали, издеваясь над опоздавшим на переправу
казаком.
Взглянул на противоположный берег Днепра, окутанный мраком. Туда
подсознательно рвалась его душа! В этом порыве чувствовался зов молодости,
протест, возмущение против немилосердных ударов капризной судьбы.
- Переправляться думаешь, казаче? - вдруг услышал он голос, выведший
его из задумчивости. Живой человеческий голос! Откуда взялся этот казак?
Или, может, он украдкой спустился следом за ним с холма?
- В Переяслав... - поспешил ответить, оторвавшись от нахлынувших
воспоминаний.
Незнакомец засмеялся, указав рукой на обледеневший паром и покрытую
льдинами реку:
- Как же ты переправишься в Переяслав, казаче? Разве не видишь, какое
по Днепру плывет сало?
- Сало?
Впервые услышал Богдан, что и лед казаки называют салом. И улыбнулся.
Только теперь он присмотрелся к казаку. Да это же подросток, а не
казак! Легонькая одежонка на нем, в такой долго не погуляешь на берегу
замерзающей реки, да еще при таком пронизывающем ветре. Юный, почти
ребенок, впервые нацепивший на себя слишком длинную для него саблю.
- Кто же ты и что тут делаешь, казаче? - мирно спросил Богдан,
почувствовав, что его начинало лихорадить. Неужели снова простыл?
- Казак, в гошпитале лежу тут. Почти целых три недели заживала дыра вот
тут, в боку, - показал он правой рукой на левый бок.
- Где же это тебя? Да... как зовут, а то разговариваем вроде чужие.
- Разве казак чужой казаку? Гейчурой прозвали меня. А я - Роман
Харченко, родом из Голтвы. Вместе с отцом на войну под Хотин ходили. А
теперь...
- Отца заменил? - прервал его Богдан.
- Отца! Убили его. А ты случаем не из-под Хотина? Много там отцов
полегло. Сам теперь я стал казаком вместо отца. Гусары Конецпольского
недавно сбили меня с коня под Васильковом, вот казаки и привезли сюда в
гошпиталь. Теперь хоть плачь, хоть танцуй на холоде! И коня потерял в той
схватке.
Судьба этого юноши напомнила Богдану его собственную судьбу. Почти
таким же подростком и он несколько лет назад вырвался в морской поход.
- Домой пойдешь или как? - спросил Богдан, отвлекаясь от воспоминаний.
- А что дома? С матерью живут еще две сестры. Маленького Василька турки
схватили. Пропал хлопчик. Чем я могу помочь теперь матери? На Сечь
казаковать пойду, что ли? Вон казаки снова за дело берутся.
И Богдан увидел в Гейчуре себя. Что-то тронуло его душу. Юноша стал
подпрыгивать на месте, чтобы согреться. Казалось, что он вот-вот побежит
по темному взгорью прямо в Терехтемиров. Богдан тоже посмотрел на взгорье.
Прибрежные кручи казались черными пастями.
- У тебя, Роман, есть где ночевать или так и будешь ждать, покуда Днепр
замерзнет?
- Если бы не гошпиталь... Я топлю там, ношу воду. Казацких старший
собралась уйма, судьбу приднепровских людей решают... А Днепр, сказывают,
только в конце филиппового поста, а может, и к святкам льдом покроется.
И они вместе пошли в Терехтемиров. Молча поднимались на взгорье и
присматривались к дороге. На возвышенности начинались хаты, окруженные
садами. Богдан узнал местность - тогда он тоже со стороны Днепра въезжал в
Терехтемиров. Узенький переулок, двор, окруженный тополями, из густого
вишенника едва виднеется хата с белыми стенами. Конь вздрогнул, бряцнул
стременами. Холод стал пробираться и под кунтуш Богдана.
- Тут я ночевал когда-то у казака, - произнес как ответ на молчаливый
вопрос Гейчуры.
- А-а. Ну, так я пошел в свой гошпиталь.
- Погоди, как же мы... Так, может, завтра зайдешь? Я тут попрошусь
переночевать, - забеспокоился Богдан. Как нужна была ему эта первая живая
душа, которую он встретил в Терехтемирове. Отец погиб, мать... - Так
зайдешь? Моего отца тоже... под Цецорой. А я вот из турецкой неволи...
- Тьфу, из неволи, а... молчит. Так я забегу - может, хозяев разбудить
придется. Говорят, хороший казак тут живет. У него всегда чигиринцы
останавливаются... Ты подумай, из неволи!
4
А в Терехтемирове казаки кричали, спорили, доискивались правды, тешили
себя надеждами на лучшее будущее. Не следовало бы Роману сейчас сообщать
такую новость:
- Чигиринский казак, сын подстаросты Богдан, вырвался из турецкой
неволи! Служил у Потоцких. Польный гетман Конецпольский хотел задобрить
его. Коня оседланного подарил ему. Во!
- Конецпольский подарил коня сыну подстаросты? А говорили - казак
растет, сын такой матери...
- В иезуитской коллегии учился, как и эти Конецпольские. Прямая дорога
в ксендзы! Видел!.. Гетман конем не поскупился! Коронные за спасибо не
будут дарить нашему брату коней...
Роман пожалел, что поторопился с новостью. В Терехтемиров ведь
съезжаются обозленные казаки, встревоженные атаманы. Именно с такими
встретился наследник султанского престола Яхия. Прошел слух, что он
наконец выехал из Киева и собирается заехать сюда. Сам митрополит
сопровождает Яхию до Терехтемирова.
Богдан обрадовался, что сможет встретиться с владыкой. Обласкает
батюшка сироту, а может, и пожурит. Владыка поможет ему стать на ноги на
родной приднепровской земле. Получив медальончик Лукариса, посоветует, как
вести себя, чтобы найти общий язык с казаками.
И... в ту же ночь заболел, а к утру началась горячка. Он бредил,
рассказывая в горячке о своем трудном пути на подаренном гетманом коне.
Добрая хозяйка, как за сыном, ухаживала за больным. У него не было ни
денег, ни харчей - ни для себя, ни для коня.
Конь, понятно, накормлен и напоен, хозяин любит скотину. А с Богданом
не разговаривает. То ли подозрение какое закралось, или просто надоели ему
частые заезды казаков. Только хозяйка ласкова с ним, как родная мать,
переживает, что он плохо ест, и часто прикладывает руку ко лбу - нет ли у
него жара.
- Кажется, сынок, переборол ты лихорадку. А то горел весь! Бери оладьи
с кислым молоком, тебе надо есть да есть. Вишь, как запали глаза. Да
побрился бы, хоть на казака станешь похож, а не на монаха.
Значит, и она слыхала эти разговоры. Монах, правда, не ксендз. Но к
казакам с такой славой и не показывайся...
С какой благодарностью прислушивался Богдан к сердечным словам хозяйки.
Она рассказала ему о том, что у нее тоже есть дочь, которая вышла замуж и
живет теперь на Кумейковском хуторе. Порой грустит, тревожится о том, с
кем придется ей век доживать. Вот забрать бы ее к себе на хутор...
Так и не удалось Богдану встретиться с владыкой Иовом Борецким, чтобы
вручить ему патриарший медальон - свидетельство того, что и в неволе у
пего был настоящий наставник и благодетель!
Очень торопился отец Нов. Через Романа передал ему свое благословение и
советовал ехать в Киев. Известно ли митрополиту, на чьем коне ездит
благословленный им невольник? Если бы узнал, вряд ли благословил бы, а о
родительском совете и говорить не приходится.
На девятый день своего пребывания в Терехтемирове Богдан собрался
уезжать. Роман Харченко охотно согласился сопровождать выздоровевшего
Богдана до Киева. Зима, на душе холод, и одному было страшновато трогаться
в путь.
- Хороший ты, Роман, хлопец.
- Может, и хороший. Ты тоже понравился мне! Только... я бы не взял коня
от польского шляхтича, хотя он и гетман. А если бы и взял, то не... как
милостыню. Вон как напал на нас под Киевом. Жив буду - не прощу...
- Не взял бы? Если бы даже из плена домой добирался? - допрашивал
Богдан, почувствовав, как больно разит его и этот новый друг. Казаки,
старшины в Терехтемирове по-своему решают судьбу казачества, а может, и
края. Поэтому им легче и о разных гетманских подарках судить. А зачем
этому сироте отравлять свою душу из-за какого-то гетманского коня?
- Ну, так что?.. Ежели захотелось домой, так и пешком дойдешь, -
досаждал ему Роман Гейчура.
Богдану надо во что бы то ни стало встретиться с митрополитом Борецким.
"Дался им этот конь - гетманский подарок. Ну, дал мне его шляхтич,
поляк, даже гетман, - возмущался Богдан. - Своего коня-то я оставил еще в
Кракове, когда был там вместе с Хмелевским. Конь заболел, ну и взяли его
на хозяйский двор... "Надеюсь, пан Хмельницкий не откажется... от моего
подарка - оседланного коня?.."
- Будь он проклят! - вслух произнес Богдан, закончив бриться. -
Вернуть?.. "Дзенькую бардзо, як бога кохам..." - лезла в голову всякая
всячина.
Не пришлось Богдану побывать на совете казаков, не увидел он и Яхию,
намеревавшегося объединить крымчаков с казаками. Поэтому Хмельницкий
старался поподробнее расспросить у казака-хозяина:
- Что же, видели вы Яхию, похож он на султанского сына?
- Где там, к черту, похож на султанского сына! Проходимец какой-то.
По-гречески чешет, только слюна брызжет. Какой из него турецкий султан?
Глаза, правда, навыкате, да и носище такой, что любой турок позавидует.
Только ручки нежные, как у панской горничной, все пальцы в перстнях.
Снится ему султанский трон, как лисе курятина. А казакам что, им лишь бы
платили не так, как на королевской службе... Крымчаки тоже затевают войну
с султаном.
В воскресенье на рассвете Богдан в сопровождении Романа выехал в Киев,
чтобы встретиться там с митрополитом. Поблагодарив хозяев, пообещал на
обратном пути заехать к ним и рассчитаться за уход и корм коню.
С Романом договорились ехать в седле по очереди: после езды верхом
хорошо размяться, "согреть ходьбой душу".
- Именно душу и бережет человек, чтобы жить, - вслух рассуждал Гейчура.
- Ноги что? Размахивай ими, на то они и даны. А душа... всю жизнь
стремится она улететь от тебя, дурака неотесанного, к богу.
Терехтемировский батюшка говорит: "Грешной жизнью, яко тернием, душу свою
от праведныя стези сбиваешь..." А разве не собьешь ее, коль каждый шляхтич
преграждает тебе путь этими кровавыми "терниями" да чертополохом? Отцу
Исаю хорошо, "тернии" его не беспокоят.
- Ну хорошо, Роман. Теперь ты садись на коня, а я пройдусь да о терниях
поразмыслю. Напрасно благочинный так настойчиво проповедует нашему брату
"тернии". Казацкой душе приходится преодолевать такие "тернии" в своей
горькой жизни, что даже ангелы и те сбились с толку: в какой самый
цветущий рай посадить нашего брата казака? Очевидно, пожив в земном аду,
будешь рад хоть какому-нибудь покою.
- Когда помрешь? - заинтересовался Роман. А потом громко захохотал
оттого, что Богдан слишком открыто насмехался над богобоязненными
рассуждениями священника о душе.
В обеденную пору они добрались до хутора на берегу Днепра, решив здесь
отдохнуть и покормить коня. Новые ворота, за ними просторный двор, в
глубине которого стоял стог сена. У калитки их встретила молодая девушка в
легком праздничном наряде, вышедшая на лай собак. Пригласила путников в
дом.
- Думала, что наши из Триполья, с базара, вернулись... Заходите...
- Так легко одета, смотри, чтобы из-за нас не простудилась, - заботливо
сказал Богдан, окидывая взглядом молодую хозяйку.
Хотя девушка была еще совсем юной, но жизнь в казачьей семье научила ее
разбираться в людях. Она пригласила их к столу, по-праздничному угощала,
проворно бегая по хате. Богдан приглянулся молодой хозяйке. Худой после
болезни, он вызывал сочувствие у девушки. Она рассуждала: хотя он и молод,
но ласковый, умный, и поговорить с ним приятно. А как посмотрит своими
лучистыми глазами, так сердце трепещет. Вот это казак!
И девушка завидовала Чигирину, куда намеревался ехать Богдан после
посещения митрополита Киево-Печерской лавры. Он тоже обратил внимание на
ее косы и бусы на шее, которые она впервые надела, как взрослая.
"Хороший казак разглядит девушку и в лохмотьях", - говорила ей мать. И,
не привыкшая к обществу парней, она застеснялась, смущенно поправила
непокорную кофту на груди. Искренно приглашала "не гнушаться, заезжать" к
ним. Богдан охотно обещал.
- А как же, милая! Мимо такого гостеприимного двора стыдно проехать!
Так тебя Ганной зовут? - допытывался, прощаясь, Богдан.
"Тут бы и заночевать! - вертелось в голове, когда выходил из хаты в
сопровождении юной хозяйки. - Непременно заеду по пути из Киева, Ганнуся
ясноглазая!.."
Горящими глазами следила девушка за Богданом и за его отдохнувшим
конем.
У Богдана сильно забилось сердце, ему не хотелось уезжать с этого
двора... Но должен, они спешили в Киев. Утренний морозец давно уже спал.
Зима еще только подкрадывалась, часто сменяясь оттепелью. И казаки
двинулись на Киев по скользкой дороге с проталинами.
5
Речь Посполитая давно уже нуждалась в хорошем военачальнике-гетмане и
поэтому видела в молодом и талантливом Станиславе Конецпольском перст
божий... Страна большая, а люди, населяющие ее, не только разные по
национальному составу, но и не едины в своих социальных требованиях. Кроме
господствовавшей знатной шляхты, которой гордилась Речь Посполитая, были
еще и мелкие шляхтичи, простые люди и крестьяне, которых унизительно
называли хлопами...
- Действительно, Криштоф Палчевский патриотически рассуждает в своей
книге "Дискуссия", что стремление уничтожить казаков означает рубить
ветку, на которой сам держишься. Ведь никто не станет возражать, что для
войны эти вооруженные хлопы просто незаменимы! - приходил в конце концов к
выводу и молодой польный гетман Речи Посполитой Станислав Конецпольский.
При решении в сейме вопроса о назначении нового командующего
вооруженными силами страны король убедился, что именно молодой и
выдающийся шляхтич может достойно заменить прославленного Жолкевского,
сумеет навести порядок в войсках, сделать их крепкой опорой правительства.
Возглавить Инфляндский поход король поручил Конецпольскому, заранее
задобрив его грамотами на владение новыми воеводствами.
Тронутый доверием короля, гетман должен был торопиться. Даже Новый год
наскоро отметил. Праздник особенный, совпавший с его отъездом! На прощанье
перед военным походом гетман пригласил к себе в Краков знатных шляхтичей,
поборников политики и веры короля, чтобы вместе с ними одновременно
отпраздновать и свое счастливое возвращение из турецкого плена.
Так было заведено, что для обсуждения важных государственных дел
знатные шляхтичи собирались в узком кругу, на какой-нибудь семейный
праздник. Ведь король уже объявил о созыве сейма. А на заседание сейма
знатные государственные мужи должны прийти с готовым решением
единомышленников...
В Мариацком костеле примас Кракова служил праздничную мессу. Лучше
хористы ордена иезуитов и прославленный органист Джедушинский взывали к
душам верующих вельможных шляхтичей, готовя их к щедрым праздничным
даяниям. Как жертвоприношение звучало "Ad majorem Dej gloriam" [ради
вечной славы божьей (лат.)], не столько по случаю рождественских
праздников, сколько в честь гетмана Конецпольского, уезжавшего на
Инфляндскую войну. После богослужения в костеле молящиеся должны
направиться в гости к гетману.
На скамьях сидели гости Конецпольского. Эти знатные особы в лицемерном
экстазе шептали молитвы, устремляя к богу свои мирские помыслы...
По внешнему виду это были католики, истые последователи Игнация Лойолы,
которого только в прошлом году папа римский возвел в святые. Их уста
беспрерывно шептали... но не молитву!
Князь Юрий Збаражский не утерпел и пересел на скамью к польному
гетману. У этого первого сенатора Польши были фанатически сложены для
молитвы руки и возведены к богу смиренные глаза. Но им владели совсем
иные, греховные мысли... Проницательный Конецпольский прекрасно понимал
настроение князя Юрия, когда тот подсел к нему. Так была настроена
значительная часть могущественной шляхты, с которой связал свою судьбу и
гетман! Конецпольский искренне сожалел, что к этим желаниям многих
сенаторов недостает лишь... государственного ума.
Князя Юрия, вероятно, прежде всего беспокоила судьба его украинских
владений и хуторов на Приднепровье...
- Из Рима по-олучил интересную кни-игу, уважаемый... - начал гетман,
избегая делового разговора с первым сенатором.
- Снова трактат о войнах великого македонца? - в тон гетману спросил
Збаражский.
- О-о н-нет, уважаемый пан... - возразил гетман. - Если по-омнит пан
Юр-рий Кампа-анеллу, ученого мужа ордена...
- Еретик и... кажется, будучи заключенным у отцов иезуитов, пишет свои
научные трактаты.
- Нет, пан Юрий, не трактаты, а-а "Г-город Солнца"!
- Знаете, пан Станислав! Что бы ни вышло из-под пера этого ученого
узника, все находится под неусыпным контролем праведных отцов иезуитов...
Не солнце безумного монаха должно интересовать сейчас нас. Наверно, пан
Станислав мог бы заняться более серьезными проблемами. Особенно интересуют
и тревожат шляхтичей настроения приднепровских хлопов. Сам король
стремится усмирить их, подчинить, дабы погасить этот страшный междоусобный
пожар!
- Как я понимаю, уважаемый п-пан Юрий, мо-онах Кампанелла именно и
ре-ешает проблемы, касающиеся этого сброда... Война с казаками в наше
время не является проявлением мудрости, когда всю Ев-вроп-пу лихорадит
проблема создания христианского союза против му-усульман. Уничтожать
вооруженные силы ка-азаков очень опасно, как предупреждал об этом покойный
Стефан Баторий. Не означало бы это, уважаемый пан, открыть во-орота туркам
для их вторжения в столицу Польши? К тому же сейчас мы должны воевать в
Инфляндии... - старался гетман вразумить Збаражского, настаивавшего на
необходимости уничтожения казачества.
- Нельзя назвать мудрой и Инфляндскую войну сейчас, уважаемый пан. А
называемая паном вооруженная сила, казацкая галастра, разве что этому
мечтателю Кампанелле и нужна. Она больше дразнит кровожадных мусульман,
чем сдерживает их аппетиты. Казачество надо как можно поскорее усмирить,
потому что до тех пор, покуда они не захлебнутся своей собственной кровью,
не дождемся от них послушания. На это следует бросить все наши вооруженные
силы, и... немедленно! Бедняга Сагайдачный неспроста предупреждал короля о
растущем возмущении и непослушании этого народа... - настаивал князь, для
отвода глаз крестясь двумя перстами.
- Ка-азачество побурлит и успокоится... - уже нервничая, ответил
гетман, усердно крестясь, как и Збаражский.
- Бурлит не казачество, состоящее в реестре и получающее содержание, а
хлопское быдло, которое стремится вырваться из-под нашей опеки! - уточнил
Збаражский.
Конецпольский решил сдерживать себя и спокойно реагировать на доводы
сенатора. И он еще с большей набожностью, сложив руки на груди, внимал
возгласам соревнующегося с хором примаса.
- Полковник Стройновский пре-екрасно использует этих хлопов,
ув-ва-ажаемый пан Юрий, помогая цесарю Ру-удольфу. Укра-аинское хлоп-пство
- это могучая военная сила! Наши государственные деятели и шляхта должны
были бы умнее пользоваться и ею, не забывая об а-арканах людоловов у себя
над го-оловой...
- Пора бы уже перестать тешить себя этими иллюзиями Батория, уважаемый
пан Станислав! Украинские хлопы после того, как королевич похвалил их за
победу под Хотином, вон как распоясались! Или, может быть, как сын
прославленного Замойского, пан Фома, будем умолять это быдло жить "под
отеческой опекой в воеводстве"? Только огнем и мечом, огнем и мечом! Без
жалости, без милосердия! Его величество пан король говорит: "Страшен пожар
в собственном доме!.."
Это уже не доброжелательный совет польному гетману. Юрий Збаражский
выражает мысли и чаяния могущественной корпорации шляхтичей! Убежденность
князя передавалась и нестойкому в своих убеждениях польному гетману. И, не
ответив Збаражскому, Конецпольский повернулся вправо, к Николаю Потоцкому:
- Как мне кажется, пан Юрий слишком уж боится последовать примеру
па-ана Фомы Замойского...
- Что, не собирается ли он в Рим, на посвящение к папе? - сдерживая
улыбку, спросил Потоцкий. Он слыхал именно эту фразу, брошенную первым
сенатором.
- Не-ет, уважаемый пан Николай, не-е собирается и по улица-ам Рима
боси-и-иком не про-одефилирует, зарабатывая у папы посвящение в
добропорядочные иезуиты!
- А вас это удивляет, уважаемый пан гетман? - спросил Потоцкий.
- Нет, не уди-ивляет, а злит. Я должен знать: действительно ли наша
шляхта категорически на-астаивает на безотлагательном вооруженном
наступлении на украинских х-хлопов? Король, наверно, охотно пошел бы на
это, а сейм...
- А сейм - это мы, ува-жаемый пан Станислав! - ободряюще произнес
Потоцкий.
- Ну что же, уважаемый пан Юрии, - снова повернулся Конецпольский к
Збаражскому. - Е-если уже по-ора, то нех пан Юрий и возглавит этот
не-еотложный военный поход. Именно та-ак решит и ш-шляхта. Бездельники
ша-атаются по селениям и дорогам Украины. Дойдет ли их брожение до
серьезной акции, я не уверен. Но дого-оворились, так и передам королю!
- Милостиво прошу пана Станислава! Ведь я забочусь не о себе, а о
государстве. Здоровье пошаливает у меня, да и...
- Что касается здоровья п-пана Юрия, то ему могут только позавидовать
шляхтичи.
- Да что вы, пан гетман!.. Куда мне?! Разве нет среди шляхтичей более
достойного рыцаря? Ведь и на сейме...
- На сейме са-ам король предложит, уверен, пан Юрий! Для такой операции
лучшего во-ождя, чем вы, нечего и искать. А с королем я са-ам...
И Конецпольский увидел, с каким ужасом посмотрел на него князь Юрий
Збаражский. Страх даже перекосил его лицо. Рука, поднятая в молитвенном
экстазе, так и застыла в оцепенении.
- Пан гетман, советуя это королю, клянусь, сделает меня несчастным и
обреченным, уверяю вас... Наконец, в самом деле, чего спешить? Право,
только что закончили войну на Днестре, теперь снова начинаем ее в
Инфляндии. Пора бы уже и образумиться... По повелению короля работает
комиссия, уже выплачиваем деньги настоящим воинам.
Конецпольскому и Збаражскому стало не до молитвы. Конецпольский
недоуменно пожал плечами, усердно кланяясь вместе с молящимися. Князь
Збаражский почувствовал, что ему удалось убедить гетмана и уклониться от
опасного военного похода на казаков. Подсознательно он понимал, что борьба
королевских войск с казаками каждый день может превратиться в большую
междоусобную войну в Речи Посполитой. Но и откладывать ее - значит
увеличивать опасность. Казачество превращается в грозную силу.
Это прекрасно понимал и энергичный польный гетман, который
действительно был уверен в том, что один из двоих Збаражских может
возглавить в...
