Иван Ле. Хмельницкий. Книга вторая
страница №15
...оение. В таком состоянии он всегда раздражительный и гневный. НоБогдан понял жену, пересилил себя и улыбнулся. И за это любила его Ганна.
Порой и любовь к детям заслонялась большим чувством к Богдану и
преданностью. И именно это больше всего ценил в ней Богдан. О настоящей
любви, о глубоком чувстве Богдан не хотел и вспоминать. Потому что с этим
чувством связывалась сердечная боль, всплывали в воображении образы других
женщин. Их немилосердно отгонял от себя возбужденный воспоминаниями
Богдан.
- Один я, Ганнуся, один. А... взволновали меня посланцы гусарского
полковника. Прямо по пятам ходят, проклятые шпионы. Непременно с самим
Конецпольским поговорю об этом... Дети спят?
- Только что улеглись. Тимоша немного капризничал, все: "Папа, папа!.."
А мы думали, что это уже они приехали. Пани Мелашка принялась
было-готовить ужин.
- Очевидно, задержались хлопцы, заметив слежку коронных за нашим
братом, - медленно отвечал, настороженно прислушиваясь.
В это время снова залаяли собаки, зашумели дворовые хлопцы. Богдан
наскоро набросил на плечи кунтуш.
- Значит, пробрались все-таки, приехали! - на бегу сказал он Ганне. -
Побежал я, Ганнуся. А вас, матушка Мелашка, прошу быть особенно
внимательной к Ивану Сулиме. Хороший хлопец... сами знаете. Я суховато
обошелся с ним во время нашей первой встречи на Дунае.
- Положись на нас, Богдась. На то бог и дал жену мужу, чтобы она первой
споткнулась, прокладывая ему путь, - спешила изречь Мелашка.
Но Богдан уже не слышал ее, выйдя из комнаты.
Выбежал на крыльцо, присматриваясь издали к воротам, прислушиваясь к
разговорам. Ночная мгла скрывала все, что происходило там. Богдан крикнул
слуге:
- Впускай, Григорий, впускай! Это свои...
Но за воротами не было ни одного всадника! Неужели из-за
предосторожности оставили где-то коней? Могут же выдать себя, появившись
вооруженными и на конях... И стал прислушиваться к голосам. Скрип ворот
заглушали голоса прибывших, а на удивление темная ночь, да еще после
света, мешала разглядеть, что происходит на улице.
- Богдан-ака-а! - вдруг разнеслось в темноте, как гром среди ясного
неба.
- Назрулла?! - крикнул Богдан, позабыв в этот миг о всякой
осторожности. Стремительно бросился обнимать неожиданно вынырнувшего из
темноты Назруллу.
Назрулла пробормотал что-то по-мусульмански, прикладывая руку ко лбу и
сердцу. Неожиданность и радость, как холодной водой из ведра, обдали
Богдана, проясняя сознание. Встреча с Назруллой перебросила его в иной
мир. Словно не друга обнимал он, а свое далекое, глубоко волнующее
прошлое, свои сны, от которых просыпался по ночам, переживая за судьбу
этого бесконечно преданного ему человека.
- Назрулла, друг мой! Наконец-то ты, мой многострадальный Назрулла...
Ну и обрадовал! - говорил Богдан на турецком языке, по которому уже
начинал скучать.
- Удивил, а? - прошептал Назрулла сквозь слезы.
- Нет, братец Назрулла, порадовал. Грустно мне становится без душевных
друзей, растерял я их... - И Богдан увидел еще нескольких человек, которые
стояли притаившись, наблюдая за встречей друзей. Ганджа прекрасно понимал,
о чем они говорили. - А это кто привел тебя? Да неужели сам Ганджа?!
Братья мои, Иван! Ну, с Новым годом, друзья...
Выпустив из объятий Назруллу, Богдан бросился приветствовать Ганджу. А
Вовгура так и не узнал.
4
После возвращения из плена Богдан прежде всего встретился с казаками в
Терехтемирове. Горько тогда было ему переживать недоверие к нему казаков.
Казачество - это ведь семья! Она крепка своим братским единением. Казаки
любили быть вместе, собирались по всякому поводу, гостили у родственников
и соседей. Особенно когда возвращались из похода. Богдан знал об этом,
привык к таким обычаям еще с детства в Субботове. И он интересовался
походами на море, боями с татарами, особенно с турками.
- Гостили у родителей - будут гостить и у меня! - сказал он в разговоре
с Мелашкой. Об этом казацком единении она много рассказывала ему еще во
Львове. И у него часто собирались гости на праздники, на крестины,
которыми так зачастила Ганна. Круг гостей пока что был ограничен, Субботов
стоял вдали от торных казацких дорог.
Иногда на праздник он приглашал к себе совсем взрослого теперь казака
Мартынка, единственного сына Мелашки. И каждый раз вспоминали Карпа,
сожалея, что нет его с ними. Еще тогда Мелашка похоронила свою
многострадальную мать, а хату и усадьбу ее перепоручила соседям. Карпо
теперь вошел в семью Богдана, как брат, наравне с Мартынком. В этой семье,
где жила и его тетя Мелашка, он чувствовал себя своим. Но непоседливый -
он все рвется в реестр и никак не может пробиться даже с помощью Мартынка.
А с Мартынком всегда вместе его неразлучные друзья-побратимы Филонко
Джеджалий и Иван Богун. Они всегда с удовольствием гостили у Богдана.
Богдан побывал в неволе и очень интересно рассказывал о своем бегстве. Они
завидовали Карпу, который встретился с Богданом в придунайских дебрях,
когда он бежал из плена!
В семье Богдана готовились к встрече Нового года, ждали и Карпа.
Мелашка была теперь матерью не только Мартынку, а всем им, в том числе и
Богдану. Тот с радостью ждал их приезда, советуясь с Мелашкой и Ганной,
как лучше встретить своих побратимов.
А накануне Нового года, в Меланьин день, в полковую канцелярию Богдана
зашел старый чигиринский казак, кузнец Микита. Он до сих пор еще ковал
необходимую для полка мелочь и был своим человеком в доме.
- Сегодня, пан писарь, заезжал ко мне один человек из-за Днепра, рыбак.
Передавал вам поклон от полковника Сулимы Ивана... - запнувшись, тихо
сообщил коваль.
- Иван Сулима, говорите? - взволнованно спросил Богдан.
- Да. Рыбак сказал, что он не один заедет. Возвращаются из-под
Переяслава после поражения коронного гетмана... С ним еще несколько
нереестровых казаков и старшин. Странствуют, скрываются, но обещали
заехать к вам этой ночью как колядники.
- В Чигирин?
- Упаси боже в Чигирин! Очевидно, лубенский казак Мартын и приведет его
в Субботов, как передавал рыбак...
"Лубенский казак Мартын приведет". "Опытный "поводырь"!" - улыбнулся,
вспомнив давнее прошлое.
А в Субботове... гусары из полка! Неужели им так нужен был писарь
именно в ночь под Новый год?.. Не успел он распрощаться с гусарами, как
следом за ними, крадучись, словно с неба упали друзья из Италии! Богдан
так обрадовался Назрулле, что совсем забыл об ожидаемом госте Иване Сулиме
с казацкими старшинами.
У хозяек было что подать на стол. Они ждали колядников. Богдан
позаботился о том, чтобы его дорогие путешественники умылись, привели себя
в порядок. Что они расскажут ему о Максиме? Несчастный воин, большой
друг... Пришлось искать какую-нибудь одежду, чтобы переодеть хотя бы
Назруллу и Ганджу. Это несколько задержало ужин.
Богдан был так занят своими друзьями, что в первый момент удивился,
когда появился дворовый казак и сообщил:
- Казацкие старшины прибыли из Переяслава! Коней их отвели в яр
холодноярского леса.
Казаку показалось, что Богдан испуганно окинул взглядом комнату, где
Ганна и Мелашка просили Ивана Ганджу помочь им поговорить с Назруллой.
Дворовый казак хорошо знал своего хозяина. Богдан, как всегда, тут же и
опомнился, поскольку давно ждал этих гостей.
- Ну вот и хорошо. Слава богу, благополучно проскочили мимо...
королевских надсмотрщиков. Приглашай всех в дом. Сколько их? Пешком или на
конях прибыли?
- Да говорю же - на конях, добрая сотня казаков наберется! Человек
десять сошло с коней. Да и то... с нашими.
- С десяток приехало? А кто эти наши?
- Разве я не сказал? Приезжих человек семь. А вместе с ними наш
Мартынко, Ивась и Филонко...
- Приглашай всех. Скажи - рады... Да я сам... Ганнуся, матушка Мелашка!
Наконец-то приехали...
- Приехали? А как же быть?.. Не спрятать ли этих? Ведь приходится
теперь и нашим людям прятаться. Их и так уже загнали, как зайцев, -
сказала предусмотрительная Мелашка.
Богдан не раздумывал, огонек решимости сверкнул в его глазах.
- Пускай, матушка, остаются. Хотя бы и сам коронный гетман застал их
здесь... Это мои гости! Писарь, думаю, сумеет защитить своих дорогих
гостей. Да и Иван Сулима тут!
Без шапки, раздетый, он рванулся к двери...
Но дверь вдруг раскрылась, словно от ветра, и из сеней донесся говор
людей, в комнату ворвался морозный туман, расстилаясь по дубовому полу.
Моложавый, усатый запорожский полковник, которого теперь трудно было
узнать, на ходу смахнул с русых усов иней и переступил порог.
Раздался звон двух десятков шпор. Следом за ним вошли молодые казаки.
Одни - в жупанах, подпоясанных красными кушаками, с саблями на боку и с
пистолями за поясом, а некоторые и с двумя. Еще в сенях они снимали с
голов смушковые шапки, растрепанные чубы-оселедцы, раскручиваясь,
шевелились, как живые.
Богдан широко развел свои сильные руки. Внутренне никогда не изменявшее
ему чувство подсказало, что этот усатый казак и есть Иван Сулима. Это
чувство теплилось в душе Богдана почти десять лет, поел" их разлуки на
Дунае.
- Ну... - произнесли, словно вздохнули, друзья-побратимы, обнимаясь и
целуясь.
Как всегда, без шапки, словно он где-то прятался, последним вошел Карпо
Полторалиха. Отбросил растрепавшийся чуб-оселедец и первым подошел с
приветствием:
- Обнимайтесь, целуйтесь, панове друзья! Роди, боже, всякую пашницу,
дари счастье дому сему!.. А это не матушка ли Мелашка с коржем да кутьей
на полотенце, как своих родных, казаков встречает?.
И первым разделся, подавая пример другим. Карпо приехал к своим родным
на праздник!
5
Усадив дорогих гостей в красном углу, Богдан сам сел между Назруллой и
Иваном Сулимой.
- Угощайте, хозяйки, дорогих гостей, да... и меня заодно с ними.
Знаешь, Иван, я пьян от счастья и радости! Сколько лет прошло, и каких
лет!.. В хозяйских хлопотах глушу тоску, томлюсь на противной писарской
работе. И жаль мне своей загубленной молодости! Учился, мечтал... А нынче
места себе не нахожу подходящего, настолько выбила меня из житейской колеи
турецкая неволя...
И пил с гостями вино. Казаки повеселели, зашумели. Карпо занимал
разговорами Назруллу и его друзей. Даже мрачный и озабоченный полковник
Сулима становился, как и когда-то, разговорчивым собеседником.
- Воюем, говорю, Богдан, льем попусту человеческую кровь в глупых
стычках, с войсками коронного гетмана. Яцко Острянин разуверился, охладел
в борьбе, а с избранием наказных атаманов неразбериха какая-то получается.
Тьфу ты, прости, господи милосердный, все делается не так, как надо. Да и
оружием своим воспользоваться толком не можем.
- Отбиваемся же! Значит, можем... - подумав, заметил дружески Богдан.
А вспыльчивый Сулима воспринял это как возражение.
- Отбиваемся или только огрызаемся, припрятывая часть вооруженных
казаков. Прячем, точно шило в мешке! Разве так следовало бы отбивать?..
Что же, Богдан, берешь и Назруллу к себе хозяйничать? - вдруг переменил
тему разговора Сулима.
Богдан хорошо понимал своего старого друга. Горячий, как и прежде, хотя
пора бы уже и охладиться. Возле Суды у него есть хутор, семья. А какой
неугомонный, даже в гостях спокойно посидеть не может! Он сдерживает себя,
это видно, избегает говорить о том, ради чего приехал сюда. Разговор
предстоит горячий. "Очевидно, будет уговаривать меня присоединиться к
восстанию!.." - разгадал Богдан намерения друга.
- Может, сначала один на один поговорим? Давно мы не беседовали с
тобой, - тихо сказал хозяин гостю.
Полковник быстро окинул взглядом сидевших за столом друзей. Улыбнулся,
невыразительно кивнул головой.
- Хлопцы, кажется, все свои. А о Назрулле я так... спросил. Он,
очевидно, теперь не захочет хозяйничать... Он воин хороший.
- Настоящий, хороший друг, Иван. Конечно, и воин, покалеченный
каменецкой шляхтой не меньше, чем каждый из нас... Говоришь, огрызаемся?
Мы, право, похожи сейчас на разъяренных псов, которые только огрызаются.
- Разъяренный пес, дорогой Богдан, слепо бросается на своего
обидчика... - снова продолжал Сулима мысль, которая не давала ему покоя.
- Что же, давайте поговорим, друзья мои. Полковник Сулима возмущается
несправедливым отношением польской шляхты к нашему народу, - громко
обратился Богдан к своим гостям.
- К украинским казакам, - прервал его Сулима.
- Казак - это не только ты да сидящие тут за столом. Казаки - это наши
люди, успевшие взять оружие в руки. А кроме них есть еще люди, тоже
способные взяться за оружие. Но есть жены и дети. Это наш народ, который
испытывает на себе гнет. Это вся Украина, мои дорогие гости!.. -
воскликнул Богдан, раскрасневшийся от вина, как и его гости.
- И потому единственный выход: отбиваться от шляхты! - не утерпел
Сулима.
- Лучше уж не отбиваться, а бить! Бить так, чтобы правнуки помнили! -
воскликнул слегка опьяневший Богдан. - Не ради удовольствия киевские
доминиканцы целый час освящали саблю Конецпольского, когда он отправлялся
с войсками усмирять казаков! Он немилосердно будет рубить ею и не пощадит
украинцев.
- Проклятые католики! Уничтожить их надо вместе с их заикой гетманом...
- не удержался совсем молодой старшина Иван Серко.
Богдан до сих пор еще не был знаком с ним. Теперь спохватился и шепотом
спросил у Сулимы:
- Хороший, видать, хлопец, но... горячий. Где ты подобрал его? Рядом с
ним, тот, что распахнул грудь, кажется, тоже будет неплохим запорожским
полковником. Кто они, Иван?
- Тот, что намеревается бить киевских доминиканцев, прозывается Серком.
Смелый и ловкий воин в бою! А рядом с ним... неужели не узнаешь Данька
Нечая? Отец его недавно погиб в боях под Киевом.
- Полковник Олекса? - ужаснулся Богдан.
- Да, он. Не пускали его драться. Но когда услышал, что шляхтич
Заславский бахвалился превратить православные храмы в корчмы, немедленно
бросился на помощь этой молодежи. Там и голову сложил... Ну, а этот сотник
тоже Иван...
- Одних Иванов подбираешь? - до сих пор еще находясь под впечатлением
известия о гибели Нечая, промолвил Богдан. Что-то новое тронуло его душу:
где-то идут бои, гибнут такие люди, а он... субботовскую целину
распахивает.
- Да Иванов же и в святцах порой по сорока на день приходится. Это уже
Иван Нечипорович, - с уважением отрекомендовал Иван Сулима Золотаренко. -
Так и зовем его. У него жена, двое детей. В бой с ляхами идет смело, без
колебаний. В Чернигове примаком пристал, переехав туда с днепровского
хутора, а свою сестру Ганну замуж выдал за полесского казака...
- Золотаренко?! - воскликнул Богдан и посмотрел на сотника, который был
похож на приднепровскую девушку Ганну.
Сотник вскочил со скамьи, услышав свою фамилию. Улыбаясь, протянул
бокал с вином, чтобы чокнуться с Богданом.
- С удовольствием, сотник, с удовольствием! Как ваша сестра поживает? -
спросил Богдан, протягивая свой бокал и подавляя волнение, вызванное
воспоминанием.
- Ганна? Так не вас ли это, Богдан, частенько вспоминает она?
Богдан смутился. Помолчав, он продолжил начатый перед этим разговор:
- Говоришь, казаче, бить надо?
- Бить, пан хозяин. Страшные и коварные люди эти шляхтичи. Это саранча,
налетевшая на наши земли. Только бить... - закончил молодой старшина.
- Но, друзья мои, гости дорогие! Для того чтобы бить, нужно обладать
хорошей силой.
- А разве она у нас слабая? Вон как разбили войска коронного гетмана
под Киевом, - добавил Сулима.
- Слыхали и мы об этой победе под Киевом.
- Да, победили королевские войска, но подписали такое соглашение,
которое ничего не изменило в жизни нашего народа. То же самое, что было и
в прежних соглашениях. Снова ограничили реестр казаков, а украинцы
по-прежнему остались крепостными шляхтичей... - с грустью произнес Богдан
и сел.
Наступила минутная тишина. Богдан и не предполагал, что так растрогает
не только своих гостей, но и себя. Отодвинул бокал с вином в сторону и
вышел из-за стола. Словно хотел освободиться от обязанностей хозяина. Он
уже не слышал, о чем говорили гости. Только басок Ивана Богуна резко
выделялся среди общего гула:
- Тарас Трясило тоже так думает! Заезжал к нам, ночевал на хуторе.
Бить, говорит, и гнать надо их с пашен земли.
- А сам на Сечь бежит... - прервал его Богдан, стоявший посреди
светлицы.
- Куда же деваться казаку зимой? - как оправдание прозвучали слова
Золотаренко.
- Где люди, там должны быть и их вооруженные силы! - впервые за весь
вечер вмешался в разговор Мартынко. И мать, улыбнувшись, одобрительно
посмотрела на сына.
- Эти вооруженные силы, мои друзья, надо еще создать, их слишком мало
для нашей страны. Наливайко потому и погиб, что не заботился о создании
такой силы, уповая только на сочувствие народа. Все сами, своими руками...
А рядом с нами - русская держава, русский народ! И этот народ, как и мы с
вами, православный, является данником королевской шляхты, данником
латинских иезуитов! С кем, как не с русскими, украинцам искать боевого
союза? В союзе с таким народом... это уж не будет мелкой стычкой, друг мой
Иван... Мало у нас еще казаков, мало и оружия, да и обученных воинов
маловато, как и опытных старшин! - горячо произнес Богдан, подойдя к
креслам, на которых сидели молодые казаки. Положил руки на спинку кресла
Золотаренко. - Огня, правда, достаточно и у казаков, как и у их боевых
старшин. А хватит ли пороху до полной победы?..
И отошел, чтобы не встречаться взглядами с друзьями, хотя самому
хотелось посмотреть в этот момент на Ивана Сулиму. Полковник глядел себе
под ноги.
- Москва, Россия! - задумчиво произнес он, словно разговаривая сам с
собой. - Да, не протоптали мы еще дружеских путей к Москве. Неужто годами
надо их утаптывать, покуда они приведут нас к военному союзу с ней?.. А
сейчас давайте хоть поохотимся на эту вооруженную шляхетскую мелюзгу! Надо
отбивать у них оружие, выгонять их из хуторов, пусть не объедают наш
бедный люд.
- Прокладываются пути и к Москве, Иван. Покуда что прокладывает их наш
православный владыка, а следом за ним и полковники дорогу найдут... А ты
советуешь дразнить разъяренных зверей, какими являются для Украины
шляхтичи! - снова заговорил Богдан, словно беседуя только с одним Сулимой.
- Нет, друг мой Иван, я думаю иначе. Я не согласен растрачивать силы
нашего народа, зля наших врагов, точно лютых псов, бесполезными стычками!
- Что же ты предлагаешь? Показывай нам путь, а сам поезжай хоть в
Москву, коль не решаешься идти с нами! - выпалил Сулима, тоже выходя из-за
стола.
- Больно задел ты, Иван, меня тем, что... не решаюсь. Пока я не вижу
просветления на нашем горизонте и не чувствую хотя какой-нибудь поддержки
со стороны Москвы. Занимаюсь писарством, ибо сегодня это самое простое,
что я могу выполнять по своим способностям, дабы оставаться в стане
казаков. Люблю я казацкую семью любовью, привитой мне матерью с детства! И
еще думаю... а не помогла бы нам Дунайская война, которой так бредят
королевские вояки? Эта война не только собьет спесь с высокомерной шляхты,
но и подорвет их военную силу. Ведь помогают же австрийскому цесарю, воюют
со шведами. Об этом следует подумать...
6
В светлицу неожиданно вбежал дворовый казак. Второпях он не закрыл
дверь, и сразу потянуло холодом.
- Пан Богдан, снова жолнеры! Теперь... вместе со своим полковником! Да
и наш полковник с ним, старшины.
Это ошеломило Хмельницкого. Густые брови сошлись у него на переносице,
он замер на месте, впившись глазами в казака. Точно молния, промелькнула
мысль, пришло решение!
- Проси пана полковника за стол вместе с нашими колядниками! - сказал
он на удивление спокойным тоном.
А гости сразу умолкли, словно лишились голоса. Они повскакали из-за
стола. Весть, принесенная дворовым казаком, никого не обрадовала. Даже
Иван Сулима подошел к скамье, где лежала одежда, и наскоро подпоясался
поясом, на котором висела сабля. Проверил, на месте ли пистоли.
- В доме ни к чему пистоли, Иван. Надеть всем сабли! - тихо и властно
посоветовал Богдан.
С крыльца донеслась польская речь. Богдан еще раз окинул взглядом
гостей. И громко засмеялся, чтобы услышали в сенях его неподдельно
веселый, звонкий смех.
- Теперь, хлопцы, за стол! За стол и подымем бокалы с вином! Ну,
затягивайте колядку, друзья мои, как пели когда-то наши отцы:
А в нашего пана горилкы пивжбана,
Горох'яни кныши, а в засиках мыши...
Сию, вию пашныцэю,
Роды, божэ, пшеныцэю!..
- "Нэхай пани казяться, що мыши им злазяться..." - завел Карпо
Полторалиха свою коляду, которую дружно подхватили сидящие за столом.
Богдан обернулся к незваным гостям. Пошел им навстречу, сопровождаемый
дружными голосами:
Горох'яни кныши, а в засиках мыши...
Рядом с Богданом, встречая гостей, стояла хозяйка дома.
- Просим пана полковника! Благодарю за честь, за праздничный визит к
нам! - гостеприимно произнес, когда умолкли колядники. - Покойный отец мой
был очень высокого мнения о королевской шляхте и твердо убежден, что
лучшие представители ее с достойным уважением относятся к праздникам
украинского народа. Вижу, что он не ошибся! Блаженный Лойола, кажется, так
и пишет в своих "Духовных упражнениях": "Ум в жизни ценится значительно
выше, чем самая высокая святость!.." А это, прошу, уважаемый пан воевода,
моя жена Ганна, сестра известного переяславского купца...
Каменецкий каштелян Александр Пясочинский растерялся от такого
неожиданного приема. Какими переливами звенели шпоры у этого писаря
Хмельницкого, а какая у него выправка! Любой мазур позавидовал бы его
стройности. К тому же цитата из Лойолы, произнесенная под аккомпанемент
колядок схизматов! Растерявшийся и ругавший себя за это позднее посещение
полковник терзался еще и тем, что не сможет достойно ответить этому...
чигиринскому писарю! Лойолу он должен был бы знать не хуже всякого
схизматика.
- Пшепрашам, пшепрашам... [простите, простите... (польск.)] - бормотал
полковник, ловя руку хозяйки, протянутую для приветствия, и думая, как ему
быть с рукой такой простой, но красивой хозяйки...
В этот момент, очень кстати, его выручил все тот же чигиринский писарь,
гостеприимно беря полковника под руку, намереваясь усадить его, как гостя,
за стол. За вторую руку его поддерживала хуторская красавица, хозяйка
дома. Воевода вздрогнул от мысли, что ему приходится безропотно
покориться. Неужели он сядет за стол рядом с этой казацкой молодежью, в
походной одежде, при полном боевом снаряжении?.. Вместе с подвыпившими
казаками?
- Дзенькую бардзо, пани хозяйка! Но не с праздничным визитом приехали
мы со старшинами к вам, - показал он рукой на сопровождавших его
командиров.
Богдан отпустил локоть каштеляна, поклонился, давая понять, что готов к
деловому разговору.
- В таком случае, панове, проходите в другую комнату. - И, обращаясь к
своим гостям, сказал: - А вас, друзья, прошу продолжать встречу Нового
года, и, пожалуй, вместо колядок, давайте споем новогоднюю. Воздадим
должное обычаям наших отцов и дедов! Ганнуся, оставайся с гостями.
Уважаемые панове, надеюсь, простят тебя.
- Колядники, ха-ха, - засмеялся Пясочинский, наконец обретя равновесие.
- Пшепрашам бардзо.
Но, перейдя в другую комнату, Пясочинский отказался сесть.
- Разговор, уважаемый пан Хмельницкий, очень краткий и весьма срочный,
- первым произнес чигиринский полковник. - Надеюсь, вы мне разрешите
рассказать о цели нашего неожиданного приезда?
Пясочинский кивнул головой, с нескрываемым интересом оглядывая рабочий
кабинет полкового писаря. В кабинете на стенах висели рушники, турецкий
ковер (недавний подарок наследника крымского хана!) и несколько
оригинальных полотен западных мастеров живописи... Вдруг он вспомнил
дубовые кресла в покоях Острожского, из благородного рода которого
происходит его жена. На столике в углу лежало несколько новых книг в
кожаных переплетах - первые печатные издания острожской и львовской
типографий. Как бы подчеркивая свое внимание к печатному слову, гость с
достоинством потрогал некоторые из книг. Раскрыл одну, перелистал страницы
и, не читая, положил на прежнее место. Отдельно на столе лежала старинная
книга с пестрым узором арабской письменности. Недавнему польскому послу в
Турции Пясочинскому нетрудно было узнать Коран, а рядом латинское издание
"Города Солнца" Кампанеллы.
В углу - икона архистратига Михаила, который в стремительном небесном
полете рассекал огненным мечом клубящиеся облака. Позолоченная рама на
иконе свидетельствовала о глубоком почитании хозяином этого символического
образа.
- Это, уважаемый пан полковник, реликвия нашего рода, телохранитель
моего отца, архистратиг Михаил... Прошу пана присесть, так будет удобнее
вести деловой разговор! - снова настойчиво предложил Богдан.
На этот раз полковник-пацификатор, словно от усталости, упал в удобное,
обитое сафьяном кресло. "Очевидно, с удовольствием читает этот
богопротивный Коран, как и сумбурные пророчества Кампанеллы!.." - подумал
пан Пясочинский.
А в соседней комнате пела и шумела разгулявшаяся молодежь, гости
хозяина. Вдруг зазвучала бандура, и голос слепого кобзаря, заглушив пение
Карпа, словно из-под земли донесся и в эту уютную комнату:
Та, гэй, кобзо моя, дружынонька моя,
Бандуро мальована, прорэчыстая!..
Степенный пан каштелян вздрагивал, сидя в сафьяновом кресле. По улыбке
хозяина понял, что для него появление в доме кобзаря не было неожиданным.
...Гэй, пан! господынэ молодая!
Зажый зиля Хмэля-Хмэльнычэнка:
Та щоб цвив-процвитав,
Над Славутою орлом злитав!..
Но чигиринский полковник и тут пришел на помощь встревоженному
каштеляну:
- Пан каштелян не для прогулки приехал сюда с низовий Днепра, побывав
на Кодацких порогах, возле которых коронный гетман хотел бы построить
самую дальнюю крепость. Речь идет, пан писарь, об объединении казаков в
полки.
- Да пни и так объединены в полки, уважаемые панове! Не понимаю, как
еще надо объединить их? - спросил Богдан, воспользовавшись короткой паузой
чигиринского полковника.
- Не реестры, а воины... воины нужны пану коронному гетману! - не
утерпел Пясочинский. - Сколько вооруженных казаков болтается без дела
возле Днепра. Речь Посполитая обеспокоена. Московский царь снова
подтягивает свои войска к Смоленску. А на Черниговском направлении?!
Королевские войска на Дунае помогают австрийскому цесарю. Его величество
король болеет. Поэтому пан коронный гетман сам решил собрать двадцать
тысяч вооруженных казаков...
- Двадцать тысяч?.. - удивился Богдан, развеселив своего гостя. - Да
их, кажется, не больше шести тысяч в реестре! Остальным, как известно,
предложено сложить оружие, сжечь чайки и разойтись по домам. Очевидно, уже
и разошлись.
- Уважаемый пан писарь, это шутка или хуже?.. - нервничал Пясочинский,
прислушиваясь к голосам за стеной и пению кобзаря. - Речь идет о двадцати
тысячах вооруженных казаков, а не реестровцев! А разошлись ли нереестровые
казаки, уважаемому пану писарю, очевидно, лучше знать, чем мне. Надо
навербовать из них, - подчеркнул он, кивнув на дверь, откуда доносились
звуки бандуры. - Надо навербовать двадцать тысяч отлично вооруженных
воинов.
- Это совсем иное дело, уважаемые паны! - И Богдан пристально посмотрел
в окно, за которым чернела пустота. Он видел, как неудобно было одетому
пану Пясочинскому сидеть в кожаном кресле, держа саблю на поручнях. - Да
разве наберешь их теперь двадцать тысяч? - и кивнул в сторону двери,
вызвав этим еще большее оживление гостя. Тот задвигал саблей, точно
подгонял Богдана.
И Богдан закончил:
- Слыхали мы о том, что большая часть казаков собралась снова
отправиться в морской поход. Народ голодает, ищет казацкого хлеба.
Пясочинский вскочил с кресла, потрогал саблю и, словно ловя Богдана на
слове, с восторгом произнес:
- Правильно мыслите, пан писарь! Собираются на море... А не лучше ли им
отправиться в земли московского царя? Черт с ними, с этими реестровыми
казаками. Пану гетману нужны храбрые воины, которые могли бы отразить
нападение на Смоленск! В разговоре с глазу на глаз так и заявил пан
коронный гетман... Никто, говорит он, не способен так умело и быстро
объединить прекрасных приднепровских воинов, как чигиринский писарь пан
Хмельницкий.
- Он так и сказал? А почему бы не польный гетман пан Казановский?
Наконец, пан Николай Потоцкий?.. - И снова посмотрел в окно.
- И о них говорили, уважаемый пан Хмельницкий. Приднепровским воинам,
или, как они называют себя, казакам, нужен не грозный, как вышеназванные
паны, командир, а молодой, энергичный, хорошо понимающий душу казака
атаман... Именно понимающий душу казака, уважаемый пан Хмельницкий!
Егомость пан Конецпольский, подумав, так и сказал: только молодой
чигиринский писарь, сын подстаросты Богдан Хмельницкий, любимец покойного
Жолкевского! Таким образом, как видите, пан Богдан, с каким уважением
относится к вам коронный гетман.
- Скажу откровенно, не ожидал. Искренне благодарю вас за сообщение!..
Но об этом, как понимаю, уважаемые паны, я лично должен поговорить с
коронным гетманом. И немедля! - словно очнувшись от задумчивости, закончил
Богдан этот деловой разговор. Наконец он понял ситуацию. Не отклоняя их
предложения и не давая согласия, он высказал желание продолжить этот
разговор с коронным гетманом Речи Посполитой и дал понять полковнику, что
их новогодний визит на этом закончен.
Гостеприимный хозяин улыбнулся, прислушиваясь к праздничному шуму
друзей за стеной и к кобзарской думе, и быстро поднялся с кресла.
Орлом сызокрылым над Славутою злитав... -
закончил кобзарь.
7
Была глубокая ночь, когда Богдан вместе с Сулимой вышел из светлицы.
Пусть молодежь отплясывает гопака под бандуру! Он уже обдумал предложение
коронного гетмана. Роман Харченко так и не возвратил ему коня, но Богдан
уже не сердился на него за это. Конь служил казаку в боях с королевскими
войсками.
Богдан посоветовал Сулиме немедленно подобрать самых лучших молодых
казаков и отправиться с ними в далекий военный поход.
- Куда же? Снова на море и на северное побережье Турции? - задумчиво
спрашивал Иван Сулима.
- Куда, куда?.. Разве я знаю, где казак может найти свое счастье. Не
обязательно воевать с турком на его земле. Вон на обоих берегах Дуная до
сих пор война. Разве тебе впервые бывать там! Когда-то ты хвастался
наградой папы римского за то, что подарил ему несколько сот голомозых
пленников.
- Девать их некуда было, - смеясь, оправдывался Сулима.
- Знаю. Воевал бы ты, если бы не задобрил грозных святейших... Теперь у
тебя все-таки есть протекция у самого папы римского! До Вероны протоптал
дорожку с такой тяжелой ношей, как пленники, вот и должен был сделать
этот... дружественный подарок папе, - засмеялся Богдан, подбадривая
Сулиму.
- Может, пригодится когда-нибудь и эта награда.
- Вряд ли, Иван. Папа умер, а новый, Урбан, и своих партизан уничтожает
с помощью наемных войск. Медальон его предшественника не является
свидетельством на право искать в горах Италии повстанцев. Но, независимо
от этого, славянские народы на Балканах стонут не только под ярмом турок,
но и европейских пацификаторов... Не следует, говорю, слепо впутываться в
военные драки. Взять хотя бы, к примеру, грабителей, войска султана на
Балканах. Пускай бы народ Болгарии, да и другие славяне Приморья
почувствовали, что у них есть друзья на Днепре. Надо два-три года
перебиться, собраться с силами...
...И полковник Сулима с двумя тысячами казаков отправился к берегам
Черного моря и за Дунай.
"Ой Дунай, мий Дунай..." - запевал Карпо Полторалиха, а за ним
подтягивали казаки. С песней и вступили казаки Сулимы на согретые южным
солнцем болгарские земли. Здесь даже зимой не надо было заботиться ни о
теплой одежде, ни о теплой хате. Многие казаки не впервые тут. Утаптывали
стежки в горах Македонии и в загребских придунайских лесах. Двухтысячный
отряд казаков поредел еще возле устья Дуная. Несколько сот старших казаков
отделились в Килии, пошли на море. Вместе с ними поплыл и Назрулла сводить
свои счеты с султаном.
Сулима не удерживал их.
- Счастливого пути, - говорил он на прощанье. - Плывите по морю, такая
погода хорошо помогает казаку. А мы обойдем море по славянским землям.
Может, в Царьграде и встретимся. Если раньше нас доберетесь туда,
кланяйтесь голомозым. Скажите, что Иван Сулима придет жениться на первой
одалиске султана!
- Да и о невесте-туркене для Карпа не забудьте напомнить при этом, -
пошутил Полторалиха.
В действительности Сулима не был уверен в том, что не повернет свои
полки к морю где-нибудь в более населенном побережье Болгарии. Но здесь
трудно было бы найти необходимое количество челнов для такой армии
казаков.
8
А на Балканах разгоралась большая война, начатая чехами. Сулима знал,
что эта война продолжается на берегах Дуная уже десять лет.
- Воюют люди и закаляют свою ненависть к панам! - говорил в кругу
друзей Сулима. - Мы тоже не рыбку удить прибыли сюда с Днепра. Турецких
угнетателей хватает и в этих султанских владениях. Славяне будут помогать
только нам, а не туркам...
Турецкие войска, воевавшие на болгарских рубежах султанских владений,
встревожились, узнав, что у них в тылу, чуть ли не у итальянской границы,
появилась армия казаков. К Ивану Сулиме привели турецкого посланца от
софийского беглер-бека, командовавшего турецкими войсками. Отуреченный
славянин, как он сам назвал себя при встрече с казаками, слишком
самонадеянно и довольно воинственно стал выполнять свою миссию.
- Головы снесу этим казацким атаманам! - закричал он в первые минуты
встречи с казаками дозора Карпа Полторалиха. - Забыли о том, что вместе со
своим польским королем данниками султана живете на наших приднепровских
землях? Где ваш атаман?
- Погоди, голубчик, не кричи. Проводим тебя и к атаману! Карпа хотел
перекричать! Как бы свою голову не потерял, пустая макитра... - ответил
Карпо, связывая этого воинственного парламентера.
Сулима велел развязать посланца и вытащить у него изо рта кляп.
- Кто ты? - спросил Сулима по-турецки.
Но когда парламентер заговорил на балканском наречии, он засмеялся:
- Глупого теленка родила твоя мать. Чего бесишься, продажная
басурманская шкура! Повесить бы тебя, чтобы проветрился, как тарань на
солнце. Но иди и передай паше, что Сулима со своими запорожцами сначала в
гости к папе Урбану заглянет. Вот, видишь? - Сулима вытащил из кармана
папский медальон и поднес его к глазам турецкого парламентера. - А
преградите нам путь, будем драться с вами! Родниться же придем в Стамбул!
- Так и передай беглер-беку, макитра... - вставил свое слово
нетерпеливый казак.
Поначалу и в самом деле пытались договориться с софийским беглер-беком.
Ведь им ничего не стоило назвать себя здесь войском ненавистной туркам
Речи Посполитой. Но несколько вооруженных стычек, да и имя казацкого
атамана Сулимы убедили турок, что они имеют дело с вольными запорожскими
казаками, а но с войсками польского короля.
На этом и закончился мирный казацкий поход. Точно вихрем втянуло их в
Балканскую войну, и они стали невольными союзниками итальянцев,
участниками затяжной войны в долине Дуная. Втянувшись в эту войну,
вынуждены были сражаться. Назад теперь не так легко возвращаться, как
беспрепятственно шли они летом почти до итальянской границы!
Вот впереди она, знакомая и Сулиме Италия! Он не забыл своего давнего
рейда по этой земле. Медальон папы Григория всегда носил при себе, как
веское свидетельство участия в Европейской войне.
Более десяти лет назад он тоже воевал на стороне чешского народа.
Австрийский цесарь прибрал Чехию к своим рукам, но кому-то из соседних
государей завидно стало, они выступили "в защиту чехов" и перессорились
между собой...
- Не для нас эта воина, - сказал тогда Максим Кривонос, ища для себя
иных путей в жизни.
"Нашел ли? - промелькнула горькая мысль. - Очевидно, итальянские
солдаты знают, куда ушли лисовчики..." Вспомнил он и о намеке Богдана,
когда они прощались перед этим походом:
- Возможно, где-нибудь встретите и наших лисовчиков! Вам во что бы то
ни стало надо встретиться с итальянскими воинами, расспросить их...
И повел Сулима своих казаков не к морю, как договаривались в Килии, а в
противоположную сторону, на розыски следов Кривоноса.
- Если удастся, постараемся пробиваться без боя, - советовался Сулима с
казаками. - Но если уж турки нагло будут преграждать нам путь к соединению
с итальянцами, не жалеть голомозых!
9
Во время встречи с Пясочинским в канун Нового года Богдан сказал: "Я
должен лично поговорить с коронным гетманом!.."
Тогда же шла речь о немедленной встрече с гетманом, находившимся в
Баре. Но сейчас была не летняя пора, когда в любой момент сел на коня и
поехал, а зима. Богдану не приходится краснеть за то, что не выполнил
своего обещания. Чигиринский полковник и сам вскоре понял, что ехать
Богдану Хмельницкому при таком бездорожье в Бар или в Краков было бы
неоправданным геройством. Кстати, и Пясочинский из-за бездорожья вынужден
был остановиться в Белой Церкви, пережидая метели и гололедицы. Да и стоит
ли Богдану торопиться со встречей с коронным гетманом, чтобы договориться
об участии в казацком походе против московского царя?
Правда, ему надо было встретиться и поговорить с Конецпольским!
Коронный гетман не только управлял войсками, но и направлял
государственную политику Речи Посполитой.
После Нового года никого не удивляло оживление казачества. Реестровым и
нереестровым казакам было о чем подумать и поговорить.
- Кажется, писарь у нас дельный, - говорили чигиринцы, узнав о
разговоре Богдана с комиссаром коронного гетмана. Даже реестровцы стали с
интересом присматриваться к Богдану.
Через Субботов и Чигирин теперь свободно проходили нереестровые казаки,
особенно молодежь. Никто не прятал своего оружия, а, наоборот, во всей
округе увеличился спрос на сабли и пистоли.
Другая новость молнией распространилась по стране... Умер король
Сигизмунд III! На время Речь Посполитая осталась без короля, и казалось,
что орел со скипетром державы в когтистых лапах, символизировавший собой
власть, остался без короны.
- Ну, братья казаки! Теперь-то уже и у нас спросят мужи Варшавы, кого
бы мы желали избрать королем! - передавали чигиринцы слова полковника
Острянина.
Действительно ли сказал это Острянин на Сечи или нет, но молва
распространилась, как эхо в лесу.
- Владислава, очевидно, изберут без нас! Хотя должны бы пригласить и
казаков на елекцию... [избрание короля (польск.)] - вслух рассуждал
Богдан.
Но на сейм казаков не пригласили. И хотя старшины реестровых казаков и
некоторые из провинциальных украинских панков добивались "справедливости",
Польские сенаторы грубо отказали им.
- Не хотите порадовать украинцев! - возмущался Адам Кисель на одном из
заседаний во время королевского безвластия. - Не будет у нас мира с
приднепровцами!
- Вы уж лучше замолчите, пан Кисель! - закричали сенаторы сейма.
А когда украинцы потребовали предоставить им государственные права,
сенаторы только посмеялись над ними. Делегацию реестрового казачества даже
не пустили в Варшаву. Только в Кракове король дал аудиенцию казакам.
Выслушав их жалобы, он торжественно успокоил реестровиков. Король
Владислав был приветлив, но неуступчив. Он снова настаивал на участии
казачества в войне против Москвы...
Богдан чутко прислушивался к разговорам казаков в Чигирине. Он
приглашал к себе кобзарей не только для того, чтобы послушать их думы, но
и расспрашивал, о чем говорят люди на Украине. Кобзари рассказывали и о
походе Сулимы. С Запорожья, по следам этого неугомонного казака, неслись
не только кобзарские песни и думы:
Як злэтив орэл, славный козак Иван Сулима,
На турецькых слидах та на козацькых шляхах...
Поговаривали также и о том, что шляхта угрожает казакам. Богдан
улыбался, выслушивая это, хотя не до смеха было писарю Чигиринского полка
реестровых казаков!
После избрания нового короля шум постепенно утих и все становилось на
свои места. Богдан узнал о том, что турки вдруг снова зашевелились. Может,
султан захотел напомнить новому польскому королю, что Речь Посполитая
является турецким данником?
- Сулима все-таки насолил туркам! Султан подтягивает свои войска к
молдавским границам. Во главе войск поставил софийского беглер-бека
Аббас-пашу. Очевидно, для участия в торжественной коронации Владислава? -
шутил Богдан, разговаривая с чигиринцами.
"Пора проучить варшавских изменников!" - грозился султан, отправляя
войска Аббас-паши на Приднестровье.
Навстречу войскам Аббас-паши отправился из Кракова коронный гетман
Конецпольский. Перед этим он послал гонцов к своим старостам на Украине,
чтобы они ускорили снаряжение казаков.
Софийский беглер-бек Аббас-паша, не успевший задержать в Болгарии
полковника Сулиму с войсками, двинул свою орду на украинские земли вдоль
Днестра. Под угрозой оказался и Каменец. В связи с этим, по приказу
полковника Адамовича, Богдан Хмельницкий выехал с полком чигиринских
казаков в район Каменца.
Чигиринский полковник Адамович не хотел отставать от других реестровых
полковников, которые уже отправили своих казаков под Смоленск, в помощь
молодому королю Владиславу.
Сопровождать же этот сборный полк во главе с Юхимом Бедой полковник
Адамович и поручил Богдану Хмельницкому.
- Вот вам, пан писарь, и представляется удобный случаи поговорить с
коронным гетманом, - сказал полковник.
Казакам, в свою очередь, представилась возможность доказать свою
доблесть на поле боя.
Давно исключенный из реестра каневского полка за глумление над киевским
воеводой во время боя на болоте у Куруковских озер, сотник Беда не очень
огорчался. Хотя из реестра его и исключили, но среди старшин и казаков он
пользовался большим уважением. Сотника считали опытным и смелым
командиром. А для военного похода на Дунай - лучшего не найдешь!
- Не разгневается ли коронный гетман, узнав сотника? Может, не Бедой,
а, скажем, Лихом назвать его?.. - озабоченно говорил чигиринский полковник
Адамович.
- Если понадобится, я сам поговорю с коронным гетманом! - решительно
сказал Богдан, беря под защиту бойкого и сметливого старшину. Фамилию Беде
не пришлось менять.
10
Богдан был писарем Чигиринского полка, а не этого сборного. Но до
самого Каменца фактически вел его как старшой. Да и полком не называли
этот отряд добровольцев, чтобы не пугать шляхтичей присвоением Беде звания
полковника. Каждый казак в отряде знал, что до Каменца старшим у них
является чигиринский писарь Богдан Хмельницкий.
Именно пользуясь этим правом, он и посоветовал Юхиму Беде взять
помощником казака лубенского полка Мартына Пушкаренно.
- Лучшего помощника не найти! - говорил Богдан. К тому же этим он
угождал и полковнику Адамовичу, беря помощником командира не случайного
воина, а своего казака.
Писарем сборного полка Богдан предложил назначить Ивана Богуна. Только
Филона Джеджалия отстояла Лукерия, оставив его, единственного мужчину,
хозяйничать на хуторе.
Богдан снарядил для Ивана лучшего коня на хуторе. Отдал он Ивану и свой
самопал, не пожалев ни пороха, ни пуль. А Лукерия отдала сыну саблю,
принадлежавшую когда-то Наливайко.
- Будешь сечь голомозых, вспоминай о своей матери, Ивасик! -
приговаривала она. Казалось, что она сама взяла бы саблю и пошла воевать с
этими людоловами, которые причинили ей столько горя. Филон не скрывал
зависти, видя, как мать провожает Ивана в первый боевой поход...
По дороге от Чигирина до Днестра казаки узнали, что орда буджацких
татар и передовые отряды мультянцев пересекли реку и стали опустошать
хутора, уводя в неволю людей. Более сильные и ловкие убегали, разнося
тревожную весть по степям и лесным дорогам.
Гетман Конецпольский спешил с войском навстречу врагу, каждый день
посылая гонцов к старостам и полковникам, требуя подкреплений. Гонец и
встретил чигиринцев как первую помощь с Днепра.
- Коронный гетман будет рад! - сказал гонец. - Потому что без казаков,
говорит, тя-яжело до-обиться по-обеды.
Отряд чигиринцев должен был встретиться с гетманом недалеко от Каменца.
И Богдан вспомнил о своем разговоре с Конецпольским в беседке роскошного
сада Потоцких на крутом берегу Днестра. Это было давно, но все-таки
разговор волновал его и теперь.
От доставленного рейтарами "языка" гетман узнал, что летом возле моря
прошел, направляясь в Италию, Сулима с двухтысячным отрядом казаков.
Под Каменцем Конецпольского уже поджидали жолнерские части. Там он
узнал, что первый казацкий полк чигиринцев идет на помощь. Коронный гетман
и не мыслил начинать войну с турками без украинских казаков.
Прибывших казаков коронный гетман встретил с подчеркнутым вниманием,
обещал лично встретиться с чигиринскими казаками, а с молодыми старшинами
любезно поздоровался за руку. Ведь они - цвет храбрых украинских воинов!
Он дольше, чем других, задержал руку Богдана, окидывая взглядом
мужественную фигуру, словно сравнивал его с собой. "Силе и ловкости этого
стройного казацкого старшины, - думал он, - мог бы позавидовать любой
командир польского войска".
- Мне о-остается только восхищаться паном Хме-ельницким! - торжественно
произнес он, похвалив молодых старшин казацкого полка, подобранных
Богданом.
Конецпольский не скрывал своей радости от встречи с Богданом. Он
встретил Богдана как равного себе, как знатного шляхтича, расстроив этим
все планы намеченного Богданом нелицеприятного разговора с гетманом. То,
что Конецпольский нисколько не удивился появлению здесь сотника Беды,
свидетельствовало о том, что гетману крайне необходимы хорошие воины и что
он умеет ценить воинскую доблесть казацких старшин. Ведь он с ними должен
переправиться через Днестр, а это не на охоту! Не зря назначен
беглер-беком в Софию Аббас-паша Эрзерумский. Коронному гетману приходится
заискивать перед казацкими старшинами. Именно тут, на Днестре, ему больше
всего нужны такие старшины, как Беда!
О неприятном инциденте на Куруковском озере гетман даже не вспоминал.
Сейчас ему было не до этого: Аббас-паша следом за ордами татар грозно
продвигался к Днестру. Турецкие отряды Аббас-паши, взбешенные тем, что у
них в тылу проскочили казаки Сулимы, вымещали свою злобу на украинских
людях, живших за Днестром.
11
Отрядам Сулимы приходилось вступать в бой с турками и далеко за
пределами Болгарии, на границе с Италией, в тылу основных враждующих
сторон в Балканской войне. Бои эти были случайные, они возникали
неожиданно, как вихрь, и быстро прекращались. Турки сразу чувствовали, что
имеют дело с казаками. С ними приходилось им сталкиваться и на Дунае, где
воевали лисовчики Стройновского. Казаков Сулимы турки принимали за
действующий отряд австрийского цесаря и немедленно отходили, не
препятствуя их продвижению на запад.
А Сулима с казаками не спешил, словно притормаживал время. Он сохранял
силы. Да и стоило ли растрачивать их здесь?
Кое-кто из молодых старшин спрашивал:
- Зачем нам эти итальянские земли?
- Да не земли нам нужны, - убеждал Сулима других... Но был ли он сам
уверен в том, что это так, трудно сказать. Понимал: медальон папы сделал
бы его союзником итальянских войск, а значит - врагом испанских!
Вооруженные нападения войск австрийского цесаря на придунайские страны
давно уже превратились в большую Европейскую войну. Украинцам нечего было
делать ни с цесарем Австрии, ни со шведским королем, ни с французскими и
испанскими захватчиками, которые зарятся на чешские придунайские земли.
Вот поэтому Сулиму и его казаков беспокоили только турки. Зачем
голомозые лезут в эту драку европейских правителей из-за господства в
Европе?
- Получается, что и дальше продвигаемся только ради казацкого хлеба,
воюя с турками! - роптали старшины и казаки Сулимы.
- Бои, бои... Разве они нужны нам?.. Нам бы только Кривоноса разыскать,
а потом сразу повернули бы к морю. А попробуй найди его в такой заварухе,
- говорил, словно советуясь с самим собой, Сулима.
- Корм коням и харчи казакам всегда нужны. Почему бы и не напасть нам
на голомозых? Такие у них кони! И зачем они прутся на чужие земли? -
поддерживали полковника молодые старшины, которые впервые отправились в
такой далекий поход.
- Верно. Всех до единого казака мы уже посадили на лучших янычарских
коней. Что и говорить... - поддакивали казаки.
- Не один черт, где бить голомозых, пан полковник! - воскликнул
Золотаренко, поддерживая полковника.
Вдруг громкий хохот донесся из-за холма, и тут же показался отряд
казачьей разведки во главе с Карпом Полторалиха. А где Карпо, там всегда
смех и шутки.
Сулима обернулся, ища глазами Карпа. Его нетрудно было узнать по
громкому разговору и обнаженной голове - он даже зимой ходил без шапки.
- Эй, казаче! Не случилось ли что? - спросил издалека.
- Конечно, случилось, пан полковник! - отозвался Карпо, пробиваясь
сквозь толпу казаков. - В этот раз, батько Иван, самого Карпа ведут как на
веревке. Друзья болгары с жалобой или с предупреждением спешат к нам.
Что-то про турков... Подавай им старшого, да и только, словно дозорные за
пазухой его носят.
Только теперь увидели казаки, что Карпо шел в окружении не то
итальянских, не то французских воинов. По их внешнему виду можно было
судить, что они давно не воюют: все безоружные, опустившиеся, заросшие. И
трудно было определить, сколько им лет. Только передний казался моложе
других. Неужели они искали именно их, запорожских казаков?
- Вот вам и наш старшой, панове братушки, - показал Карпо на Сулиму.
- Драги приятелю!.. На драго сердце ми е да гледам това народната сила!
[...
