Иван Ле. Хмельницкий. Книга вторая
страница №3
...м,как маленького.
Мартынко отошел в сторону, чтобы мать могла поздороваться с его
гостями. Ивась тоже подставил конопатую щеку, здороваясь с Мелашкой, как с
родной матерью. Он улыбнулся Мелашке, и высокие гости поняли, кем является
она для этих двух юношей. Здороваясь с другом Мартынка, которого видела
впервые, она обеими руками взяла его за голову, словно собиралась
поцеловать так же, как и своего сына.
- Юрком звать, хлопче? Казаком хочешь стать? А у нас в гостях, кстати,
и атаман со старшинами. Попросите, если его ласка, чтобы взял вас в наше
заднепровское казачество.
- Спасибо, матушка. Собирались колядовать... Да и так будьте здоровы в
доме сем, пусть счастливым будет весь этот год. Если же у вас гости,
матушка, так мы, пожалуй, пойдем в другую светелку. Как по-твоему,
Мартынко?
А к ним уже подошел сам Конашевич, о котором столько им рассказывали в
Лубнах. Остановился, поглаживая свою волнистую бороду.
- Казаки? - спросил он. И посмотрел на юношу, как купец на жеребенка. -
А оружие у вас есть, казаки? Если есть, тогда дай боже вам счастья в
трудовой военной жизни. Люблю и я это дело, еще благочестивым князем
привитое нам, юношам, в Остроге... Как только пригреет весеннее солнышко,
приходите ко мне, казаки. В свой оршак [свита, едущая за государем (укр.)]
старшинский и возьму вас всех четырех, оружие дам. Обязательно вот так все
четверо и приходите ко мне вместе с казаком Мартынком, прошу. Думаю, что
ты, казаче, не возражаешь? - спросил Сагайдачный Мартынка.
- Ежели с Мартынком, так нас больше придет, пан гетман! Не только в
Лубнах хлопцы рвутся казаковать... - заговорил Ивась Богун, выходя вперед
поближе к гетману, словно на танец приглашая.
- Вот это дельный разговор! - обернулся Сагайдачный к сидевшим за
столом полковникам, указывая рукой на молодых казаков. - Так благослови
нас боже выпить чарку во славу юности и праздника!
Самолюбие гетмана было несколько уязвлено тем, что самый
представительный из них казак, сын Мелашки, промолчал и за него ответил
Ивась. Юноши и пришедшие с ними чигиринские казаки сели за столом напротив
Сагайдачного и полковников, заняв всю скамью. Мартынко понял, что,
уклонившись от ответа, задел самолюбие гетмана. Посмотрел на мать, кивнул
головой в ответ на ее молчаливый вопрос.
Мать то ли корила сына за то, что он не ответил на многообещающее
предложение гетмана, то ли велела ему, как хозяину, угощать гостей.
Возможно, этот взгляд таил в себе сговор матери с сыном, а может быть, и
благословлял его на путь казацкой жизни... Мартынко взял сулею и стал
наполнять бокалы, начав с полковника.
Сидя за столом, заставленным вкусными яствами и хорошим вином из
погребов бывшего подстаросты, Сагайдачный все время думал о своем
разговоре с молодыми казаками. Ведь они не воспитывались, как царьградский
пленник, в иезуитской коллегии. Их надо обучить и прибрать к рукам. Дружба
разбитного казака Мартынка с сыном чигиринского подстаросты Богданом,
видимо, не прошла бесследно. Правильно поступил, что без всяких раздумий
обещал принять их в свою свиту. Не только устами, но и устремлениями таких
младенцев, как сегодняшние друзья Мартынка, руководит сам промысел божий!
Получив его приглашение, приглашение старшого реестровых казацких полков,
хлопцы расскажут другим, привлекут десятки, сотни таких же, как и они,
молодцов. Оршак или даже целый полк можно будет создать из таких юных
сторонников, друзей!
Особенно пришелся по душе Сагайдачному красавец Ивась Богун, он,
казалось ему, будет наиболее преданным джурой. Такого не обольстить
лукавым обманщикам. Непременно надо посоветовать хлопцам, чтобы привели с
собой сотню или даже две таких же, как и они, юношей.
- Ну как же, молодец Мартынко: останешься казаковать у Вишневецких или,
может быть, и нам, грешным, можно надеяться? Не пренебрегайте, молодцы,
нашим казацким родом! - подобрев от выпитого вина, все-таки спросил
Сагайдачный, причисляя и себя к "нашему казацкому роду".
Умудренный уже житейским опытом и хорошо зная горячность своих младших
друзей, Мартынко поспешил ответить полковнику за всех:
- Весна, пан гетман, еще далеко. Говорю, гетман, потому, что полковники
и среди нас найдутся... Пока что еще только рождественские праздники
провожаем крещенской кутьей. Все мы казаки пана Вишневецкого, и больше
того... казаки украинского народа, как говорит мама. Куда народ, туда и
мы.
- Ясно, куда народ, туда и мы! А воевать под началом такого пана
полковника каждый согласится. Верно, Мартынко? - вмешался и Филонко
Джеджалий, словно настраивая и свой, прорезывающийся басок. Ивась даже
покраснел за него, смутился, как девушка, для бодрости подтолкнув его
локтем.
Знакомое чувство воина зашевелилось в душе Сагайдачного. Знакомое и
такое близкое свое, норой и горькое, прошлое. Так же договаривался он и с
Марконетом о службе у французов!.. Именно на такую молодежь, как эта, ему
и следует опираться. Молодежь бросается в реку, не ища броду. Э-хе-хе...
Но он еще не все растерял в этой погоне за проклятым королевским бубликом,
за государственным признанием!..
Утром Сагайдачный отправлялся в дальний путь на Киев как почетный гость
чигиринских казаков. В окружении казаков и сопровождавших его старшин ехал
он до монастыря святой Матрены, спрятавшегося в лесистых буераках. Святая
Матрена! Не в честь ли хозяйки-вдовы сооружена эта обитель?
Остановил коня, повернул его в сторону храма, снял шапку и
перекрестился. Он остался доволен собой! Вся его свита, даже
хозяева-казаки, поддержали показную набожность прославленного полковника.
Еще не все потеряно! Если не Мартынка, самозабвенно влюбленного в
иезуита Богдана Хмельницкого, так его скромных друзей он твердо решил
взять в свою гетманскую свиту. Не с большим рвением восприняли они его
предложение, но и не отказались. Утром он узнал от дворовой девушки, что
Мартынка считают братом храброго сына Хмельницкой. Надо и ему, Петру
Сагайдачному, непременно привлечь на свою сторону этого молодого казака!..
16
До сих пор молодому Осману редко позволяли заниматься важными
государственными делами. Он довольствовался безграничной свободой, а
вместе с ней и властью, проявляя ее на конских ристалищах и в гареме. Вот
уже пятый год гордостью гарема была первая султанша из гяурок, красивая
невольница, торжественно подаренная султану Мухамедом Гиреем и всесильным
беем - Зобаром Сохе. В диване обходились без молодого Османа. Его мать
зорко следила за управлением государством знатными беями, порой, может,
подобно затянутому тучами солнцу, туманно и не всегда мудро определяла
политику своей страны.
Военное совещание в диване собирались провести, как обычно, без участия
молодого Османа. Бей порой даже из добрых побуждений старались лишний раз
не беспокоить молодого султана. А ведь опять готовились к войне с Речью
Посполитой! Всем было известно, что султан твердо решил возглавить этот
поход.
Мать предупредила Османа о созыве военного совещания в диване.
Предупредила, как родная мать. До сих пор и она играла не последнюю роль в
определении политики государства. Она не только управляла во дворце, в
гареме, но и решала сложные государственные и семейные дела. Мах-Пейкер
проводила совещания в диване, порой без яшмака, с открытым лицом, как
настоящая властительница. Жестокая женщина не щадила даже детей покойного
султана...
- Осман уже совершеннолетний, вполне созревший султан! - заявила она в
диване. - Уже в третий раз женится, а от бывшей гяурки-монахини, теперь
пресветлой любимой султаном правоверной султанши, ждем второго ребенка...
- говорила она государственным деятелям, горячо доказывая, что именно он,
ее Осман, должен стать во главе турецких войск, выступая против Ляхистана.
- Но это небезопасно для султана, великая матушка, пусть всегда сияет
благословенное лицо нашей луны, - льстиво уговаривал султаншу Али-бей. -
Молодой, неопытный в военном деле султан, надежда правоверных, нужен
здесь, в сердце страны Истамбуле. Войска может повести новый визирь
Гусейн-паша. Да благословит аллах его ноги!
Мать султана настаивала на своем, стараясь как можно скорее вывести из
серальских пеленок своего сына, настоящего наследника прославленной
династии Сулеймана Пышного! За спиной Османа стоит, наступая ему на пятки,
второй сын покойного султана, Мухамед...
Высокомерно вела себя турецкая знать, пьянела от безраздельной власти
над страной. И вот он, Осман, - "...да благословит его аллах, как своего
прямого наследника!.." - вдруг так неожиданно взбунтовался, добиваясь
власти, единоличного управления государством. Возглавить поход против
польских войск - это значит взять в свои руки вооруженные силы
государства. Как султан, он возглавит и верховную власть над войсками
правоверных! Он и никто иной должен вести войска против неверных ляхов!..
- Европа сейчас угрожает величию султана, - грозно изрекла Мах-Пейкер,
забывая о яшмаке. - Французы намереваются объединить всю Европу в этом
богопротивном крестовом походе против нас. Ва кюллю ль-кьяфырина омматон
вахидатон! [Все неверные гяуры - это единое религиозное общество!
(турецк.)] - говорит наша благословенная мудрость. Король Ляхистана -
главное лицо в этой войне против нас! Так кто же, как не сам султан,
наследник Сулеймана, должен стать судьей обнаглевших неверных?!
Диван бессилен был погасить пыл честолюбивой матери-султанши. Сам
Осман, по ее воле, присутствовал на этом ответственном совете дивана!
Турецкие войска, отдохнувшие после персидской кампании, теперь поведет
самоуверенный, как и его мать, хвастливо-воинственный Осман II. В диване,
на этом решающем совете, он выступал впервые. Бей услышали хвастливую и
полную угроз речь своего султана. Решительная султанша, привыкшая не
считаться с мнением дивана, зажгла сына своими честолюбивыми замыслами.
Именно это и подчеркивал Осман в своей тронной речи, угрожая всем
непокорным...
Под бравурный бой барабанов, уверенный в легкой, посылаемой самим
аллахом победе, Истамбул заговорил о властном и грозном выступлении
молодого султана в диване. Одобрительно встретили эту весть воины
янычарских полков, одетые, по приказу молодого султана, в новую
европейскую гвардейскую форму и вооруженные не только луками, но частично
и европейскими позолоченными самопалами, главным образом в отрядах,
сопровождавших султана. От прежней формы остались только тяжелые
шапки-малахаи с длинными шлыками, как символ султанского могущества.
Именно в это время и встретился с матерью султана главный надсмотрщик
гаремов Кызляр-ага Сулейман. У него тоже есть свои взгляды и замыслы.
Никто, кроме старой султанши, не поможет ему в этом.
- Хочу предостеречь, уважаемая надежда наша земная, - сказал с рабской
покорностью Сулейман Мах-Пейкер.
- О чем? - так же властно, как и в диване, но настороженно спросила
султанша.
А Сулейман умел найти ключ к этой правоверной душе. Он, конечно,
понимает мать-султаншу! Поэтому предостерегает ее о том, как бы после
отъезда молодого Османа из Истамбула, после такой угодной аллаху борьбы в
диване, не остались во дворце враги, что может привести к нежелательным
для него последствиям. И не только на поле брани, а именно на троне...
Ведь в Истамбуле остается его младший брат Мухамед, только что
возвратившийся из путешествия к египетским пирамидам. Он будет жить вместе
с матерью возле Босфора, в новом дворце, подаренном покойным султаном
любимой жене, матери Мухамеда. Не ее ли, как старшая, справедливо поучала
Мах-Пейкер... Мухамед, родной брат султана, несмотря на свою молодость,
объездил много стран, его обучают лучшие учителя, отуреченные греки и
венецианцы...
Эти слова, точно стрелы молнии, пронзили сердце вдовы-султанши. Задели
они и легко уязвимое самолюбие молодого султана. Какой же он глава
государства, если у себя под носом разрешает воспитывать злейшего врага,
посягающего на его султанский престол! Ведь Мухамед может взбунтоваться,
добиваясь власти еще при его жизни!..
- Немедленно убрать его, как бунтовщика! - лаконично повелел Осман,
единственный властелин живых и мертвых на мусульманской земле. Он даже не
дослушал до конца этой фатальной для Мухамеда клеветы Кызляра-аги.
17
- Казнь над братом султана может быть совершена только после фетвы
[приговор (арабск.)], вынесенной главным муфтием... - нашептывал Сулейман,
снова вызванный к султанше Мах-Пейкер.
Страшное дело эти незыблемые законы веры, традиций и
престолонаследования...
Фетву мог выносить только главный судья государства, муфтий Езаад. А он
был не только непримиримым противником похода Османа, но и отдавал личное
предпочтение Мухамеду. И муфтий категорически отказался вынести приговор!
Тогда Мах-Пейкер, используя влияние и связи, обратилась к своему
стороннику - муфтию Румелийскому кади. Мало ли она совершила полезного для
себя в союзе с ним, и не он ли, чуть ли не единственный из военных
духовников Анатолии, знает о греховной связи пожилой султанши с неверными
пленниками, даже и правоверным Ахмет-беем?
Кадиаскер был удостоен властительницей высоких наград и недавно получил
от нее подарок: султанша подарила ему пленного Богдана, когда узнала о
том, что этот убийца Ахмета давно уже стал мусульманином. Одаряла она его
тоже не без тайного умысла. Покорный кади в благодарность за великие
милости могущественной может закрыть глаза на слабости стареющей женщины,
легко поддающейся искушениям прародительницы Евы...
Кади согласился утвердить смертный приговор брату султана Мухамеду.
...Казнь совершалась не на большой площади, как обычно, в присутствии
правоверных, а ночью, без огласки. Богдан, как домашний слуга кадиаскера,
должен был сопровождать своего господина на эту казнь.
Это не радовало Богдана. Но это давало ему относительную свободу. В
течение почти двух лет изо дня в день, по пять раз, от восхода до захода
солнца, он читал молитву кади, завоевывая доверие бея-духовника. Это
усыпляло бдительность почитаемого в стране кадиаскера. Иногда Богдан
выходил за калитку двора и без надсмотрщиков духовника и янычар. Поначалу
он ежедневно любовался морем и прибоем с балкона первого этажа дворца
кади. Слева возвышалась знаменитая Девичья башня, за ней во мглистой дымке
морского залива вырисовывалась башня Скутари, окруженная высокими
кипарисовыми рощами.
Скутари! Патриарх Кирилл Лукарис советует начинать именно оттуда. Кому
придет в голову поинтересоваться, почему молодой мулла известного кади
посещает Скутари? Разве не хочется и ему отдохнуть в роскошном уголке
стамбульских вельмож?..
Вот так, замечтавшись, и приехал он с кади на удаленную от центра
города площадь Сары-ер. Очевидно, когда-то здесь была только пустынная,
желтая земля, захваченная купцами. Со временем тут возник отдаленный,
малонаселенный район города. Давно начатое строительство новой мечети
Ени-Джами, казалось, предвещало лучшее время, когда прекратятся страшные
убийства из-за наследования султанского престола.
Площадь была оцеплена отрядом янычар. За плотным кольцом янычар
шатались какие-то люди. Проснулись старики, разбуженные приготовлением к
казни. Им уже все известно! Негодуют или равнодушно регистрируют это
событие, которым завершается подготовка к большой войне с поляками. Им не
раз приходилось быть свидетелями подобных убийств.
Сколько войск прошло уже через эту площадь, в сторону Кыркларели! А
сколько воинов еще готовится и каждый день уходит из города в том же
направлении. Что значит убийство, пускай даже и брата султана, в сравнении
с погибшими на войне правоверными.
Кыркларели находится на границе со славянской страной, на так
называемой земле неверных. Кто бы они ни были - болгары или сербы - они
свои! За этим городом, в сорока милях, жизнью, а не смертью полна их
славянская земля!..
Мрачный, молчаливый рассвет. Посреди площади, прямо на земле, устлано
коврами священное место казни. Даже преступная казнь совершается здесь в
священных местах!
Богдан оглянулся, ища глазами свежесрубленную колоду и возле нее палача
в красной мантии. Как тогда на львовской площади.
Вздрогнул от неожиданно нахлынувших воспоминаний. Обтесанная колода и
откормленный палач. Толпа людей и солнце, прячущееся за весенние облака.
Печальные воспоминания о родной земле. Но кровь казненных, и не всегда
справедливо казненных, впитается в землю так же, как и здесь. Будет ли
здесь пролита кровь? В полумраке виднеются разостланные на земле дорогие
ковры мусульманского Востока. Казалось, что они уже залиты кровью.
Посмотрел на янычар, плотным кольцом окруживших площадь, и у него,
казалось, застонала душа от унижения человеческого достоинства. Сейчас и
думать нечего о помощи обреченному, как это было во Львове. Тут надо обо
всем забыть, готовясь к побегу из этой ужасной страны...
Кадиаскер остановился, воровато, со страхом огляделся вокруг. В
сопровождении неусыпной свиты янычар к месту казни направлялся молодой
султан Осман II, облаченный в рыцарские доспехи. Почти рядом с ним вели
его младшего брата Мухамеда, такого же роста, как и султан.
Вначале Богдан пытался сравнить двух братьев. Да стоит ли... сравнивать
Мухамеда с этим жестоким человеком, грязным подобием зверя! Нет,
несчастного красавца Мухамеда даже нельзя сравнивать с этим закованным в,
железные доспехи палачом...
Мухамед шел в легкой богатой одежде, с непокрытой, побритой головой.
Ступив на ковры смерти, младший брат султана резко остановился, испуганно
и растерянно огляделся, встретившись глазами с братом, в руках которого
находилась его юная жизнь.
Упал на колени перед могущественным братом, зарыдал, торопливо моля
Османа, а не аллаха, не губить его:
- Я не хочу быть султаном, мой могущественный брат! Алла-гу-ак-бар,
умоляю тебя именем нашего отца...
Но Осман грозно посмотрел на стражу и рукой, закованной в железо,
повелительно указал на ковры и отошел в сторону. Стража схватила
несчастного, стоявшего на коленях на коврах, и поставила его на ноги.
Кадиаскер быстро подошел к обреченному и стал рядом с ним. Вытащил
из-под полы пергамент, властно передал его мулле Хмельницкому, чтобы тот
громко прочел. Руки у Богдана то немели, то начинали предательски дрожать.
Два факела освещали с боков этот пергамент со смертным приговором. Он сам
писал его под диктовку кади. Несколько раз перечитывал дома, чтобы не
сбиться при оглашении на площади. При таком фантасмагорическом свете все
знакомые ему слова фетвы казались живыми. За каждым словом стояла тень
страшной действительности, которая вот-вот поглотит и Богдана с его весьма
рискованными связями с царьградским патриархом, самым хитрым и мудрым его
советчиком здесь и, может быть, спасителем...
Эти опасные мысли одолевали Богдана именно сейчас, когда он читал
смертный приговор молодому и одаренному юноше - наследнику султанского
престола! И вот последние слова приговора переплетаются с вихрем таких же
страшных мыслей о посеянной патриархом в его душе надежде. Принесут ли они
плоды?.. А в приговоре сыну султана приходится читать: "...подлежит
смертной казни за готовящуюся измену и возможное нападение на султана,
земного брата аллаха..." - чуть слышно закончил по памяти, потому что
глаза были ослеплены слезами непонятного ему бессилия. Словно себе читал
он приговор за дерзкие помыслы о побеге, к которому он тщательно готовился
в последние месяцы своей подневольной жизни.
И, передав кади пергамент, отвернулся. Не видел, что происходило на
коврах позора. Но все слышал. Страшные проклятия брата султана, казалось,
вызывали стон даже у окружавших его янычар. Будто эти проклятия спасут
несчастному жизнь!
- Нет, ты не брат аллаху, Осман! Ты хочешь пролить братскую кровь на
эти ковры, которые были свидетелями славных побед Баязеда... Пусть же эта
твоя первая кровавая победа братоубийства покроет тебя позором! Нет, аллах
не допустит, чтобы ты господствовал над народом правоверных...
- Кончайте!.. - истерически воскликнул Осман, хватаясь за саблю.
Мухамед больше не произнес ни слова. Сквозь шум и крики, поднятые
янычарами до команде старшин, Богдан услышал страшные, нечеловеческие
хрипы умирающего. А потом все утихло...
Чтобы не проливать священную султанскую кровь на землю, Мухамеда
задушили волосяным арканом. Когда умирающий издал последний стон,
кадиаскер повернулся и ушел прочь, пробиваясь сквозь толпу придворных и
янычар. Следом за ним пошел и Богдан.
Он почувствовал, что стоял на краю пропасти, в которую его снова чуть
было не толкнула судьба... Но... толкнет! В душе пустота или злость на
всех окружающих и на свою горькую судьбу.
18
Богдан подумал, что бессмысленно было бы класть свою голову рядом с
головой несчастного брата султана. Он должен торопиться. Ведь твой
господин, верховный дамулла и военный судья, словно бежит от этого
символического эшафота, покрытого багряными коврами Баязеда. Страшное
преступление совершили безмолвные, а может, совсем немые телохранители
султана...
Пробившись сквозь ряды янычар, кади обернулся к Богдану и повелительным
тоном сказал:
- Иди домой и жди меня, читая молитвы по убиенному!
Повернулся и направился к своей военной свите, ожидавшей его на улице.
Богдан словно окаменел. Конечно, он должен уйти отсюда. Но продолжал
стоять, точно придорожный столб, провожая своего господина растерянными
глазами, в которых, может быть, зарождались искры гнева. Позади него до
сих пор слышался приглушенный крик. А впереди шагала гвардия,
сопровождавшая властелина страны. Удалялся торжественный султанский
катафалк - карета с телом Мухамеда. Следом за ним поехал и кадиаскер,
властелин его, Богдановой, жизни. "Иди домой и жди меня, читая молитвы..."
- Алла... акбар, - послышалось совсем близко за спиной... Это его
окликают. Ведь он условился со своими... сообщниками, что именно словами
азана они будут обращаться к нему. Здесь принято так приветствовать друг
друга, и потому никто не обратит внимания.
Не торопясь, чтобы не выдать себя, обернулся. Уже в который раз
встречался Богдан на берегу Адриатики с этим древним дервишем Джузеппе
Битонто, через него поддерживал связь с Фатих-хоне, ныне третьей женой
Османа. Но иногда старый дервиш приносил ему вести и от святейшего
патриарха царьградского...
- Еще вечером искал встречи с тобой, брат-сынок. Такая радость...
выследил, когда ты остался один и без надзора.
- Аллах видит, что я рад этой встрече, мой падре Джузеппе, -
встревоженно бросился к рукам старца, делая вид, что лобзает их.
Но Битонто отстранил его от себя, что-то пробормотал. И вдруг с
радостью срывается с его уст имя:
- Назрулла-дир, бай-ока!..
- Назрулла-дир, бай-ока! - повторяет весело Богдан, поднимая свою
голову с груди Битонто. И встречается взглядом со своим бывшим
пленником-братом!
Позабыв всякую осторожность, бросился к нему, как к самому близкому
человеку, обнимая его в предрассветной мгле. Даже не обратил внимания на
молодого аскера-янычара, который стоял в стороне, словно ожидая, что и его
сейчас начнут целовать. Аскер был одет так же, как и Назрулла.
Можно ли выразить словами бурю чувств, нахлынувших так неожиданно, что
даже дух захватило.
Все его надежды на побег из неволи были связаны с именем Назруллы...
Сзади толкнул его в плечо сгорбленный Джузеппе Битонто. Толкнул не
случайно, это сразу почувствовал Богдан и тотчас опомнился. Очевидно,
снова о чем-то предостерегает. Ведь аскер продолжает неподвижно стоять. Но
мулла Хмельницкий был освобожден своим господином от надзора, как
зарекомендовавший себя истый правоверный. Его господин кадиаскер должен
уехать на несколько дней в Брусу, в Эшиль Брусу - бывшую первую столицу
Османского государства, где в склепах-усыпальницах покоятся многие султаны
и члены их семей. Там торжественно должны похоронить-убиенного Мухамеда.
Кадиаскер обязан лично подтвердить султану и его матери, что Мухамед
похоронен...
Богдан поэтому свободен не только в данный момент, но и в течение
ближайших трех-четырех дней.
- Уважаемый брат-сын! Наконец я получил весточку от патриарха Кирилла и
его верных посланцев. Наступило подходящее время для того, чтобы рискнуть
совершить побег. Святейший ждет прибытия казачьих чаек к берегам Босфора!
Несколько дней, начиная с сегодняшнего, в Кыркларели вас троих, с братом
Назруллой и вот с этим аскером-албанцем, будет ждать болгарин, тоже аскер
- воин султана. Вместе с ними вы должны бежать навстречу казакам! Немало
отуреченных братьев-славян бегут, не желая участвовать в войне против
славян. Побег хорошо подготовлен служителями патриарха. Для тебя тоже
принесли одежду и оружие аскера. Из Кыркларели - на море, а там уже...
волны да ветер будут союзниками вашей молодости, будут вашими глазами и
разумом в поисках путей для свободы и встречи со своими!.
Давно уже умолк Битонто, принесший такую желанную весть. На дворе
совсем рассвело, опустела площадь казни. А Богдан стоял, как околдованный,
держа руку Назруллы, и чуть слышно шевелил губами:
- Не забыл, не обманул святейший Кирилл Лукарис! Им обманывать грешно.
Не забыл!..
19
В Киеве, на Подоле, отправлявшиеся в дальнюю дорогу послы прощались с
казаками и киевлянами. Зима из последних сил боролась с оттепелью, по
утрам еще держались заморозки. Но все же чувствовалось теплое дуновение
весны!
- Нет, не выдумывай, полковник, - в последний раз советовал тоном
приказа Петр Сагайдачный, - поедем в тарантасе. Дорога дальняя, владыку в
седло уже не посадишь!
Полковник Яцко пожал плечами и, посмотрев на оседланных казаками коней,
махнул рукой:
- По мне, хоть и на волах, запряженных в ярма. По-моему, пускай владыка
в своем пастырском тарантасе тащится, а нам следовало бы сопровождать его,
как подобает казакам. Ведь казаки мы еще, да и едем по своим делам. Весна
вон как наседает!
- Сопровождать будут молодые. А пану Яцку надо ехать вместе с владыкой,
в его закрытой карете. Я тоже поеду в коляске с паном Дорошенко... А кони
не спеша будут идти следом за нами.
По приказу Конашевича пришлось отказаться от привычного способа
передвижения, от езды в седле. Да сейчас они и не думали о казацкой чести,
направляясь с таким посольством. К сердцу Речи Посполитой казаки еще
протягивают, к сожалению, просящие руки.
- Ну какие мы казацкие послы, мать родная? - до сих пор еще не мог
успокоиться полковник Яцко. - Приедем в Варшаву, точно купцы, в
разрисованных, как пасхальное яичко, каретах.
С посольством отправлялся и давно известный казакам священнослужитель
Езекиил Курцевич-Булыга, как игумен православной епархии. Новоявленный
владыка, в противоположность другому попу Курцевичу - Йосафату, всегда
помогал казакам и украинскому народу. Казаки уважали его и доверяли ему,
как своему полковнику.
Бывший терехтемировский настоятель прихода, теперь святитель целого
епископата, улыбался, слушая неунимавшегося полковника. Разводил руками,
но не оспаривал распоряжений старшего в посольстве Петра Сагайдачного.
Сколько вместе с ним, как говорится, хлеба-соли съедено!
Набожно благословил молодых казаков из оршака Сагайдачного: Станислава
Кричевского и совсем юного, похожего на девушку Юрка Лысенко. Пылкий юноша
нагнал полковника еще по дороге из Чигирина. Не послушался Юрко совета
Мартынка и предостережений Мелашки. С юношеской непосредственностью он
поверил Сагайдачному, прельстившись... казацким хлебом и славой.
Езекиил Курцевич добродушно улыбался, наблюдая, как смело ведет себя
молодежь в кругу духовенства. А на замечание Яцка ответил:
- Казак в посольстве, да еще и к самому королю, уже не казак, пан Яцко,
а только посол. Или, может, вам неизвестно, полковник, что Сигизмунд
исключительно, если можно так выразиться, "расположен" к вашему
казачеству?
И тут же рассмеялся, подчеркивая этим, что он согласен с полковником
Яцком, чем окончательно покорил его. Владыка приподнял полы рясы, влезая в
карету и садясь на покрытое ковром сиденье. Следом за ним юркнул в карету
и полковник Яцко Острянин.
Слова святителя развеселили Сагайдачного. Улыбнулся также и Дорошенко.
"Расположение" Сигизмунда было хорошо известно казакам. Он грозился до
последнего человека "истребить это бунтарское казацкое племя!". Но ведь он
король: мысли и дела королей подсудны только богу! Сагайдачный даже
оглянулся: какой бы иконе поклониться и перекреститься, подумав об этом?
Взглянул на свою свиту послов, по-хозяйски поторопил машталеров и, вместо
владыки, сам благословил их в путь. И, садясь в карету, больше для
собственного успокоения, откликнулся на остроту Курцевича:
- Что верно, то верно. До сих пор еще не умудрил господь нашего короля
расположением к православному пароду. Но эта торжественная поездка, -
воскликнул он, выглянув из кареты, - будет зачтена нам как христианский
подвиг! К тому же подвиг полезен не только нам, но и нашим боевым коням.
Не гнать же их в такую даль, да еще по трое подменных коней на каждого!
Яцко услышал эти слова, когда садился в карету вместе с
Курцевичем-Булыгой, давним сторонником казацкой веры и острой политической
борьбы за нее с униатами и королем. Это в какой-то степени облегчало Яцку
длительное путешествие в одной карете с духовником. Было о чем
побеседовать с батюшкой, воспитанником Падуанского университета. Даже
можно и посоветоваться с ним о казацком посольстве. Сейчас развертываются
такие дела, такие бурные события в стране, которыми, кроме религиозных,
придется заниматься ему и с епископской кафедры.
Они ехали в крытой карете только вдвоем. В окна было видно, как оживала
согретая весенним солнышком природа. Но не будешь же все время говорить об
этом, а о делах военных, о состоявшемся Круге в Сухой Дубраве еще до
выезда из Киева все уже было переговорено. Отец Езекиил охотно поддерживал
разговор, который начинал полковник. Яцку уже надоела эта добродетельная
беседа с батюшкой о киевских бубличницах или о подготовке короля к новой
войне с турками, на которую так вдохновенно благословил ксендз Оборницкий,
королевский посол, привезший казакам деньги за их службу.
И они стали делиться впечатлениями о двух молодых казаках, взятых
Сагайдачным в свою свиту из недавнего пополнения оршака. О Стасе
Кричевском, кроме как о его завидной молодости, и сказать было нечего. Но
с восхищением говорили о самом молодом джуре полковника, Юрке Лысенко.
Каким-то угрюмым казался он со своими всегда нахмуренными бровями и словно
враждебным молчанием. Конашевич не нахвалится ловким, сообразительным
казаком, исполнявшим самые сложные его поручения.
- Пан Петр привлекает к себе молодежь, чтобы всегда иметь под рукой
надежных людей, - вслух высказал Яцко свое мнение.
Владыка тут же добавил:
- Сказывают, будто бы молодой джура и своего старшего друга, с которым
воспитывался в Лубнах у Вишневецкого, оставил. А хорошего казака вырастили
монахи Мгарского монастыря! - И вздохнул.
- Знал я и его знаменитого отца, - если владыка помнит Пушкаря. Весь в
отца пошел молодой Мартынко...
- А как же, знаю, хорошо знаю казака Пушкаря. Действительно, отличным
бы полковником стал. И думаю, не пошел бы в кумовья к нашему пану Петру,
как и его сын к нему в джуры! Такого бы следовало уважать умному пану
Петру.
- О чем вы, батюшка?
Священник пристально посмотрел на полковника, их глаза встретились. И
он тут же отвернулся, засмеявшись. Посмотрел в боковое окошко. Яцку
нетрудно было понять, почему так развеселился владыка. Слишком недоверчиво
относилось вольное казачество к шляхтичу из-под Самбора Петру
Сагайдачному. Чрезмерное тяготение воспитанника острожской коллегии к
королю, к его придворным еще в молодости не нравилось свободолюбивому
казаку Острянину. Может быть, кому-нибудь, как, например, старому
завистливому Дорошенко, успехи Конашевича портили настроение, мешали
видеть в нем человека. Сагайдачный не шел, а летел, точно мотылек, на
заманчивый огонек славы, слепо веря доброжелательно относящемуся к нему
королю. Это и помогло ему стать гетманом...
- И погиб Пушкарь, обманутый хитрыми есаулами дипломата-воина
Сагайдачного, - продолжал полковник, сам отвечая на свой вопрос.
- Не сам же Сагайдачный учинил эту расправу? - пытался Курцевич-Булыга
смягчить тяжкое обвинение, брошенное Острянином.
- Очевидно, нет, уважаемый батюшка, - согласился несколько ободренный
такой поддержкой Яцко. - Кто-нибудь еще в те времена не мог бы больше и
искреннее послужить нашему делу единения с русскими братьями.
- Да как-то союзничали, пан полковник! Слыхали, на совете старшин в
Дубраве Петр Одинец докладывал? Вернулся послом от пана Петра к
московскому царю.
- Посольства бывают более ладные...
- Не ладное посольство, говорите? Пускай уже потомки судят о важности и
своевременности такого посольства именно от пана Сагайдачного. Не послал
бы он, так послали бы запорожцы от Бородавки!.. Да и московскому царю, пан
Яцко, не мне бы об этом говорить... за молитвами, как порой и нашему
Конашевичу, некогда заниматься государственными делами. Царь же сам не
принял посольства Одинца, а послал его к дьякам.
- Молитвы царя здесь, батюшка, ни при чем, лишняя спица в колеснице,
как говорят посполитые.
И снова Булыга дружелюбно посмотрел на своего собеседника.
- Лишнюю спицу рачительный хозяин оставляет про запас... Не принял
московский царь наших послов, пренебрег сыновней рукой помощи. Так было,
полковник!
- Не знаю, уважаемый батюшка, что там было, а что приврали. И вам не
следовало бы слишком переоценивать посольство Одинца, - уже с жаром
возразил полковник. - Неизвестно, как бы и мы с вами поступили, будучи на
месте царя державы, которую по наказу Сагайдачного не раз казаки разоряли,
жгли и грабили. А теперь он, как равный к равному и послов, знаете,
посылает... Да не нужно и на троне сидеть, чтобы раскусить своего
недавнего противника, который ломится в закрытую дверь! Вон и сейчас...
пан Петр не менее ревностный слуга польского короля!
- Погодите, полковник Яцко. Не мы ли с вами вместе с Сагайдачным едем с
посольством к королю?.. Что-то вы не посольским языком заговорили. Теперь
мне понятно, почему с таким единодушием, выдвигали вас в это посольство
старшины в Сухой Дубраве на Кругу низовиков!.. Да хватит уже об этом.
Триста золотых дукатов привез Одинец казакам от царя, подарки, доброе
слово монарха! Не затмит ли это... ошибки молодого Сагайдачного?
- Боль, причиняемая раненому, никогда не забывается! Она, как оспа, на
всю жизнь оставляет следы!
- Да не горячитесь, пан Яцко, что это с вами? Тогда проводилась одна
политика, а сейчас совсем другая, - убеждал владыка больше самого себя.
Где-то в глубине души соглашался с ним, но все же спорил.
- Политика одна и та же: к королю Сигизмунду, как подданные, почти с
повинной, точно к султану, едем!
- Почему же к султану... Даров не везем! - засмеялся Булыга.
Засмеялся и полковник Яцко. Острота священника сказала ему больше, чем
горячая дискуссия. Даров королю они не везли, это верно. Но везут души
украинского народа. Искренние души и согласие воевать за спокойствие
престола Ягеллонов, выпрашивая для себя... лишь право молиться так, как
молились их отцы и деды. А разрешит ли иезуит, не были уверены. Почему же
в Москву посылали сотника Одинца, а не полковника, уважаемого всем
украинским народом? Да и послали только с обещанием помочь Московии
разбить татар и турок. Помочь, а не заключить братский союз!..
20
Послы украинского казачества во время утомительной двухнедельной
поездки в Варшаву не заметили даже наступления весны. Да и королевская
Варшава не по-весеннему встретила их. Только одному Сагайдачному казалась
она и приветливой, и по-летнему теплой. Радушно встреченный королевичем
Владиславом, он забыл и о цели своего приезда в столицу Польши, оставив
полковников одних на посольском подворье. Петру Сагайдачному и
новоявленному епископу Езекиилу Курцевичу устроили пышный прием во дворце
короля Сигизмунда III.
Король благосклонно разрешил присутствовать при этом еще двум
полковникам. Он недолюбливал "схизматское племя". Правда, владыке даже
милостиво разрешил поцеловать свою монаршую руку. И на прощанье, после
краткого разговора, "весьма соблаговолил" изречь:
- Я очень рад видеть вас, преподобный отче, в сане архиепископа
схизматиков. Передайте и другим, чтобы поступали так же. Они тоже могут
рассчитывать на нашу королевскую милость...
Королю трудно было говорить на польском языке, потому что родным языком
был ему немецкий. Курцевич-Булыга перешел на латинский и этим облегчил
дальнейшую беседу с королем Речи Посполитой.
Сагайдачный воспринял это как большую милость короля. Особенно ему по
душе пришлись теплые беседы с королевичем Владиславом, им было о чем
вспомнить - хотя бы о неоднократных походах на Россию, о разорении Москвы.
Охотно помогал Владиславу своими советами, как лучше подготовиться к
походу на Днестр, к войне с Турцией. У Сагайдачного, признанного знатока
военного дела, многое мог позаимствовать Владислав!..
Но простых жителей Варшавы мало интересовало посольство казаков.
Вначале владыка Курцевич-Булыга сопровождал Сагайдачного на приемах в
королевском дворце и во время визитов к знатным вельможам Польши. Потом,
удостоенный такой королевской милости, епископ с головой ушел в свои
религиозные дела, завязывая знакомства с духовенством Варшавы.
А что должны были делать полковники, предоставленные самим себе?
Стараясь не попадаться на глаза охране и людям, они любовались Вислой.
Неловко чувствовали они себя при встречах с Сагайдачным. Не радовали их и
восхищенные рассказы полковника о частых посещениях короля и окружавших
его иезуитов.
Пожилой уже полковник Дорошенко возмущался утомительным бездельем в
посольстве. Сравнительно молодой, но уже не раз ездивший с посольством
пылкий Острянин горячо поддерживал своего товарища. И полковники не
захотели сидеть сложа руки в посольских покоях.
- Чего нам тут сидеть, пан Петр, - чуть ли не закричал, обычно
поддерживавший во всем Сагайдачного Дорошенко. - Там земля горит под
ногами казаков, а мы, их полковники... протираем штаны и локти на скамьях
королевских задворок, торчим как пни здесь. Говорю же я тебе, пан Яцко,
уедем скорее туда, где мы нужнее, где нас ждут!
- Правду говоришь, полковник Дорошенко. С казацкими полками при таком
наплыве пришлых людей один Бородавка не справится. Неизвестно, что еще нам
будет за нападение на Белую Церковь и усмирение евреев, глумившихся над
образом Спасителя. Да и вспыльчивого полковника Мосиенко вместе с
ирклеевцами, очевидно, уже отправили в поход на Царьград, чтобы
потревожить султана, сбить его с толку, расстроить военные планы. Могут
напороться... А мы здесь стельки сушим. Поедем, поможем им!
Для приличия Сагайдачный стал уговаривать их, однако легко и соглашался
с ними. Для въезда в королевский дворец нужны были и полковники. Теперь
все позади. Король желает только с ним, Петром Сагайдачным, завершать
посольские дела, сведенные в конце концов лишь к переговорам о выступлении
казаков против Турции под началом польного гетмана. Поджидает Ходкевич
казаков во Львове, чувствуя себя там как на пылающем костре разгоревшейся
войны. Ведь молодой султан мечтает о большой виктории! Даже свой
мусульманский рамазан в походе празднует где-то в низовьях Дуная.
И полковники поскакали верхом на конях из Варшавы, словно удирая от
преступления, из посольских покоев! Будто и не ехали сюда в скрипучих
каретах. Даже и ночевали в лесах на приволье. А вокруг них зеленели поля,
расцветали голубые цикории, возвышались над травами роскошные стебли
донника.
За Фастовом начало ласково припекать солнышко, поторапливая
полковников, и без этого спешивших к казацкой армаде, находившейся в
походе в Молдавии. Ведь молдавские земли не ближний свет, за Днестром!
Покуда доберешься туда, не одни подошвы сотрешь. А еще и воевать надо...
- Говорил наш гетман Бородавка: хоть и в ад пойду с таким войском... -
от скуки промолвил полковник Яцко Острянин, снимая шапку. Они уже шли по
свежим следам отважных, неудержимых казаков.
- В ад, может, и попадет пан Яков, недальновидный и слишком горячий
человек. Видите вон пожарище в имении сторонника иезуитов... - тяжело
вздохнув, сказал полковник Дорошенко. - Конашевич, прощаясь, советовал мне
возглавить реестровых казаков, чтобы Бородавка мог собрать рассеянные по
лесам и степям полки запорожцев. Ирклеевцы пошли к морю, чтобы отвлечь
силы турок. По пути в Царьград могут нарваться они на мощные заслоны,
погубят целый полк! Да и самого Бородавку не так-то легко теперь найти в
этих лесах.
- По пожарищам найду! - коротко ответил Яцко.
А пожарища и в самом деле говорили о шумном и грозном походе. Сорок
тысяч! Каждый четвертый на коне. Такую ватагу нужно накормить, снабдить
возами, пушками, порохом, поневоле рассеешься по широким просторам
Приднестровья в поисках постоя!
- А я, будучи на месте Бородавки, пошел бы прямо на орды Османа или
сначала заманил бы турок на эти пожарища, пустоши... - вслух размышлял
Дорошенко.
- Чтобы потом незаметно выйти из леса и ударить до голодной орде! -
поддержал его Яцко Острянин.
Увлекшись, полковники представляли себя на месте наказного атамана
Бородавки. Конечно, такой сорокатысячной армаде можно бы и подразнить
врага, распыляя его силы. А потом напасть на турок где-нибудь за Днестром,
сбить с них спесь, отбить охоту праздновать рамазан в походе. Осман
вынужден будет растягивать войска, ослаблять ударный кулак. А если он
узнает, что войска Ходкевича сосредоточены в одном месте, то может
окружить их и задушить, как удав, своей трехсоттысячной ордой... Умному
гетману следовало бы и это учитывать, отвлекая сильную конницу врага на
свой южный фланг.
21
Казаки действительно уже воюют где-то за Днестром. По пути их
продвижения раздаются и вопли шляхты в имениях, которые она самовольно
захватила, чтобы закрепиться на новых пограничных просторах украинской
земли.
- Прошли уже проклятые казаки или промышляют набегами на имения
шляхтичей? - нервничал старый гетман Ходкевич, выслушивая донесения
разведчиков и связных. Поэтому и решил направить одного из довереннейших
православных шляхтичей, пана Киселя, разыскать и как можно быстрее
привезти Сагайдачного.
- Пан Адам должен понять наконец, что королевским войскам Речи
Посполитой нужен Сагайдачный с казаками! Да, да, пан Адам, нужен именно
полковник Сагайдачный, как наказной казацких войск! Понял, пан Адам?
- Конечно, вшистко зрозумялем, уважаемый пан Иероним! Разумеется! Сию
минуту лечу навстречу полковнику.
- Наказного, прошу, наказного Сагайдачного!
- Но ведь Бородавка... - настаивал Кисель.
- У пана Киселя в мозгу бородавка растет! Надеюсь, пан Адам понимает,
что речь идет о страшной войне с басурманами? - захлебываясь, говорил
страдающий одышкой Ходкевич, убеждая своего верного холуя из православных
украинцев.
И где-то в конце лета, в Киеве, Кисель все-таки добился встречи с
Петром Сагайдачным. Уходило жаркое знойное лето, приближалась осень,
напоминавшая о второй годовщине со дня поражения Жолкевского. Богатый и
еще не оправившийся после этого похода за Днестр край, в котором вырастали
словно грибы хутора шляхты, казалось, притаился, узнав о новой войне, о
новых набегах вражеской конницы, опустошавшей земли Украины. Даже птицы и
звери, извечные хозяева лесов, неохотно возвращались в свои старые гнезда.
С юга и с запада ветер приносил тревогу и печаль.
А с востока, с казацкого края, даже ворон не приносит никакой весточки.
Где находятся казацкие войска Бородавки, по каким дорогам движутся они на
соединение с королевскими войсками?
- Тревожит пана Ходкевича ваш наказной. Надо было бы вам, пан Петр,
возглавить полки реестровых казаков!
- А где же посполитое рушение, где шляхтичи Корецкие, Любомирские,
сенатор Журавинский и эти тайные надсмотрщики, паны Лесновский и Собеский?
У них же там столько сил, пан Адам! - вспылил утомленный и задетый такой
настойчивостью Сагайдачный.
- Войска, конечно, идут... Пану Ходкевичу есть на что опереться своей
гетманской булавой. Очевидно, и королевич... - как всегда извивался вьюном
льстивый Адам.
Это почувствовал, а вскоре и полностью осознал Сагайдачный. Да и
гневаться ему на бдительность Ходкевича тоже не следует. Гетман - опытный
полководец!
- Говорил мне на прощанье его милость королевич Владислав, - вдруг
похвастался Конашевич, - что он рад моему возвращению к войскам. Что-то
намудрил Бородавка, растянув сорокатысячное войско по всей
Надднестровщине.
- Именно это и тревожит пана гетмана. Пан Петр, очевидно, помнит, как
еще на совете в Сухой Дубраве Бородавка предлагал левобережным
полковникам, кропивянцам и переяславцам, чуть ли не оседлать все устье
Днестра! Тринадцать чаек с ирклеевцами даже в море вышли, чтобы не
сосредоточивался, мол, хвастливый Осман со своей армадой только против
войск Ходкевича в молдавских степях.
- Старая казацкая стратегия, пан Адам, узнаю! Но вы правы, войной
руководит опытнейший ливонский победитель. А казаков так и тянет это
предательское море! Но они и здесь очень нужны пану Ходкевичу!..
Кисель искренне пытался разобраться в сложных, путаных взлетах мысли
Сагайдачного. Одобряет ли он эту казацкую стратегию или осуждает? Давняя и
хорошо известная Киселю манера Сагайдачного скрывать истинные намерения за
красивыми словами.
- Что могу сказать пану Петру... С нетерпением ждем прибытия
десятитысячной армады шляхты во главе с королевичем Владиславом! Пан
польный гетман назначил мне встречу на берегу Днестра. Но я вынужден был
ждать вас здесь.
Из слов Адама становилось ясно, что сейчас у него единственное желание:
как можно скорее отправиться с Петром Сагайдачным к старому гетману. Эта
важная миссия тяжким бременем лежала на совести шляхтича Адама Киселя. И
он, точно неся крест на Голгофу, старался как можно скорее доставить
Сагайдачного в стан польного гетмана. Езда в седле казалась ему не только
испытанием его преданности гетману, но и наказанием за какие-то грехи.
- А молодую жену, пани Анну-Алоизу, тоже прихватил с собой старый граф
Шкловский и Быховский, как иногда любит хвастливо называть себя гетман
Ходкевич, подчеркивая свою знатность. Как бы не воспользовался его
отсутствием удалой молодец Кривонос...
- Осталась дома, пан Петр, - дружески улыбнулся Кисель, зная слабость
полковника к молодым женщинам. - Но осталась под неусыпным надзором
блаженных сестер ордена. Заезжать к ней вам не советую.
"Не приведи господи, еще вздумает заехать", - с испугом подумал Кисель.
Тогда недели на три, а то и на четыре оттянется его приезд к войскам.
Кисель рассчитывал этими словами вывести Сагайдачного из задумчивости,
развеселить, к тому же как-то замаскировать собачью слежку за ним, которую
он вел по поручению Ходкевича. Для разрозненных войск Речи Посполитой
наступали трудные дни. Да и не известны еще ни планы, ни намерения
правительств Запада: поддержат ли они их войну с турками?..
Польские шляхтичи, вместо того чтобы вербовать жолнеров и создавать
отряды, в большинстве своем откупались от этой обязанности деньгами. А о
посполитом рушении упоминалось только во время богослужений и в проповедях
отцов церкви.
Наконец-то в погожий августовский день, под вечер, Сагайдачный прибыл в
лагерь Ходкевича. Усердие и настойчивость Адама Киселя сказались и на
полковнике. А приезд Сагайдачного был двойной радостью для старого
гетмана. Полковник привез весть о выступлении в поход десятитысячной армии
королевича Владислава. И главное - Сагайдачный передал требование короля,
чтобы он, как опытный в борьбе с турками и крымчаками полководец,
возглавил украинские войска!
- Его милость королевич Владислав присутствовал на совете у короля.
Очевидно, подтвердит сказанное на этом вдохновенном божьим провидением
совете, - убеждал Ходкевича полковник Сагайдачный.
- Да я, как гетман, давно мечтаю об этом! Сорок тысяч казаков где-то
болтаются на Поднестровье. А турки страшной тучей движутся на нас, выводя
из равновесия не только жолнеров, но и выдающихся полководцев Речи
Посполитой. Пану наказному надо немедленно отправиться к этому скопищу
казаков, взять их в свои руки и вести на соединение с нами! Не велика
беда, если какой-нибудь отряд кантемировских голомозых прорвется в
приднепровские степи, разорит хутор этого быдла, возьмет в плен
неосмотрительных... Зато здесь мы создадим такой вооруженный кулак,
который охладит пыл Османа. Я хорошо знаю, на что способны казаки под
началом хорошего полководца.
Знал это и Сагайдачный. Именно казацкая храбрость и мужество возвысили
его. Если уж говорить о своих симпатиях и устремлениях, то, возможно,
променял бы королевскую ласку на казацкую славу в боях!
- Пусть простит всеблагая троица грешные помышления смертного раба:
только наша православная вера да благие помыслы о всепрощении загробном
удерживают раба твоего Петра в благостном послушании власти предержащей
земного наместника - короля...
И вот утром, в сопровождении нескольких сот отборных гусар и донцов
Петр Сагайдачный, как наказной гетман, отправился искать Бородавку и свою
славу.
22
- Не буду я объединять казацкие полки с шляхетским сбродом Ходкевича! -
категорически и не совсем учтиво возражал Бородавка полковнику Дорошенко.
- Для этого мы должны оголить наше левое крыло на юге и дать возможность
ордам Кантемира беспрепятственно грабить украинские села. Да и не с...
