Иван Ле. Хмельницкий. Книга вторая
страница №6
...йна, навязаннаясултаном, задумавшим уничтожить днепровское казачество. Турецкая армия
встретила отчаянное сопротивление и впервые в истории была разбита
войсками Польской Короны и сорокатысячной армадой украинских казаков.
Прежние тревоги Богдана и его друзей-спасителей постепенно сменились
другими, не менее беспокоившими их заботами о будущем. Жадно прислушиваясь
к кровавым событиям на Днестре, Богдан тревожился за судьбу своего
многострадального побратима, турка Назруллы, которого ловкий сын рыбака
спас от беды. Куда они исчезли оба?
Старший Парчевич украдкой наведывался в обитель, чтобы узнать о сыне, и
так же незаметно исчезал. А сын до сих пор не возвращался, скрываясь
где-то вместе с несчастным Назруллой.
- Печалюсь я о сыне, - пожаловался Парчевич Богдану, задержав его на
минутку в притворе храма. - Еще трое ваших беглецов-янычар скрываются в
горах. Очевидно, в казацкое село отправили их болгарские поселяне.
- В казацкое село? Или, может быть, я ослышался? Откуда тут взялось
казацкое село? Ведь это болгарская земля? - удивился Богдан.
- Не вы первые высаживаетесь на нашем берегу. Сколько беглецов ищут
спасения в лесах и горах болгарского побережья! Старики болгары
рассказывают, что однажды сюда пристали казаки на нескольких челнах и
убежали в горы. Там, на плато среди скал, они основали настоящий улус.
По-своему селом его назвали.
- Тогда не печальтесь о сыне, если это так. По-видимому, и мне придется
перебраться на время в казацкое село, переждать там, брат мой. Война ведь,
- успокаивал и в то же время кручинился Богдан.
А время шло. И разговоры о казацком поселении оживляли какие-то
надежды, наталкивали на мысль о новом побеге. Здесь, в отуреченной
Болгарии, неволя угнетала, как незаживающая рана.
В Алладжинский скит на варненском побережье Болгарии в дни больших
праздников приходило много богомольцев из отдаленных сел. Обитатели скита
через них поддерживали постоянную связь с "большим" светом. Служители
монастыря расспрашивали у богомольцев о том, что творится в мире, а
некоторым надежным из них даже поручали, как благословленное богом деяние,
разузнать о разных делах. В частности, их интересовала судьба беглецов.
Это особенно волновало Богдана. Ведь надо самому искать выход, если
собираешься продолжать побег. И вот однажды одна богомолка на исповеди
рассказала батюшке о том, что так интересовало Богдана:
- ...В чешские земли, блаженный отче, пробился сын рыбака с
турком-янычаром. Но в Филиппополе [название Пловдива в XVII столетии] их
поймали. Турка наказали розгами за уклонение от военной службы. А паренька
будто бы собирались угнать на галеры. Но кто-то из священников церкви
архистратига Михаила заступился за него, поскольку он болгарин... К самому
беглер-беку [наместнику султана] обратились с просьбой освободить парня.
Его будто бы тоже отстегали розгами, чтобы не помогал янычарам в таком
деле. Неверного турка, сказывают, посадили в тюрьму. Но заядлый паренек не
пошел домой, а отправился в тюрьму вместе с турком. Теперь их строго
охраняют, чтобы не сбежали. А беглер-беку сейчас не до них, когда идет
такая война! Сидят, несчастные, забытые богом и людьми...
Эту малоутешительную весть батюшка передал старому Парчевичу. А могла
ли она утешить или успокоить отца? Хорошо, что еще живой. Но сидит в
тюрьме, в руках у жестоких людоловов... И стоило ли бежать мальцу в самое
пекло войны, в Чехию? К чужим людям, в неизвестные еще ему, хотя и
болгарские земли.
- Жаль мальца, но и горжусь им. Все порывался учиться у греков. Видимо,
туда и направлялся вместе с турком. Много беглецов из Царьграда, даже
турок, стремятся укрыться у греков или хотя бы у сербов. Вижу, их постигла
неудача. Надо ехать в Пловдив выручать сына. Мы, болгары, подвластны тем
же турецким законам.
В голове Богдана, как молния, блеснула мысль о Греции. Не является ли
греком Савва Теодорович, львовский купец? А остальные львовские купцы,
очевидно, торгуют и теперь! Именно теперь...
- Может, разрешите, отец, и мне поехать с вами в Пловдив на розыски?
Раз вы направляетесь в Грецию, то нам по пути. Возможно, из христианской
Греции мне легче будет попасть на родную землю. Греческие купцы... порой
наведываются и к нам, во Львов. Они добрые, отзывчивые люди! Очевидно, и
добраться из Греции в Европу свободнее, поскольку там не так бдительно
следят за людьми эти стократ проклятые янычары.
Разговор Парчевича о Греции натолкнул Богдана на мысль разыскать купца
Теодоровича и обсудить с ним план побега на родину. Греция, Эллада,
тысячелетние традиции, памятники культуры!.. Всплыли в памяти лекции в
коллегии, настойчивое изучение греческого эпоса. Логографы, Геллатон
Лесбосский, Геродот... С каким почти мистическим увлечением изучал он все
это! А сейчас, словно зерна сквозь дырявое сито, стало выпадать из памяти.
Стоило ли тогда изучать в коллегии? Сложная и жестокая "Пелопоннесская
война" Фукидида, "Поэтика" Аристотеля, Македонский, вознесенный ложной
романтикой герой, жестокий самодержец-тиран.
Любой ценой надо пробраться в Грецию! Вместе с Парчевичем и его сыном
нищими пройти через всю Болгарию в Грецию! Неужели и оттуда не удастся
вместе с купцами прорваться сквозь бдительно охраняемые янычарами кордоны?
Только бы уйти из этих подвластных туркам земель! Пока что хотя бы к
грекам!..
14
- Почему это вас, пан полковник, ротмистры императорских гусар называют
мечтателем? - вдруг спросил Вовгур у Стройновского.
Полковник запнулся на полуслове, с удивлением посмотрев на своего
дотошного джуру. Этот экспансивный воин, уже более двух месяцев пробывший
на австрийском фронте, все еще поражает своего полковника разными
неожиданными вопросами и действиями.
- Кто именно из ротмистров так называет меня? - переспросил, думая, как
достойнее ответить джуре. - Гм, мечтатель. Думаю, что и мне, полковнику
польских лисовчиков, есть о чем помечтать даже здесь, на австрийских полях
сражений. И что же - подсмеиваются надо мной паны гусары?
- Да разве бы я позволил им насмехаться над вами? Все время спорят об
украинских казаках, воюющих на стороне Бетлена. Да и ваше, пан полковник,
имя туда же впутывают. Слышу все время - мечтатель герр Стройновский,
мечтатель... Когда же заметили, что я прислушиваюсь, тотчас о чем-то
другом затараторили. И тоже, видимо, спорят. А чтобы насмехались или
издевались, не замечал. Может, вы о доме думаете, пан полковник, как порой
и кое-кто из наших казацких старшин?
- Не о доме я думаю, казаче, а о победе во славу цесаря.
- Так это и называется - мечтать во славу цесаря?
- Почти так... При таких наших королевских порядках, когда тебе вместо
помощников присылают надсмотрщиков, чтобы следили за тобой, как за
разбойником... Очевидно, и эти гусары об этом тараторят, мечтая. Надо
добиваться победы, а не заниматься игрой в лапту, да еще и при строгом
надзоре. Сейчас же скачи к лисовчикам на левый фланг. Пригласишь на
военный совет полковников: Калиновского Андрея, Дороша Ганнусю из
казацкого полка и Кульминского. Чтобы к обеду тут были...
- А как быть с посланцем от... казаков-лисовчиков Габора?
- Накормили, напоили казака?
- Да, уважаемый пан полковник, как полагается! Сам ротмистр Стась
Хмелевский позаботился об этом.
- И разговаривал с посланцем? - вдруг спросил Стройновский. Джура
невольно уловил тревогу в этом неожиданном вопросе полковника.
- Чего не замечал, то нет... Казак неразговорчив, пан полковник.
Подавай ему самого главного из королевских войск.
Поверил ли? После появления этого странного шляхтича Хмелевского в
войсках лисовчиков к нему все время внимательно присматриваются паны
командиры.
Романтик свободного рыцарства, полковник Станислав Стройновский после
возвращения к своим войскам, расположенным у Дуная, заботился не о
сегодняшнем, а о завтрашнем дне. Да иначе и нельзя было. Вернулся он сюда
в сопровождении более десяти тысяч конных и пеших бойцов. А тут к ним
прибыл парламентер от казацких войск Габора. И до его приезда полковника
все время беспокоило то, что казаки воюют на стороне врага, против него.
Он не расспрашивал, что это за казаки. Кому не известно, сколько
банитованных и приговоренных к смерти казаков было в польской Речи
Посполитой. Бетлен Габор, подняв восстание, привлек этих казаков на свою
сторону и посылал их на самые ответственные участки фронта. Разумеется,
такие будут воевать до последнего дыхания, но не сдадутся врагу!..
Парламентер. Что хотят казаки Перебейноса от королевских лисовчиков? В
который уже раз присылают парламентеров! Двоих убили еще на Дунае во время
переправы. Только по особому наказу наконец разрешили этому выйти на
берег. И то уже в полках начались разные разговоры! Казаки, уставшие в
боях с турецкими войсками, вдруг столкнулись и здесь с янычарами,
сражавшимися в отрядах Габора! Ситуация, запутанная не только для казаков
или жолнеров. Просто после победы под Хотином казаков переманили к
лисовчикам. А войска Османа тоже подошли к Дунаю, чтобы помочь своему
даннику Га бору.
Но самое удивительное в этом и, очевидно, самое страшное, что вместе с
турками воюют против цесаря и казаки!.. И вдруг в самый критический момент
лисовчики Бетлена переходят на сторону войска Стройновского!
- Сам дьявол не разберется в таком клубке противоречии! - раздраженно
сказал Стройновский.
15
Стройновского всегда, как и сейчас, окружали лисовчики. Сквозь толпу
казаков к нему пробивались и командиры поредевших отрядов, которые еще
ночью отбивали ожесточенные атаки войск Габора, наседавших из-за Дуная.
Ему хорошо известно, какое ошеломляющее впечатление произвел на его воинов
ночной артиллерийский обстрел из новых пушек.
Наконец стали прибывать созванные Вовгуром командиры действующих полков
и сотен лисовчиков. Полковники Ганнуся, Андрей Калиновский, Кульминский
действительно поражали бравым видом. Они только что вложили свои
окровавленные вражеской кровью мечи в неосвященные рыцарские ножны.
- Прослышал я, панове, что и голомозые научились уже воевать не голыми
руками. Из-под Хотина, говорят, к Дунаю подтянули несколько пушек, -
обратился он к полковникам.
- Подтянули, проклятые. Едва устояли мои казаки, - подтвердил Дорош
Ганнуся. - К нашему счастью, вместо турок неожиданно появился Перебейнос
со своими повстанцами. А если бы не они, пришлось бы нам отступать от
Дуная.
- Сотник Перебейнос со своими повстанцами такой же враг цесаря, как и
голомозые, призванные турецким данником Бетленом.
- Нет сомнения, что Перебейнос сражается в войсках Габора Бетлена. А
разве он повинен в том, что на стороне султанского данника оказались и
турецкие войска... - как бы оправдывался Ганнуся.
- Да что говорить, враг и остается врагом Короны, объединяется ли он с
турецкими аскерами или нет. Не так ли, панове?! - воскликнул полковник
Андрей Калиновский. И Стройновский почувствовал, что полковники
неприязненно относятся друг к другу. Среди них нет единодушия.
Слова Калиновского заставили Стройновского призадуматься. Он хорошо
знал и ценил этого полковника, возглавлявшего часть, состоявшую
исключительно из поляков. Но наличие разногласий между командирами ничего
хорошего не предвещает. А ведь если полковники начнут обострять отношения
друг с другом, неприязнь распространится и на их боевые отряды. Тогда
неминуемо начнется разлад, а вместе с ним и распад храброго войска
лисовчиков!.. Да еще в такое время!
Мысли поглотили полковника. Забыл даже о том, что должен выслушать
парламентера Перебейноса. Военная романтика, как утренняя дымка тумана,
рассеивалась суровой действительностью войны, ранений, смертей. Что эта
романтика у янычар вызывалась жаждой к поживе, охотой за ясырем - было
понятно. Но военной добычей стали промышлять и лисовчики. Правительства
только обещают расплатиться с воинами за их ратный труд, а на деле они
даже надежду потеряли на это. Стройновский хорошо понимал настроение
воинов. Это тревожило его. Но как избавиться от этой червоточины в
войсках? Чем порадовать гордых своим именем лисовчиков? Изнуренные
постоянными боями, они все чаще и чаще сталкиваются со своими
единокровными казаками, которыми руководит храбрый и ловкий сотник
Перебейнос. Почти каждый день на сторону Перебейноса переходили бойцы из
казацких сотен лисовчиков. Но разве только из казацких сотен убегали к
Перебейносу? А польские жолнеры, даже старшины...
Романтика!.. Безграничное, порой слепое увлечение лисовчиков военным
ремеслом начинает проходить, они все чаще задумываются над тем, кому нужна
эта братоубийственная война... А над полями в это время умолкало пение
жаворонков, и на холмистом берегу Дуная орлицы, напуганные войной, не
вскормили своих орлят.
Третьего парламентера посылает Перебейнос к лисовчикам!.. Полковник
вдруг вспомнил, что говорил ему Вовгур: "Мечтатель..." Тут не только
мечтателем станешь, а совсем голову потеряешь в таком скрещении новых,
бетленовских идей и... устаревших средств удержаться на троне с помощью
силы и отживающих свой век традиций. А ты хочешь найти гнездышко, как вон
те орлицы...
Тряхнул головой, словно оторвался от тяжелых дум, и снова обратился к
полковникам:
- Нет у них единства, это верно, как нет его и... у жолнеров пана
Калиновского с казаками полковника Ганнуси. Может, это и к лучшему. А с
боевыми запорожцами, как и с их мужественными старшинами, ссориться не
будем. Думаю, что во время следующей встречи с этими казаками...
- Прошу, пан полковник... - прервал Стройновского громкий оклик
старшины, пробивавшегося к нему сквозь толпу.
Все полковники тут же притихли. Поспешность старшины из сражающихся на
Дунае боевых отрядов заставила всех насторожиться. Возможно, турки снова
решили пересечь Дунай?
- Что случилось, пан Юхим? - спросил Стройновский, узнав сотника Беду
из казацкого полка Павла Мойславского.
Сотник тяжело дышал от быстрого бега, пот росой выступил у него на шее
и лице. Он смахнул рукой пот и подбежал к Стройновскому.
- Турки и татары на рассвете снова переправились через Дунай. Но следом
за ними появились там и... казацкие элеары. Они поддержали хоругвь пана
Пиотровского, как свою, и вместе ударили по голомозым... Если бы не они,
нашим не удалось бы отразить внезапное нападение неверных.
- Отразили? - прервал его Стройновский, сдерживая свою радость.
- Да вы не так меня поняли... Подошел Перебойное. Ну и пошла резня. Там
целую армию турецкого ясыря отбили. Говорят, около десяти тысяч женщин да
христианских детей наберется. Ну и пленных наших лисовчиков отбили тоже. А
четыре пушки голомозые, убегая, в Дунай сбросили.
- Получается, что турки не разбиты, а только отошли?
- Да разве можно сразу уничтожить такое скопище, пан полковник? Говорю
же вам, подоспел Перебойное!.. А турки? Понятно, кому удалось уцелеть, тот
без оглядки бежал через Дунай. Было их там видимо-невидимо!..
Эта новость взволновала полковника. Все перевертывалось вверх дном.
Ведь только что прибыли комиссары из Вены. Должны с минуты на минуту
прийти. Они познакомят с новой "политикой" цесаря. Бетлен Габор
капитулировал, уступив барону Валенштейну, которого чехи считали
перебежчиком и агентом цесаря. Только казаки, находившиеся в войсках
Бетлена, не изменяли своей ненависти к турецким людоловам.
Капитуляция или только маневр графа Бетлена - казаки об этом не думают.
Десятки тысяч ясыря, женщин, детей отбили у неверных! А этого история
никогда не забудет!..
16
Полковники лисовчиков не замедлили откликнуться на призыв своего
атамана. И как раз во время проведения этого широкого совета к
Стройновскому снова приехали из Вены комиссары цесаря - Вацлав Бехиня,
родившийся в Лозанне, и немец Вольфштирн. Комиссаров сопровождали
ротмистры Войцех Сулиминский с правого, венского, крыла лисовчиков и
Матвей Дембинский. Вместе с ними прибыл и пастырь лисовчиков,
сопровождавший их в походе, Войцех Демболенский, родом из Конояд.
Сдержанно поздоровались с полковником Стройновским. Они понимали, что
своим неожиданным появлением тут с императорскими комиссарами причиняют их
бесстрашному атаману много лишних хлопот. Ни единым словом не обмолвились
о том, что заставило комиссаров явиться на передний край военных действий
с войсками Бетлена. А может быть, они и сами не знали, ошеломленные
таинственностью своей поездки. Лишь кратко проинформировали о приезде
гостей из Вены. И то на плохом немецком языке, по требованию
старшин-гостей.
- Панове комиссары сами изложат кондиции своего неожиданного приезда,
пан полковник. Они требуют разговаривать с ними только на швабском языке.
Хотя, очевидно, понимают и наш, - доложил Матвей Дембинский.
- Ведь пан Бехиня прекрасно разговаривал и на нашем горянском языке,
когда приезжал к нам на Вислу, - напомнил Стройновский. Сам он в
совершенстве владел не только немецким, но и венгерским и чешским языками.
- Нур Остеррайх... [только по-австрийски (нем.)] - холодно подтвердил
Вольфштирн, показывая этим, что он хорошо понял слова Стройновского,
сказанные по-польски.
Длинные приветствия и перевод с немецкого языка затягивали деловой
разговор. Вольфштирн и Бехиня прибыли не советоваться, а ознакомить с
новыми предложениями, разработанными в Вене. Это была реляция из
семнадцати статей и параграфов "Условий с польскими войсками",
разработанных, согласно указаниям Лихтенштейна [командующий, которому
подчинялись находившиеся здесь все польские войска], в связи с неожиданной
переменой политической ситуации в Чехии...
К этому времени съехались все командиры полков лисовчиков. Комиссарам
императора рассказали уже о последних боях с турецкими войсками и о том,
что отбили у них тысячи пленников. Они только одобрительно кивали
головами, не проронив ни одного слова. Но когда услышали о парламентере от
казаков Бетлена, наотрез отказались вести какие-либо переговоры с этим
"бетленовским шпионом"!
- Казнить как предателя!
- Но осмелюсь пояснить пану Вольфштирну, казак этот не пленен нами в
бою, а сам прибыл как парламентер с белым флагом... Таков закон войны! -
довольно смело возразил Стройновский.
- Законы войны существуют только для воинов противника, пан полковник,
но не для банитованных и изменников, - вмешался и Бехиня.
- Вельможному графу Бохине, по-видимому, известно, что эти казаки, как
в недавнем прошлом и виленский кастелян Ходкевич... да и не только он
один, - воевали на стороне Бетлена и были нашими противниками. Мы не
турки, а истинные католики, придерживаемся законов римской церкви! И не
посмеем пренебречь священными законами войны... До тех пор, покуда они на
поле брани воюют с нами, будем относиться к ним, как к своим противникам,
а не так, как поступают турки с пленными. Ведь парламентер, придерживаясь
рыцарских обычаев, сам прибыл к нам для переговоров, выполняя волю своего
командования. Казнив его, лишь опозорим себя! Да и после сегодняшнего
ночного боя мы вправе приветствовать его, как своего боевого союзника,
уважаемые панове комиссары! Не будем бесчестить себя, следуя поспешным
советам пана Вольфштирна...
Послы Рудольфа II были возмущены такими речами Стройновского, но
шаткость военной фортуны цесаря принуждала их сотрудничать с этим
выдающимся польским военачальником.
Тут же, на поле битвы, с десятитысячным польским войском, которое
совсем недавно спасло и самого цесаря в Вене, он был хозяином!
- Получается, комиссары его величества должны перенести свой разговор с
паном полковником на другое время! - высокомерно произнес Вольфштирн.
- Так точно, панове комиссары! Отложим наши разговоры до более
подходящего времени.
- Пану полковнику, по-видимому, неизвестно, что граф Габор Бетлен уже
капитулировал. Войну с его стороны продолжают только ваши же польские
ребелизанты - казаки! Да и то... порой вместе со своими недавними
союзниками - турецкими аскерами.
Бехиня произнес эти слова срывающимся от волнения голосом. В другое
время Стройновский лишь посмеялся бы над этой истеричностью цесарского
комиссара. Но он только что сообщил об окончании войны с чехами. Новость,
что и говорить, совсем неожиданная для лисовчиков.
- Бетлен капитулировал? Ха-ха-ха! - не сдержался Стройновский. Но тут
же опомнился. - А известно ли панам комиссарам о непостоянстве
политических взглядов Габора Бетлена? Сегодня капитулировал, очевидно по
тактическим соображениям, а завтра... Так с кем же мы тогда воюем? - уже
серьезно спросил Стройновский. И почувствовал, как что-то противное
шляхетскому высокомерию настойчиво и властно вызывало в нем расположение к
казаку-парламентеру. Напрасно он осуждал старшину Хмелевского за его
симпатии к казаку Перебейносу. Теперь даже завидовал умному, политически
дальнозоркому сыну воеводы...
Комиссары ехидно посмеивались. И этот их смех выражал пренебрежение и
высокомерие. Словно они на месте преступления поймали опытного воина
Стройновского.
А он словно уже и забыл о разногласиях с комиссарами. Взглянул на своих
командиров, будто призывая их поддержать уже принятое им решение. Вдруг он
снова встретился глазами со Станиславом Хмелевским. И ротмистр, казалось
поняв его взгляд, тут же сказал, ободренный вниманием командира:
- Казаки Бетлена предлагают нам мир и братство...
- Теперь ведите сюда казака-парламентера, - решительно велел
Стройновский, не обращая внимания на еще не ушедших комиссаров.
17
Полковника Стройновского окружили старшины, жолнеры и казаки,
собравшиеся на совет.
Полковник сидел на толстом бревне букового дерева. Когда же увидел, как
с пригорка спускался, перескакивая через муравьиные кучи, стройный казак в
сопровождении ротмистра Хмелевского и джуры Вовгура, поднялся с бревна и
расправил плечи. Вглядываясь в лицо прибывшего, полковник старался
разгадать, чем вызвано такое настойчивое стремление казаков Максима к
переговорам с ними.
Худой, заросший бородой и осунувшийся, как после болезни, казак не
отставал от ротмистра. Держась рукой за пустые ножны от сабли, он словно
подчеркивал этим горькую обиду или разочарование своей рискованной
поездкой в стан польских войск.
- Дай бог здоровья пану казаку, ежели прибыл к нам с добрыми вестями, -
по-казацки поздоровался полковник. - Скажите, пожалуйста, пан казак, как
вас звать? И какие приятные вести принесли вы из-за Дуная?
Вот эти "пожалуйста" и "пан казак", по-видимому, успокоили
парламентера. Сорвав с головы потрепанную в странствиях по чужим краям
шапку, казак почтительно поклонился полковнику. Поклонился и старшинам,
окружившим своего атамана. Хотя на вид он казался моложавым, но поражал
всех своей солидностью. На его открытом, гордом лице, освещенном солнцем,
блестели пытливые, умные глаза. Он окидывал присутствующих критическим
взглядом, безошибочно определяя, какое положение занимает каждый из них.
Туго затянутый военным ремнем казак по привычке разгладил рукой свои
молодецкие усы. Усы не казака в летах, но и не юношеские.
- Бью челом уважаемому пану полковнику и его воинам от наших элеаров из
задунайских войск! - отчеканил казак. - Зовут меня Иваном Сулимой, если
это интересует пана полковника. Из чигиринских казаков я, собранных
подстаростой Хмельницким. Послан я к вам, вольным польским войскам,
называемым лисовчиками, своим старшим, известным казаком Максимом...
И запнулся на слове, будто вовремя спохватился, боясь раскрыть какую-то
тайну.
Максим - это Кривонос. За Дунаем его называют сотником Перебейносом. Да
и кто, скрываясь на чужбине, будет называть себя своим собственным именем?
Сейчас, вблизи, Стройновский увидел, какие несмываемые следы страданий
и забот наложило на казака изгнание из родной земли, и шагнул к нему. Но,
заметив, как внимательно следят за каждым движением полковники и старшины,
не разделяющие его мнения об этой встрече, остановился. Незачем обострять
и без того неладные отношения между казаками и старшинами.
Он посмотрел на окружающих, на бревно, с которого только что встал, и
снова присел. Заметное волнение парламентера вселяло тревогу. Да и
комиссары от цесаря, очевидно, не в гости звать приехали...
- С чем прибыл? - наконец произнес полковник.
- Прибыл с открытой душой и искренним казацким словом к своим людям,
будь то украинцы или поляки. Из-за чего враждуем, панове казаки, жолнеры и
старшины? Чего мы не поделили с вами в этих чужих придунайских буераках?
- Это уже совсем другой разговор, уважаемый пан казак. Воевали мы как
войско его величества короля Речи Посполитой, помогая цесарю Рудольфу. Это
устраивает пана парламентера?
Казак вздохнул, огляделся вокруг. Потом опустил глаза в землю, словно
прося у нее искреннего совета.
- А наши казаки послали меня к вам, пан полковник, не для того, чтобы
ссориться с польскими войсками после совместной победы над людоловами!
Известно и нам, что на Дунай пришло около десятка новых полков королевских
и украинских войск. Пришли, чтобы принудить чешский и венгерский народы
покориться австрийскому цесарю. Мы тоже не сами пришли к Бетлену. А почему
покинули родную землю, пан полковник и сам хорошо знает... Но контракты
пана Иеронима Ходкевича с князем Семиграда Габором Бетленом в то время
устраивали изгнанников с родины. Они объединялись, чтобы ослабить власть
австрийского цесаря, отобрав у него корону для чехов и венгров. Эти
контракты когда-то поддерживал и покойный Александр Лисовский, чьим именем
так гордится, пан полковник, и ваше войско... Что не пофортунило Бетлену,
это верно. Очень уж непостоянный характер у графа. Или не выдержала
графская натура, или он что-то задумал, объединяя свои войска с
цесарскими. Да, сдался Бетлен, отрекся от своего войска и якобы от
освободительной борьбы. Надолго ли хватит такой политики у графа?.. А
сколько привалило сюда турок, чтобы помочь своему даннику Бетлену? Надо
уничтожить их всех, покуда они еще тут, и делу конец. А куда же нам,
изгнанным потом казакам? Ведь мы не вольны вернуться в наш родной край.
Хотя воевали мы на стороне Бетлена, но воевали за свободу народа, как об
этом известно из его универсалов. Теперь же он, оказывается, предает свой
народ, сам покоряется цесарю, да и страну хочет подчинить ему.
- А казаков тоже? - прервал его Стройновский.
- Говорю же, мы свободные воины, дети своего непокоренного народа. Даже
тут мы воюем ради блага нашего народа, а не шляхтичей, которые в каждую
минуту готовы предать его. Шляхтичи, не считаясь с договорами, способны
продать парод, как поросят на ярмарке. Мы не знали, что было на уме
Бетлена и чем вызваны нынешние его действия... Вот и прибыл к вам, чтобы
спросить: как теперь быть воинам-лисовчикам, за кого и с кем будем
воевать? Мы оказались в таком положении, как и ваш покойный атаман,
которым гордитесь и вы, пан полковник! А ведь и он был банитованный, да и
сейчас его имя не очень-то чтит Корона... Или, может, вместе с шляхтичами
пойдем против народа? За что? За христианскую веру или за власть цесаря не
только в немецких, по и в других землях? Если все-таки за свободу народа,
в таком случае и мы, лисовчики, - вместе с вами, уважаемый пан
полковник!..
- Так это ты явился сюда, чтобы подбивать и наших воинов выступить
против цесаря и короля Речи Посполитой?
- Упаси боже! Только убедиться, можно ли и нам отводить свои отряды с
Дуная, чтобы не проливать братской крови.
- Отводите, казаче, свои отряды, пора уже вам взяться за ум. Вами
понукают враги Короны, сбивают вас с пути праведного. Всем, кто вернется в
ряды польских войск, будет прощено их своеволие, как прощено Александру
Лисовскому его заблуждение.
- И осужденным и банитованным?
- Как осужденным, казаче? Кривоносу прощения не будет!
- Разве мы говорим об этом прощении, пропади оно пропадом... Кривонос -
не Николай Жебжидовский или Людвиг Понятовский, уважаемый пан полковник.
Наш Максим не согласится отсиживаться в заплесневелом углу, ожидая
милости. Для того мы и воинами стали, чтобы самим у себя порядок наводить,
а не пользоваться, точно милостыней на спаса, услугами шляхты. На этом
благодарю уважаемого пана полковника. Так и передам своим, что отвоевались
уже братья поляки и, получив вознаграждение от цесаря, возвращаются домой.
Полковник улыбнулся, любуясь казацким парламентером, державшимся с
таким достоинством. Надо бы ему возразить. Ибо не отвоевались еще
лисовчики! Но... вон неподалеку императорские комиссары прогуливаются в
лесу. Новые соглашения с ними неизбежно приведут ко многим изменениям и
неожиданностям. Может, и на самом деле надо уходить в родные края и не
копаться в этих нудных статьях и параграфах, которыми комиссары, как
путами, хотят стреножить лисовчиков: "...что всегда и при любых условиях
будут верны цесарю..."
Возбужденный этими мыслями, Стройновский поднялся с бревна. "Всегда и
при любых условиях..." - вертелось у него в голове. Привыкший сам
распоряжаться собой и своими воинами, такими же свободными, как и он,
должен идти на поводу у генерал-лейтенанта Цефара, которому хотят
подчинить его лисовчиков.
Посмотрев на ротмистра Хмелевского, приказал:
- Пану Станиславу с двумя жолнерами проводить казацкого парламентера на
Дунай к челну. Пан ротмистр должен проследить, чтобы никаких контактов,
тем более бунтарских разговоров, не заводил пан Сулима с нашими
лисовчиками. Да саблю верните воину, не болтаться же пустым ножнам на
ремне. Чтобы не назвал нас пан Кривонос "кровожадным шляхетским
отродьем"...
- Прошу пана полковника разрешить мне, духовнику лисовчиков,
сопровождать этого своевольного казака, пся крев, к Дунаю... - неожиданно
вмешался Войцек Демболенский, выйдя из толпы старшин.
Полковник встревожился. Что задумал прыткий ксендз, духовник
лисовчиков, предложив свои услуги, Стройновский так и не догадался.
Чрезмерная неприязнь ксендза к диссидентам в войске порой проявлялась не
только в благословении или напутствии их крестом, но и в ударе саблей.
Духовник лисовчиков Войцек Демболенский разрешал себе не замечать
жестокого обращения с пленными, даже с христианами, чтобы не осудить их по
заповеди "не убий...". Именно фанатическая ненависть патера к иноверцам и
не позволила полковнику согласиться, чтобы Демболенский сопровождал
парламентера на Дунай...
- Очевидно, этот казак не является католиком, почтенный отче. А
светские разговоры с диссидентом-казаком совсем не к лицу патеру Войцеку.
Сопровождать его будет пан Хмелевский.
- Пан Хмелевский - тоже католик. Так, может, и мне вместе с ним?..
- Не по чину патеру такое подчинение. Будет так, как я велел...
Сопровождать Сулиму вместе с ротмистром Хмелевским пошел и Юрко
Лысенко-Вовгур, джура полковника.
18
Богатая и щедрая болгарская земля сделала такими же щедрыми и
сердечными поселян горных долин. Заброшенные в эти долины тяжкой судьбой,
принуждавшей их быть данниками турецкого султана, они радовались встрече с
каждым человеком, пришедшим к ним из широких степей. Как мать своих детей,
оберегали болгары наших беглецов. Направятся в Грецию, как уговаривались
еще в обители, или возвратятся из Пловдива - не были уверены. Но до
Пловдива все же дошли. И даже меньше стали бояться турецких гарнизонов.
Успешное завершение путешествия в Болгарии и усыпило их бдительность.
Разумеется, старший Парчевич считал самым лучшим, самым надежным местом
для укрытия и установления антитурецких связей - церкви и монастыри. Как у
себя дома ориентировался во время этого опасного путешествия опытный
болгарский рыбак.
Вместе с ним странствовал и бежавший из турецкой неволи Богдан Хмель,
как он назвал себя друзьям. Местные жители и не подозревали, что это
беглецы. Идет себе пожилой человек с молчаливым молодым парнем в худой
одежонке, порой спросит о том о сем. Иногда поинтересуется турецкими
надсмотрщиками на дорогах и в селениях. И то между прочим, как бы
сочувствуя болгарам, которых тяготила жизнь под зорким надзором турок.
Богдан не вмешивался в эти разговоры. Не надоедал и расспросами о
львовских купцах. Боялся выдать себя неправильным произношением, хотя за
время пребывания в монастыре овладел языком хозяев.
Пловдив с его усиленными турецкими дозорами, словно капкан,
подкарауливал путников.
Войдя в город и встретив первый вооруженный патруль, путники поняли
все. Разумеется, жители знали, что в Пловдиве, кроме полиции, сейчас
находится отряд янычар, особо интересующихся всякими пришельцами. Особенно
молодежью призывного возраста. А Парчевич, чтобы не вызвать подозрения,
побоялся расспрашивать об условиях передвижения людей в городе в военное
время. Сами же люди не догадались и не предупредили их о всевозможных
военных проверках.
Пловдив надо было обойти окольным путем и тайком пробраться в церковь
архистратига Михаила.
Под высокой и живописной скалистой горой посреди города возвышалась эта
старинная церквушка. Кажется, когда ее строили, здесь еще не было ни
одного дома. В Пловдиве путники видели днем еще большие, куда более
величественные церкви. Но они направились именно к этой.
- Кажется, мы попали в ловушку, - тихо промолвил Богдан, стараясь не
спешить, но и не отставать от Парчевича. Церквушка словно манила их в свое
спасительное лоно.
Вечерело. Патруль аскеров обратил внимание на двух богомольцев.
Очевидно, их заинтересовало то, что старик слишком усердно крестился,
низко кланяясь иконе на фронтоне боковой стены церкви. Богдан одобрил
маневр своего старшего товарища и с таким же фанатическим порывом повторил
все то, что делал Парчевич.
Янычары слегка пришпорили коней и поехали дальше. Вечерние сумерки
помогли Богдану и Парчевичу ускользнуть от них.
- Быстрее в церковь, если она открыта! Нас схватят другие, если этих
удалось обмануть...
Церковь оказалась незакрытой. Видимо, недавно закончилось вечернее
богослужение, двое сторожей подметали пол. Они удивленно посмотрели на
поздних прихожан:
- Вечерня уже закончилась, сами видите. Завтра, братья, к ранней
предспасовской заутрене приходите, - не совсем радушно сказал один из
сторожей.
- Так мы... нам бы батюшку, - осторожно начал Парчевич, снова крестясь
на поблекший в полумраке алтарь.
- Вам батюшку Атанасия? - поинтересовался второй сторож, разглаживая
рукой усы. - Придется до завтра подождать. А вы кто такие: пловдивские
или... издалека пришли?
Сказать им правду было опасно. Находясь под властью турок, болгары
всегда держали себя настороженно. Чтобы не связываться с полицией, они
ведь могут позвать сюда янычарский патруль, и тогда все пропало...
- Конечно, пришли из самой Варны... Хотим получить благословение у
батюшки да попросить... Где бы нам подождать его?
Сторожа засмеялись. Но тут же поинтересовались:
- Что это вам, какой-нибудь горный скит с бурсой, что ли? Уходите
отсюда да где-нибудь и подождите до завтра... А беспокоить батюшку
непристойно. А может, у вас какие-то другие дела к отцу Атанасию?
Парчевич толкнул рукой Богдана, чтобы подождал, а сам подошел ближе к
сторожам. Еще раз мимоходом поклонился какому-то святому, став на колени,
вытер губы, усы, словно собирался целоваться.
- Тут, знаете, есть очень срочное дело. Этот парень, он... окончил
духовную бурсу. Ему бы...
- Ком же он приходится вам, сыном или братом?
- Конечно, родственник. - Парчевич подобострастно наклонил голову. -
Нам надо с батюшкой повидаться...
Богдан плохо слышал их разговор, больше догадывался, о чем шла речь.
- Не будем беспокоить батюшку, вот и весь наш сказ. Идите себе вместе
со своим бурсаком или семинаристом. А то...
- Что?
- Полицейского с улицы позовем. Мало ли кто шляется тут.
Дело принимало серьезный оборот. А попасть в руки полиции - самое
страшное, чего можно было ожидать.
- Я бежал из турецкой неволи, братья болгары!.. Стоит ли звать их,
лучше уж сам нападу на них, чтобы не сдаваться живым... - отозвался
Богдан. Его вера в ненависть болгар к турецким захватчикам вдруг
поколебалась. Им овладели решительность и отчаяние.
А его слова произвели на сторожей ошеломляющее впечатление. Из рук
одного сторожа выпала метла. Второй собирался что-то сказать, но слово
застряло в его раскрытых устах.
- Да, да, собственно... - пытался объяснить Парчевич. - Привел я
беглеца, истинного христианина, которому до Афин, а может, и до Рима надо
указать путь. Вот так, люди добрые, в Филиппополе трудно ему спрятаться.
Разве что в церкви.
- Разве что в церкви... - как эхо повторил и сторож.
19
В темной церкви уже проносились летучие мыши, когда пришел отец
Атанасий, седобородый ассимилированный грек. Он почти бежал за сторожем.
Но беспокоила его не только старческая одышка. На Богдана, черная тень
которого маячила в темноте, бросил лишь тревожный отцовский взгляд. А
обратился к Парчевичу, фамилию которого назвал ему сторож.
- Мы спасем вашего сына от врагов святой церкви. Горе наше: взялись мы
за это дело, но не уверены, сумеем ли помочь... Отец Даниель, - вдруг
обратился он к сторожу, бегавшему за ним домой, - на всякий случай надо
спрятать этого беглеца. Может быть, где-нибудь в притворе алтаря или в
другом месте. Да замок следует повесить на эту дверь... Христианин бо еси?
- поинтересовался священник, обращаясь к Богдану.
- Да, преподобный отец. Кирилло-мефодиевского учения...
- Поторопитесь, отец Даниель... Давно уже стемнело, полночь близка,
могут нагрянуть.
Потом священник какое-то мгновение задумчиво присматривался к гостю при
свете единственной свечи. Он колебался. Еще раз посмотрел на Богдана,
который вместе со сторожем входил в боковую дверь алтаря.
- Сын ваш, брат Парчевич, попал в беду, не стану скрывать. С каким-то
турком в янычарской форме, очевидно уклонявшимся от военной службы, он
направлялся не то в Афины, где обучался, не то в Рим. Их схватили у нас
заносчивые турецкие спаги [кавалеристы (турецк.)] и передали янычарам.
Вашего сына должны были отправить на галеры.
- Боже праведный, ведь мы болгары. Сын еще молод для военной службы.
Эх, болгары, болгары... По родной земле не можем свободно ходить.
- Молитесь, отец, за сына своего. Наша церковь взяла его под свою
защиту, как бурсака Атенской семинарии. Теперь ожидаем из Софии решения
беглер-бека о его дальнейшей судьбе. Верю, если не так, то как-то иначе,
но мы спасем его! Правда, если бы не беглец-магометанин, с которым его
арестовали, было бы легче. Боже праведный, ваш сын зубами держится за
этого янычара. Вместе и в караван-сарае сидят, на двоих и еду посылаем. Да
и наш диакон, отец Никон, молодой и старательный. Думаю, спасем... А тот
мусульманин, кажется, преступник, скрывающийся от турецкого правосудия.
Хорошо, что вы пришли именно сейчас. Нам легче будет действовать, -
возможно, придется еще обращаться к судейскому кади.
В церковь неожиданно вскочили шестеро вооруженных турецких полицейских.
Батюшка Атанасий чуть вздрогнул. Но этого никто не заметил, все были
встревожены внезапным налетом турок. Следом за ними вошел и сторож
Даниель.
- Кто к вам вечером пришел в церковь и где они? - спросил старший
полицейский, обводя глазами присутствующих.
- Это... мы вот с этим богомольцем, - бойко ответил младший сторож,
указывая на Парчевича.
- Богомолец? Откуда прибыл? И почему это сторожа на ночь приводят в
храм богомольцев, когда нет никакого богослужения? Кто он?
- Я сейчас объясню, - вмешался священник Атанасий. - Этого христианина
прислал ко мне, к настоятелю церкви, игумен приварненской прибрежной
обители Алладжа. У них скоро престольный праздник. Мы должны отправить к
ним на праздник своего отца диакона...
"Церковь взяла под свою защиту моего сына, яко бурсака Атенской
семинарии... - мысленно повторял Парчевич. - Получается, что беглер-бек
должен рассмотреть не только дело моего сына, но и янычара. Да и почему,
право, именно янычар провожал болгарского мальчика в Атенскую семинарию?
Известно ли святым отцам, что этот янычар прибился из-за моря? Не он, а
мой сын, спасая, был его проводником..."
- Христианин от Алладжи, из-под Варны? Подайте свечу!
Служители православных церквей в Пловдиве уже привыкли к таким обыскам.
Но и в этот раз, обшарив все уголки в церкви, турки никого не нашли.
Батюшка запротестовал, когда мусульмане стали подниматься в алтарь, -
турки знали, что протест был законен. На отличном турецком языке
батюшка-грек доказывал, что ни один мулла, даже муэдзин, не разрешил бы
зайти ему или его сторожу в мусульманскую мечеть.
Но что только не приходится сносить народу, который находится под
турецким игом, да еще в военное время! Священные дары выбрасывают,
плащаницей, как передником, вытирают свои руки, обагренные кровью
христиан.
На этот раз, будто охладев после безрезультатного обыска, турки только
прошлись по алтарю, заглянув во все его уголки. А эти уголки были
настолько открыты и доступны, что спрятать там кого-нибудь было
невозможно. Обратили внимание на дверь, выходящую во двор. Но она была
заперта снаружи.
- Ключ! - гаркнул старший из них.
Священник повернулся к сторожам, с трудом сдерживая волнение. В голове
его теснились мысли, он искал объяснений и оправданий. Ведь только в этой
прихожей сторож мог спрятать беглеца.
Отец Даниель неторопливо забряцал ключами. При свете свечи выбрал из
связки ключ от малой двери алтаря и подал турку.
- Сам открой... - схватил турок Даниеля и подтолкнул его к наружной
двери.
В маленькой прихожей, в этом входе в церковь для священников, тоже
никого не было... Сторож Даниель послушно отпирал скрипящие ржавые запоры,
отодвигал засов, открывая дверь тесной и пустой прихожей. С таким же
скрипом открылся еще один железный висячий замок. Дверь вела в алтарь...
А на дворе уже наступила глубокая темная ночь. Будто свалившись с
карниза, с шумом пролетела сова, удаляясь к отвесным скалам, находившимся
вблизи церкви. Турки о чем-то поговорили между собой, немного постояли, но
в церковь больше не возвратились.
Но исчез и беглец Богдан...
20
Отцу Даниелю уже перевалило за шестьдесят. А в этом возрасте мудрость,
основанная на жизненном опыте, помогает человеку сохранить силы и
здоровье. После побега из Тырнова он более тридцати лет охраняет церковь
архистратига Михаила. Во время восстания против турок был правой рукой у
Джорджича, борясь за свободу своей родины. Но турки разгромили это
восстание. Пришлось бежать от кровавой расправы победителей. Пристроился
сторожем в церковь. Здесь и угасли его надежды на освобождение родины от
турецкого порабощения.
Ему велели спасти беглеца от турецкой неволи, в которой находятся и
болгары. А где спрячешь его? Только в алтаре... Но разве церковный сторож
не знает, прослужив половину своей жизни в церкви, что при обыске турецких
полицейских не может остановить даже такая святыня, как алтарь. Особенно,
когда они ищут людей. Будь то беглец-невольник или человек, уклоняющийся
от военной службы.
Через эти двери он вывел беглеца во двор, заперев снаружи дверь большим
замком.
- Вон там, в скалистой пещере, пересидишь, братец. Сиди до тех пор,
покуда я сам не приду за тобой. Может быть, возьму тебя к себе домой,
посмотрю, как сложатся дела. Там отдохнешь, а потом подумаем, что
предпринять дальше. Знаю я, как бежать от турок. Кому как пофортунит. Иной
и жизнью своей поплатится. А сейчас идет война, всюду войска, дозоры.
Сколько глаз следят за каждой живой душой.
Из пещеры вылетела испуганная сова. Тяжело пролетела над скалами, едва
не задев их крылом, и уселась на карнизе церкви. Но ее и оттуда согнали
неожиданно нагрянувшие аскеры.
"Хорошая примета, - подумал Богдан. - В пещеру, видимо, не заглядывают
люди, коль в ней прижилась птица, питаясь здесь мышами".
И все же сидел как на иголках, напрягая слух. Молчала ночь, словно
прислушиваясь к людской суете. Когда же галопом прискакала к церкви конная
полиция, Богдан совсем ушел из пещеры, спрятавшись в темной глубокой
расщелине меж скал. Отсюда, как казалось ему, удобнее бежать при
необходимости. А куда убежишь, когда тебе угрожает опасность? Стоишь
здесь, прижимаясь к скалам, больно врезающимся в ребра. И не знаешь,
свободен ли ты так по-родственному прижиматься к холодным скалам, на
далекой болгарской земле или призрачная твоя воля лишь на миг притаилась,
чтобы избежать кровавых когтей врага.
Куда убежишь от конной погони, если бы и покинул эти спасительные
скалы? Лучше головой о них, чем снова попасть в руки к туркам! Точно
вымерли настоящие люди. Остались только вот эти хищные, жадные на ясырь
голомозые.
Ждать было бесконечно тяжело, с трудом приходилось сдерживать себя,
чтобы не убежать куда глаза глядят. Аскеры наконец с шумом вышли из
церкви, и через минуту их поглотила узкая темная пасть улицы, словно они
свалились в пропасть.
Богдан напряженно следил за этими ужасными тенями, нырнувшими в утробу
мрака. Окончились ли ночные тревоги одинокого в этих краях беглеца,
мечтавшего о воле? Озирался вокруг. Вот-вот сорвется и сам в эту темную
пасть. Но подсознательно все же кого-то ждал. Не в безлюдную же пустыню
забросила его злая судьба.
И вот ночь будто расступилась, пропустив к нему пожилого церковного
служителя. Следом за ним и еще двоих - священника и Парчевича. Отец
Атанасий заговорил шепотом, с греческим акцентом:
- Яко львы рыкающие, прости, боже милосердный... Так вас, брат юный,
сам царьградский патриарх благословил в этот путь? Брат Парчевич рассказал
нам об этом. Яко святую обязанность и мы принимаем это благородное деяние.
А брату Парчевичу, возможно, и самому придется позаботиться о судьбе
своего сына.
- Да. Батюшка советует мне наведаться в полицию. Стоит ли? Аскер такого
страху нагнал на меня. Мог и не поверить, что я пришел от Алладжи? А вам,
братец Богдан, советую положиться на сих добрых людей, - говорил Парчевич,
собираясь к батюшке ночевать.
На душе у Богдана посветлело, земля стала для него землей. Люди не
оставили в беде!
- Сердечное спасибо, братец! Мне на роду написано идти такими путями
борьбы! Один отуреченный итальянский доминиканец в Стамбуле советовал,
гадая по звездам... собственными руками создавать себе судьбу! Если хватит
сил, говорил итальянец, ты должен вести за собой свою судьбу, а не она
тебя... Послушаюсь разумного совета брата Битонто!
С уступа на уступ спускались по крутому ущелью, ощупью находя в темноте
тропу. Богдан с тревогой думал: "Куда он ведет?" Но старик с первой же
минуты встречи с такой искренностью прятал его от аскеров, что Богдан гнал
от себя предательские сомнения.
Старик не повел беглеца к себе домой.
- Не раз наведывались турки к каждому из нас. Сколько невольников и
бунтарец из войск проходит тут по ночам. Особенно итальянцев, чехов,
венгров и сербских гайдуков. Ваши чаще всего как-то по морю добираются в
родные края.
Побоялся положить Богдана спать в сарае, а предложил ему отдохнуть
немного на куче соломы в погребе.
- Стеречь вас, братец, у меня некому...
Вскоре принес ему поесть мамалыги и винограда.
- А что мне делать, когда проснусь? Или потом...
- Как потом? Завтра, что ли? - не понял старик Богдана.
- Ну после того, как немного подремлю, по вашему совету. Ведь скоро и
рассвет наступит.
Старик тихонько засмеялся. Присел на соломе возле Богдана. Знал ли он
сам, что будет делать утром? Ведь тогда будет еще опаснее, чем сейчас.
Разве днем можно показаться вместе с ним в городе?
- Потом... надо сбрить бороду и переодеться. Повесим на шею крест,
порой и это тоже имеет значение. Чтобы бежать из турецкой неволи, братец,
нужно время, запутанные тропы. Отец Атанасий советовал не спешить,
говорил: подумаем. Утром я сбегаю к нему, а вам не следует показываться
днем во дворе.
- Может быть, и турку-янычару, что сидит в темнице вместе с сыном
Парчевича, как-то дать знать обо мне.
- Зачем?
- Да просто к слову пришлось, - поторопился Богдан. - Надо бы
позаботиться и о нем... Может, подробнее рассказать о нем отцу Атанасию?
Чужой он здесь. Вы не знаете этого человека. А сын Парчевича тут погиб бы
без него, это факт. Могу ли я, спасая себя, оставлять на произвол судьбы
других? С этим турком мы вместе бежали из Царьграда, очень смышленый
человек... Так, говорите, греческие купцы теперь уже не ездят в Прагу и в
Краков?
- Да где уж там. Не ездят купцы. Война, братец. Двух купцов янычары
ограбили до нитки... Они перестали ездить даже по своей стране. Разве что
гайдуки. Подвижный народ, до сих пор не утихомирятся! Десятки лет закаляют
свое сердце. А у нас искры не осталось от юношеского огня. Не только руки,
а и душа опустилась на какое-то пустое, безнадежное дно. Усыплена
молодецкая отвага болгар-бунтовщиков! Вот и не ездят больше купцы. Не
найдешь Теодоровича и в Афинах, если бы и удалось добраться до этого
прославленного Города греческих мудрецов. Осталось лишь дерзновенное
поколение гайдуков...
21
Челн стоял на косе, где и оставил его парламентер Перебейноса Иван
Сулима. Некому было в этих краях шарить по берегу и уводить челны. Только
с противоположной стороны время от времени выходил из прибрежных
кустарников на косу казак, наблюдая за челном парламентера, ушедшего
искать "свою судьбу". Одинокий казацкий челн терялся среди обломков
переправ, брошенных здесь турками.
Вовгур, опередив Сулиму, подбежал к челну и изо всех сил потащил его по
косе между бревнами и прочими обломками, громоздившимися на берегу.
Широкий и бурный Дунай шумел в предвечернем сумраке, на песчаную косу,
пенясь, набегали волны.
- Так что же, сразу и отправимся? - спросил, придерживая ч...
