Иван Ле. Хмельницкий. Книга вторая
страница №2
...Впереди нее пробивались трое казаков. По одежде узнала в нихказаков с низовья, обрадовалась им, как родным, и решила догнать их.
"Запорожцы!" - мысленно произнесла она слово, которое показалось ей
сейчас особенно родным, близким.
Казаки оживленно разговаривали, то и дело затевая ссору с кем-либо из
толпы. Временами умолкали, очищали вязкую желтую грязь с сапог. Они тоже,
как и она, настойчиво пробивались к собору. Это было ей на руку: следуя за
ними, ей, женщине, легче будет протиснуться в храм.
- Гляди! Не чигиринская ли подстаростиха? Здравствуйте, пани Матрена,
каким ветром занесло вас сюда? Слыхали мы от чигиринцев, что вы в Жолкву
поехали.
- Сам бог послал мне вас, пан Яцко. Ветром иди на тех же чигиринских
конях, на которых и в Жолкву добирались? Как это хорошо, пан Яцко, что
именно вас встретила я здесь. Хочу повидаться с гетманом реестровых
казаков, попросить его помочь вызволить сына из неволи.
- Сказывали, и к вдове Жолкевского за этим ездили. Отказала гордая
Гербуртовна?
- Ездила, полковник. Мать в огонь и в воду пойдет, когда дитя в беде.
Да... постигла меня неудача в Жолкве, теперь еще хочу к своему, к
казацкому гетману пробиться...
- Вот сюда проходите, пани Матрена. Эй, хлопцы, помогите подстаростихе
перейти через ров. Значит, гетмана реестровых казаков, украинского гетмана
ищете и вы... Ну, и мы к нему, вот вместе и пойдем. Погряз пан Петр в
хлопотах с этими церквами. А казакам хозяин нужен. Вернувшись от короля,
несколько недель торчал в Переяславе, а приехал сюда и сразу взялся за
церковные дела. Как возле роженицы топчутся, прости праведный... Повезло
человеку, пользуется уважением короля. Первый казацкий гетман, который
пришелся ему по душе. Говорят, что король Сигизмунд отказался от своего
увлечения униатством, во всем потворствует пану Петру, поручил сейму
обсудить его предложение. Нынче королю не до религиозных дел... Он занят
подготовкой нового похода на Турцию.
За торговыми рядами толпа поредела. Теперь Яцко даже галантно
поддерживал вдову под руку.
- А мы расспрашивали о вас, пани Матрена, чигиринцев. Люди судачат,
будто бы к пани Матрене приезжал какой-то жолнер из Белоруссии. Обещал
помочь ей...
- Встретились мы с ним в Жолкве. Это мой земляк, - прервала Хмельницкая
Яцка, чтобы тот не сказал при казаках чего-нибудь лишнего.
- Кто именно? Если из чигиринцев, я должен бы знать его. Из казаков или
посполитый?
Матрена почувствовала, что краснеет, как застенчивая девчонка. Но ей и
самой вдруг захотелось рассказать казакам про Василия:
- Наш он, переяславский. Да что там кривить душой, давняя, еще
юношеская дружба у нас. А когда родители отдали меня за пана Михайла,
пригрозив Василию, он в Белоруссию сбежал... Что еще сказать вам, пан
Яцко? Я точно крылья обрела, встретив близкого человека во время такого
тяжелого для женщины путешествия.
- Так он...
- Вместе со мной в Белую приехал. Сама... не в силах я отпустить от
себя этого человека. Свой он, пан Яцко, как родной помог мне...
10
Нелегко было Хмельницкой узнать казацкого гетмана Сагайдачного,
находившегося в тесном окружении священнослужителей черного монастырского
духовенства и многочисленных ходоков от мирян из приходов Правобережья.
Даже казаки, которые не раз ходили с Сагайдачным в походы против турок и
крымчаков, только по роскошной бороде узнавали своего вожака.
Матрена Хмельницкая вошла в собор вместе с Яцком Остряпином и его
товарищами. В соборе битком набито людей. И ни одной женщины! Но
чувствовалось, что и базарных гуляк здесь немного. Сторожа не пускали их в
храм, чтобы не нанесли грязи. Присутствующие деловито ходили по собору,
осматривая закрашенные богомазами иконы и заново переписанные униатами. В
соборе стоял приглушенный, тяжелый, словно стон, гул.
Сагайдачный еще издали заметил казацкого полковника Яцка. Он резко
повернулся и направился ему навстречу, выделяясь среди других своей
высокой фигурой. Жестом руки прервал Адама Киселя, чтобы тот подождал со
своим разговором. Длинная клинообразная борода игриво колыхнулась, и он
привычно провел по ней рукой, расправляя ее на груди. На розовых, как у
юноши, губах заиграла улыбка, увлажненные глаза заискрились.
- Наконец-то, пан полковник! Ждали вас еще в Переяславе, - произнес
Сагайдачный зычным голосом.
- Здравствуйте, пан старшой! Запорожское казачество и старшины низко
кланяются пану Конашевичу, желают здоровья, ждут на Низ, готовясь в поход
на басурман под вашим мудрым водительством и твердой рукой. А это,
прошу... Подходите ближе, пани Матрена... Это вдова нашего чигиринского
подстаросты и мать известного пану гетману молодого Хмельницкого.
Полковник Острянин отошел в сторону, пропуская женщину вперед. Все
вдруг умолкли, обратив взгляды на единственную в этой церковной толпе
женщину. Даже Адам Кисель решил щегольнуть своим европейским воспитанием,
откашлялся, ожидая, что именно с ним гетман познакомит даму. Королевский
дипломат осторожно, словно крадучись, пробрался вперед, чтобы не последним
быть представленным этой красивой женщине, оказавшейся в соборе.
Хмельницкая растерялась на какое-то мгновение. Так это и есть грозное
гетманское окружение? Сам старшой в "поповском подряснике", как говорил ее
сын. Вспомнив эту меткую характеристику, она почувствовала облегчение и
овладела собой. Коротким поклоном начала свое приветствие, подыскивая
подходящие слова. Но ее опередил Конашевич:
- Почтение и наше искреннее уважение преславной дочери народа
православного, чигиринской подстаростихе! В такую даль забраться женщине!
Только паша казачка, в молитве и вере предков сущая, как вы, пани
Хмельницкая, может преодолеть все трудности на таком столь длинном пути...
- Желаю вам, пан старшой, многих лет жизни. Благодарю за добрые слова.
Порой материнское горе, как гласит народная мудрость, заслоняет молитву и
веру. Вот это материнское горе и заставило меня отправиться в такую
дальнюю дорогу. За лето успела съездить в Жолкву, надеясь с помощью вдовы
покойного Жолкевского освободить сына из неволи... но только разбередила
сердечную боль.
Сагайдачный развел широко руками, словно взывал: "Давайте вместе
разделим эту горькую материнскую скорбь", - и Хмельницкая будто услышала
при этом: "Придите ко мне, все страждущие, обремененные, и аз упокою вы!"
Ведь именно такие слова провозглашал священник во время богослужения в
Печерской лавре. Десятки лет не изгладили из ее памяти ни этого
порывистого страдальческого жеста, ни вдохновенного призыва священника.
- Положитесь на нас... мужчин, пани Хмельницкая! Что вас тревожит,
расскажите?.. А-а! Слыхал, слыхал: злой рок, вместе с гетманом-воином...
Сагайдачный медленно опускал руки, показывая этим, что он не собирается
обнимать кого-нибудь. "Слыхал, слыхал..." - про себя повторила вдова.
Неужели только "слыхал" полковник, как сплетню, о ее семейной трагедии?
- Не горькая участь мужа заставила меня просить пана старшого. Сын мой,
может, помните - Богданом звали его, - во время Синопского похода под
вашим водительством был ранен отравленной саблей. Потом он и сам был взят
в плен под Цецорой.
- Такое горе свалилось на вас, помилуй боже: мужа зарубили, сына
пленили... Склоним головы, панове, чтя память отважных воинов.
И Сагайдачный быстро наклонил голову, придержав рукой бороду. Посмотрел
на окружающих и; словно призывая их последовать его примеру, размашисто
перекрестился. Все окружающие тоже начали поспешно креститься.
- Что поделаешь, матушка, такова уж наша казацкая доля. Защищая свой
край и православный народ, иной раз приходится жертвовать жизнью. Но пан
подстароста легкомысленно сложил голову, защищая только своего пана... Да,
господь всеблагий им судия...
- Не для того, чтобы отслужить панихиду по убиенному мужу, искала я
встречи с вами. Муж-подстароста погиб - царство небесное его душе... Но в
этом сражении участвовал и мой сын. Его будто бы взяли в плен. Прошу вас,
пан гетман, выкупите его из неволи. Ведь он пригодился бы, уверена, и
старшому и гетману. Все-таки коллегию закончил, как и пан полковник...
И поняла, что именно об этом и не следовало бы говорить Сагайдачному.
Его передернуло от этих слов, он посмотрел на присутствующих, и
приветливая улыбка слетела с его уст. А правая рука резко поднялась вверх.
- А из-за сына, матушка, не стоит сердце надрывать печалью. С турками
на их басурманском языке он лучше договорится, чем со своими. Такой не
пропадет, если господь всеблагий в гневе своем не покарает его за гордость
да за язык дерзновенный зело, даже против старших своя. Не мне, старшому
православного казацкого войска, заботиться о таком смутьяне, хотя он и
является сыном боголикой пани. Господь наш спаситель рече в проповедях
своя: "Грешно, не достойно отнимать хлеб у дитяти, чтобы бросить его
рычащему псу..." Что мы теперь можем сделать, если за синим морем
затерялись среди неверных и следы невольников? Очевидно... отуречится, до
этого ему один шаг. Он так усердно защищал их в Синопе да распевал песни
богопротивного исламского народа.
- Страшный гнев затаил в своей душе пан старшой. Вижу, мой сын не
ошибся. Божьими делами, говорил, слишком увлечен пан Конашевич. А к
человеку, сама вижу, относится хуже, чем к собаке...
Из пылающих гневом глаз матери брызнули слезы. Она повернулась и пошла,
пробиваясь сквозь толпу к выходу. Рука Сагайдачного резко опустилась,
будто навсегда разрубила узел, который связывал его с именем этого гордого
и сильного духом чигиринского воина. В первое мгновение что-то дрогнуло в
его душе - заговорила совесть: ведь это он мстит за нанесенное ему
оскорбление, хотя и заслуженное. Гадкая месть шута, а не казацкого
полковника...
Но "бог всемилостив, а дела мои прославляют его небесное величие...
Будем надеяться, - дела искупят эти минутные человеческие слабости"! На
этом и успокоился. Потом резко повернулся к посланнику гетмана Ходкевича -
Киселю:
- Прошу прощения, пан Кисель, женщины, женщины!.. Нет пуще зла, чем
женщина!
- Эврипид? - блеснул своей образованностью Адам.
- Эврипид, пан Кисель, последний из трех столпов мудрости со времени
военной эпопеи при Саламини...
Очень обрадовался Сагайдачный духовным отцам, которые снова нахлынули,
словно волны морские, вытеснив из головы назойливые мысли о вдове
Хмельницкой. Он старался ответить всем сразу, увлекаясь заботами о церкви
и святых отцах, уходя от всего будничного, человеческого...
У ограды собора Матрену поджидал Василий Ставецкий. И она упала ему на
грудь, чувствуя в нем твердую мужскую опору.
- Вот спасибо. Теперь поехали, Василий!
- Куда? Может... в Белоруссию поедем, ко мне!
Хмельницкая подняла голову с его груди, пристально посмотрела
Ставецкому в глаза. Убеждала или убеждалась? Ведь этим было сказано очень
много, может, даже все! И - очевидно, убедилась.
- Вези куда хочешь, Василий! Я делала все, что было в моих силах, но на
каждом шагу встречала равнодушие и бессердечность людей. Сначала старалась
для родителей, потом для семьи, для сына, и осталась одинокой. Ни дочь, ни
жена, ни мать... Позаботься хоть ты обо мне...
- О нас обоих, - тихо произнес Василий, ведя Хмельницкую к тарантасу.
Он уже заранее отправил чигиринских казаков домой, потому что решил не
отпускать Матрену от себя. После стольких лет страданий - они снова
вместе!
11
У крутых скалистых берегов бушевало море. Холодные ветры, вспенивая
волны, устремлялись на побережье Царьграда - Стамбула. И в эти теплые края
ужо стучалась зима, чтобы освежить опаленную знойным южным солнцем страну.
Несколько дней подряд моросил холодный дождь, предвестник приближающейся
зимы. Затем дожди прекратились, земля затвердела и покрылась седой
изморозью.
Городские женщины выходили теперь за калитку дувала [дувал - каменная
ограда дворов (турецк.)] на улицу или на рынок, набрасывая традиционную
паранджу поверх обычной летней одежды - длинной клетчатой сорочки с
множеством складок на груди. Очень редко, да и то тайком, выходили на
улицу и женщины из султанских гаремов. Лица свои они прятали за яшмаком -
белоснежной газовой сеткой из шелковой ткани, а их молодые девичьи сердца
рвались на волю.
Праздных, откормленных и выхоженных гаремными служанками наложниц
султана всегда тянуло на волю, за пределы разукрашенного балкончиками
дворца. Правда, за балкончиками возвышались еще и массивные, как в тюрьме,
каменные дувалы, огораживавшие двор и сады султанского гарема.
Синопская красавица Фатих-хоне, которой Богдан так целомудренно прикрыл
грудь парчовым халатом, теперь куталась в расшитую шелком паранджу.
Девушку, разумеется, против ее воли взяли в гарем Османа II, которого мать
еще младенцем нарекла султаном. В детстве Фатих-хоне считалась невестой
любимца султанши Ахмета. Он стал потом беем и бесславно погиб на Украине.
После его смерти девушку прочили в жены чаушу Али-бею, правой руке
султанши. А когда грозная Мах-Пейкер увидела Фатих-хоне, она тут же велела
взять невесту покойного синопского бея в гарем молодого султана... Любимой
женой Османа была пленница монашка, похищенная Зобаром из киевского
монастыря. Но мать под наблюдением верных одалисок готовила для него
Фатих-хоне.
- Гордись, ты должна стать матерью правоверного наследника тропа
государства, благословленного самим аллахом! Не век же султан будет
очарован красотой Доминики-хоне... Ты будешь третьей женой султана,
заменишь бесплодную Баюн-хоне и Доминику. Этим очистишься от скверны,
брошенной на твое тело правоверной мусульманки глазами неверного в Синопе,
- однажды сказала ей заботливая мать Османа, прозванная среди одалисок
божественным лицом луны - Мах-Пейкер.
Ко всему можно привыкнуть. Не так уж сладко жилось Фатих-хоне и в
Синопе, будучи с детства обрученной с незнакомым, хотя и прославленным
беем. Хотя в этом большом и шумном дворце султана она чувствовала себя
свободнее других, после смерти ее первого жениха Ахмет-бея, к которому
была не безразлична султанша, девушку считали чуть ли не вдовой.
Именно ей, созревшей красавице Синопа, вместо наказания за
"надругательство" казаков суждено было стать третьей женой молодого
мужественного Османа, который увлекался беспрерывными войнами. Пожилая
султанша-мать хорошо знала порывы молодости, знала, что нужно первому
после аллаха правоверному. Сын мог полностью положиться на многолетний и
богатый опыт своей матери.
Девушки - гурии гарема султанши - не все знали, что творилось в доме их
грозной госпожи. Но вот они прослышали о том, что во дворец Мах-Пейкер
доставили с молдавского поля сражения молодого, очень красивого
казака-гяура. Мать султана до сих пор еще любила сама разбирать самые
сложные дела и жестоко расправляться с гяурами - валахами, албанцами,
чехами, украинцами, русскими. Особенно ее интересовали молодые красивые
пленники. И тем более - бесстрашные казаки. Красивые юные невольники
подвергались пыткам в тайных покоях султанши... Из этих покоев ночью, при
лунном свете выносили осчастливленного любовника-гяура в мешке и бросали
его в пенящиеся воды Босфора.
Понятно, что обо всем этом девушки-гурии не говорили вслух. А тайком
перешептывались друг с другом, восхищаясь тонким вкусом пресыщенной
любовниками стареющей матери Османа. Забавляясь красивым невольником,
Мах-Пейкер надеялась задержать увядание женской плоти, возбудить угасающую
страсть развращенной женщины...
Фатих-хоне вдруг почувствовала ревность. Как покарает Мах-Пейкер гяура,
победившего в поединке Ахмет-бея? После разговора с одалисками матери
султана девушка была уверена, что это тот самый казак, который, проявив
благородство, спас многих турчанок в Синопе, в том числе и ее, Фатих-хоне.
И теперь это ставилось ей в вину, как преступное общение с неверным.
Казаку же, спасшему несколько десятков мусульманок от страшного бесчестия
и позора, угрожает не только надругательство, но и ужасная смерть. А ведь
он ей, юной мусульманке, первой подал одежду, по восточному обычаю отведя
взгляд от ее обнаженного девичьего тела...
Этот молодой, с черными усами и орлиным носом казак прекрасно говорил
по-турецки! О нем рассказывал в Синопе правоверный Назрулла, искавший
лучшего, чем у мусульман, счастья для себя и своей семьи. Казак, джигит
и... убийца ее прославленного жениха!..
Она испуганно оглянулась на своих подруг из гарема.
- Наверно, это злые языки наговаривают на мать султана, - сказала она,
выходя вместе с другими за ворота каменного дувала.
- Старуха Юзари-опа собственными ушами слышала, как Мах-Пейкер
говорила: "Синопского героя и убийцу нашего лучшего слуги Ахмет-бея я сама
буду судить. Кровь за кровь, гласит святая мудрость..." - шепотом
промолвила молодая ключница из покоев грозной Мах-Пейкер, озираясь. И
добавила: - Но при этом мать султана велела разузнать у чауша,
действительно ли этот казак так молод и красив, как описывал его крымский
хан Мухамед Гирей...
"Это он! - окончательно убедилась Фатих-хоне. - Синопский герой
казак..." Да, в синопском бою он вел себя как герой. Он единственный среди
сотни мужественных юношей, которые единодушно поддержали благородный
поступок гяура... Жениха своего она должна была уважать, подчиняясь воле
своих родителей и законам грозного адата. Но этот... гяур мил ее девичьему
сердцу. Пусть мужчины-воины сводят счеты между собой. Эти счеты
закономерны, но - чужды ее сердцу! Она ведь девушка и, султанша говорит, -
мать... в будущем.
12
Теперь Фатих-хоне, кажется, нашла то, чего ей недоставало, нашла стимул
к жизни. Каждый день она прислушивалась к разговорам в гареме о пленном
казаке. Он ли это? Чувствует сердце, что он, ее спаситель!.. По велению
матери султана его подкармливают при дворе Мухамеда Гирея, уже несколько
дней сряду выводят на тойхане [рынок, где торгуют невольниками (турецк.)],
словно собираются продать. Каждый день купцы прицениваются, внимательно
оглядывают пленника, причмокивают губами, размахивают руками,
переговариваются, предупрежденные слугами о том, что гяур понимает
турецкий язык.
Но Фатих-хоне разузнала через верных людей, служащих у хитрого
Мухамед-бея, что он и не собирается продавать невольника. Таким путем он
хочет набить ему цену, словно разжигая страсть у грозной Мах-Пейкер.
Шумные невольничьи базары как-то отвлекали Богдана от тяжелых мыслей.
Он переставал думать о том, что говорили о нем во дворце Мухамеда Гирея.
Среди невольников - испанцев, калабрийцев, неаполитанцев и корсиканцев -
Богдан выделялся не только своим сложением и здоровьем, но и выражением
умных глаз.
Третья невеста молодого султана и привела на рынок невольников старика
Джузеппе Битонто, итальянца, родом из Мессины. Давно принявший
магометанство, итальянец теперь нисколько не был похож на прежнего
пламенного, неутомимого борца за освобождение своей родины от испанского
ярма. Убежденный атеист-революционер, жертва кровавой инквизиции, один из
ближайших соратников Томмазо Кампанеллы, Джузеппе Битонто некоторое время
служил во флоте турецкого корсара Чикалы, тоже итальянца родом из Мессины,
и тешил себя надеждой на скорое возвращение на родину, чтобы отомстить
иезуитам и спасти Кампанеллу. Но командир турецкого флота, Бесса Чикала,
бесславно погиб в сражении во время очередной авантюры против своих
соседей. Только после смерти Чикалы Битонто вдруг почувствовал, что его
надежде на возвращение на родину, порабощенную испанцами и подавленную
черной реакцией, иезуитов, не суждено осуществиться. Кроме того, возраст и
подорванное жестокими пытками инквизиторов здоровье навсегда лишили
изгнанника возможности снова обрести свою родину и бороться за ее
освобождение.
Согбенный, седой, убого одетый, как и большинство турок его возраста и
положения, бывший доминиканец Джузеппе Битонто бесцельно толкался на
невольничьем рынке. Время от времени, будто совсем невзначай, он
останавливался возле богатой, закрытой яшмаком турчанки. Учтиво кланялся
ей, когда она просила его узнать о цене интересовавшего ее невольника.
Будто случайно, турчанка подошла к невольникам известного и прославленного
воина Гирея, среди которых находился и Хмельницкий.
Битонто вдруг остановился как вкопанный, оглядывая с ног до головы
Богдана, стоявшего за высокой перегородкой. Невольник произвел на бывшего
монаха-доминиканца такое впечатление, что он, привыкший за грубостью
скрывать свои мысли, воскликнул:
- Terra movet! [Земля содрогается! (лат.)]
И еще больше удивился, когда казак-невольник, поняв его, улыбнулся.
- Не слугу-раба ли подыскивает преподобный отец для прелата римской
церкви? - свободно, даже несколько вызывающе, спросил Богдан на латинском
языке.
Вопрос пленника удивил Битонто. Отуреченный итальянский партизан
испуганно огляделся вокруг, боясь, как бы кто-нибудь не услышал их
разговора.
- Всего можно ждать от казаков, но... услышать на торжище от пленника,
схваченного на Украине, латинскую речь... - несдержанно и искренне выразил
Битонто свое изумление и восхищение.
- Per lunam... A! Non ludere aliquem vana spe [Под луной... А! Не
обманывай себя несбыточными надеждами (лат.)], мой господин...
"Но... пользуйся случаем!" - вдруг промелькнула в голове у Богдана
неожиданная мысль о спасении. Ведь все это время он только и тешил себя
надеждой. Он должен пойти на любые жертвы, даже на унижение, лишь бы
вырваться из этого басурманского мешка, покуда тот не завязан страшным
узлом. "Мой господин" никак не вязалось с этим Hoinullos [человечишком
(лат.)] - турком, одетым как нищий старец. Но это была своего рода
соломинка, за которую хватается утопающий. К тому же проницательному юноше
показалось, что прячущая свое лицо под дорогим газовым яшмаком турчанка не
случайно остановила на нем свои пристальный взгляд. Очевидно, старый
турок, владеющий латинским языком, именно для нее и выбирает слугу среди
невольников.
Слугу или... Какая разница: молодая турчанка может стать надежной
опорой для прыжка на волю! В борьбе за свободу все средства хороши. И он
тепло обратился к турку-латинцу:
- Вы просто растрогали меня, заговорив со мной на языке моей альма
матер, - по-латински сказал он. И в то же время во все глаза смотрел на
молодую турчанку, следил за малейшим движением ее украшенных золотыми
браслетами рук. Они нервно одергивали яшмак, плотнее прикрывая лицо.
- Пан был спудеем или братом ордена... - послышался голос дервиша.
- Был спудеем иезуитской коллегии. Но это не имеет никакого значения.
Хотелось бы найти... верного друга среди этих... чужих мне людей. Меня
вывели продавать, а продадут ли... Может, пан купил бы меня?
- Замолчите! Они не знают, что вы владеете и языком папы. Вас не
продадут... Видите, на нас обращают внимание, - резко оборвал разговор
Битонто. - Здесь поблизости находится инкогнито ваш друг, синопская
красавица Фатих-хоне, девушка, которую вы спасли от поругания. Она...
теперь невеста молодого султана, рискует жизнью! Но из чувства
благодарности хочет помочь вам. Предавать ее не в ваших интересах.
- Почтеннейший... простите, я не знаю, как вас звать, в своем ли вы
уме? Разве можно предавать своего спасителя, да еще девушку...
- А какая девушка, мой добрый молодой коллега! Она надеется на успех.
Но и вы должны содействовать ей в этом...
- Чем, как?
- Молчите, черт побери! Вам нужно только слушать... Мать султана
собирается жестоко расправиться с вами за то, что вы убили ее любовника
Ахмет-бея. Эта девушка хочет помочь вам. Лишь спасти вашу честь, и только.
Ведь вас охраняют строже, чем тысячи остальных невольников.
- Вижу... Но... к чему эти лишние разговоры? Что я должен делать? -
шепотом спросил встревоженный невольник.
- То, что сделал я, ученик и друг Томмазо Кампанеллы.
- Кампанеллы? - ужаснулся Богдан, хватаясь за перегородку невольничьего
стойла и тряся ее. Имя гиганта мысли и духа молнией поразило все его
существо, бросило в жар и пот.
- Молчите, заклинаю вас! Я нашел спасение на этой мусульманской земле,
приняв магометанство! Пан спудей понимает, какой может быть из атеиста,
друга Кампанеллы, мусульманин... Но в этом спасение! У вас, юноша,
положение куда трагичнее, вы невольник. Турчанка обещает спасти вас, но
когда это будет... в будущем, туманном и неясном, как и ее девичьи мечты.
А в настоящее время вас ждет позорная кастрация...
- Пан советует мне принять магометанство? - спросил Богдан,
предугадывая невысказанные мысли спасителя.
- Да. Так настойчиво советует вам синопская девушка Фатих-хоне. Как
мусульманина, я уверен, она спасет вас. Фатих-хоне говорит, что вас уже
разыскивает турок-неофит, какой-то Назрулла... Тес! Запомните: вы уже
давно стали магометанином!
- Понятно, благодарю!.. Еще в годы моего обучения в иезуитской коллегии
у меня была хорошая наставница, и тоже турчанка-невольница. Ах, Назрулла,
Назрулла! Алла-гу-акбар...
- Ло иллага... илаллаг!.. - закончил Джузеппе Битонто и превратился
снова в немощного, сгорбленного старца. И на глазах у стражи, на глазах у
вооруженного крымчака-надсмотрщика они, прощаясь по мусульманскому обычаю,
провели руками по лицу.
Старый дервиш ушел со словами молитвы на устах. Он смешался с толпой,
превращаясь в глазах Богдана в зил-уллу [тень бога на земле (турецк.)],
который снился и жене запорожского атамана Нечая. Окрыленный другом
Кампанеллы, Богдан старался не потерять из вида не только седую,
взлохмаченную голову дервиша, но и стройную фигуру молодой турчанки,
которая приближалась к его советчику. Подвергаясь риску, девушка едва
заметно, будто поправляя газовый яшмак, приоткрыла лицо. Ее взгляд лучом
надежды согрел сердце юноши.
Кампанелла... Ведь и он во имя избавления отчизны от многолетнего,
тяжкого испанского ярма не пренебрег союзом с неверными турками! Из-за
этого и пострадал, неосмотрительно доверившись ненадежным сообщникам. Союз
ли это или благородный риск?..
Принятие веры - только маневр, а не союз. Всякая вера - темное
дикарство! За ней легко можно скрыть свое настоящее естество. А нельзя ли
воспользоваться ею, чтобы утаить крайнее безбожие здравомыслящего
человека? Магометанство - как средство! Средство, черт возьми!.. Но по
совету такой девушки и магометанство воспримешь как веру любви.
Кампанелла, Назрулла...
В памяти возникло лицо заплаканной и насмерть испуганной обнаженной
девушки. Неужели?.. И право, как могут скрещиваться пути: в Синопе
всего-навсего проявил гуманность, а какая всепобеждающая сила
человеческого добра! Жизнью рискует девушка во имя этого чувства...
Кампанелла, Назрулла!..
13
Сагайдачный возвращался с юго-западной границы на Сечь. Эта поездка не
особенно радовала его, но и не огорчала. Из-за этих зимних поездок по
церковным делам придется ему и рождественские праздники проводить на
Запорожье. А разве проедешь мимо! И вот в сопровождении пышной свиты он
провожал святителей восточной церкви, гарантируя этим их безопасный выезд
за пределы Речи Посполитой. Ничего хорошего не предвещала поднятая
иезуитами шумиха, горячо поддерживаемая королем, будто святители,
подкупленные турецким правительством, осуществляли свою просветительскую
миссию в Москве и особенно на Украине.
Но Сагайдачный был спокоен и доволен. Паны униаты дали украинскому
народу и его церкви только передышку, - это он хорошо понимал. Да и шляхта
все больше и больше втягивалась в борьбу с турками, теперь и ей некогда
было заниматься религиозными преобразованиями. Кардиналы, отцы иезуитской
церкви искали более надежной почвы в поспешной подготовке к войне-реваншу
с турками, разгромившими Жолкевского. Надо наконец такой державе, как
Польша, выйти из подчинения ненавистным туркам...
- В Стамбуле растет, говорят, молодой горячий султан, - словно дразня
Адама Киселя, промолвил Сагайдачный, оборачиваясь в седле.
- Поговаривают об этом и у нас, уважаемый пан Петр, - облизывая губы,
как это он обычно делал во время подобных разговоров, согласился
собеседник. - На казаков зубы точит, передавал пан Отвиновский из
Стамбула.
Сагайдачный, поняв контрудар дипломата, весело, раскатисто засмеялся:
- На казаков, говорите, передавал Отвиновский? Что же... Помолившись
пречистой богоматери, казаки с благословения шляхты могут наскочить на эти
отточенные зубы. Сразу притупят их! Молоко еще не высохло на губах у этого
молодого слуги Магомета. Не с казаками должен был бы мериться своими
юношескими силами молодой султан, пан Адам...
И подстегнул лошадь, чтобы не слышать ответа Киселя. Это означало конец
беседе, раз он высказал свое мнение!
Старшой реестровых войск, назначенный польским королем, торопился еще
до крещения выполнить свое обещание запорожцам, переданное им через
полковника Острянина. К тому же по велению короля должны были прибыть сюда
и его казначеи!.. Казакам же он обещал не так уж много: заехать на
острова, отправить в запорожской церкви Спаса рождественское богослужение
и тайком договориться с их атаманами. А о том, что у него было еще и
особое поручение от короля, ни словом не обмолвился.
Таким образом, старшому реестрового войска было о чем толковать с
атаманами нижнеднепровской пограничной крепости. Долго и скучно читал
послание к запорожским казакам царьградского архиепископа, призывавшего
поддержать всеми силами Польшу в войне с врагами христианства -
мусульманами. Затем от имени короля призывал славных рыцарей с оружием в
руках поддержать его войско. Не столь важные дела!
Правда, разговор Конашевича с запорожцами, как всегда, был нелегким,
хотя сейчас он опирался на послание духовенства, к которому до сих пор
прислушивалось казачество. Атаманы поняли, что старшому реестровых казаков
они очень нужны. Эх, как нужны запорожские казаки Короне, которая до этого
упрямо не хотела признать боевой силы Сечи! Казаки еще до приезда к ним
Сагайдачного почувствовали, что назревал серьезный конфликт между Польской
Короной и диваном. Ведь совсем недавно торжественно и пышно проводили они
королевского посланника, приезжавшего уведомить запорожцев о выплате им
содержания "за хорошую службу на границе". А от безделья запорожцы с жиру
бесятся, развлекают себя вооруженными нападениями да затевают разные
авантюристические набеги на крымчаков и турок.
Начав с богослужения, осторожный дипломат Сагайдачный обдуманно
проводил свои дружественные переговоры с запорожцами, и не только как
гость. Ему было поручено Польской Короной склонить их на свою сторону.
Узнав о радушном приеме здесь королевского казначея, Сагайдачный совсем
осмелел.
- Наших казаков и запорожцев просят принять участие в одном важном
государственном деле, - наконец произнес он. - Король и сановники Речи
Посполитой дружески просят примкнуть к армаде посполитых войск, чтобы дать
вооруженный отпор зарвавшемуся юнцу, турецкому султану Осману...
Об этих переговорах на островах, несмотря на строгое предупреждение
Сагайдачного, опиравшегося на тысячное войско реестровиков, стало известно
и казакам. Старшины улыбались в бороду, оживились и казаки. Вспомнили о
том, как заупрямился покойный гетман Жолкевский, отказываясь призвать на
помощь казаков. Тогда польские шляхтичи преследовали еще одну тайную цель.
Они надеялись, что запорожцы своими набегами будут беспокоить турок и на
какое-то время оттянут их силы на себя. Но той осенью запорожцы напали на
турок с моря, и Жолкевский, словно в наказание за неприязнь к ним,
поплатился головой. Теперь поговаривают, что поход против турок возглавит
известный победитель ливонских рыцарей гетман Ходкевич. Осмотрительный
полководец, хотя уже и в летах! На него вся надежда!
Предварительные переговоры Сагайдачного с атаманами низового казачества
закончились будто бы успешно. Но запорожский атаман Яков Бородавка,
которому Сагайдачный предложил вести войско на Дунай, не боясь задеть
самолюбие гетмана, смело напомнил ему об условиях и казацких
"требованиях". Атамана интересовала не только плата за участие в походе.
- Будем мы воевать с турками под началом своего, запорожского атамана
или нам снова придется подчиняться коронным "пся крев", тюфякам? -
спрашивал Бородавка, горячо поддерживаемый сечевыми старшинами. - И опять
чванливая шляхта будет поучать нас да швыряться казацкими полками, словно
свинья порожними мешками!.. Вот запорожцам привезли жолд, а реестровым
казакам до сих пор еще не уплатили за службу. Что же это? Не задумали ли
они поссорить нас с реестровыми казаками? Разумные государственные
деятели, наверно, так не поступают! Не пора ли нашим запорожцам ударить
сыновьим челом московскому царю, чтобы воссоединить казацкую силу с их
силой... К тому же неизвестно, получат ли что-нибудь казаки от этого
похода? А может быть, снова коронные деятели захватят всю военную добычу,
а низовых казаков потом обвинят в грабеже?..
- А ведь верно, пан Конашевич! Воевать идем, как в наймы, и не ради
собственных интересов, - рассудительно заметил кто-то из полковников
реестровых войск.
Запорожский атаман одобрительно хлопнул по плечу полковника
левобережных реестровых казаков Хтодося Мосиенко.
- Правду говорит полковник, - горячо поддержал он. - Снова, как и во
время похода на Москву, заставят воевать за короля Сигизмунда. А что
пользы - ни харчей, ни киреи!..
Сагайдачный, словно пойманный с поличным, удивленно посмотрел на
старшин. Но Яков Бородавка решительно добавил:
- А что же, верно говорят старшины. Кругом воюют, казаки всюду, нужны.
Вон чехам навязывают войну, хотят перекроить их государство. Австрийцы
охотно нанимают наших рыцарей-казаков у польского короля. Царьградский
патриарх Кирилл с Бетленом Габором торгуются из-за Польской Короны! Только
воюй, казаче, а хозяева, которые хорошо платят, найдутся. Но польский
король как лукавый сват: бедную покрытку [обесчещенную девушку (укр.)],
скажем реестровую, льстиво задабривает, а богатую единственную дочь за
парубка, соблазнителя этой реестровой, вон как высватывает...
Старшины захохотали. Даже Адаму Киселю понравилось удачное сравнение
запорожского атамана, который по привычке облизал губы и улыбнулся.
"Пан Бородавка, очевидно, выпил для смелости", - решил Сагайдачный,
обдумывая, как ему вести себя с чересчур расхрабрившимися старшинами.
- Кто же этот лукавый сват, пан Яков? - лишь бы не молчать, смеясь,
спросил Сагайдачный. - Если не я, полковник украинского реестрового
казачества, так, очевидно, король, который недавно расплатился с вами
злотыми!
- Расплата, расплата... Не пора ли, может быть, и об этом подумать
королю? А сами целые полки лисовчиков создали во главе со своими
старшинами. Наверно, пойдут воевать к австрийскому цесарю. Словно на
работу нанимают! На состав этих полков сквозь пальцы смотрят.
Банитованных, осужденных на смерть принимает пан Стройновский в то
войско...
- Может быть, это хорошо для какого-нибудь нарушившего государственные
законы вояки. Да и от безделья казакам не придется томиться.
- И для запорожцев нашлась бы работа, пан Петр! Только бы
государственные мужи побольше проявляли заботы... Вон и Максима Кривоноса
обидели! В Чехию бежал, спасаясь от королевского произвола, в наемные
войска вступил. А за что осудили казака?!
- Кто его знает, панове старшины, где сейчас Кривонос? Сказывали люди,
что празднует свою победу над внучкой Острожского, ставшей теперь женой
гетмана... Может, и погиб из-за этого или руки на себя наложил от
отчаяния, что не его, а литовского гетмана женой стала, - отшучивался
Сагайдачный, стараясь замять разговор о прославленном молодом воине.
Подобные разговоры могли привести к нежелательному при такой ситуации
разладу. Ведь ирклеевского полковника Мосиенка поддержал и полковник
реестровцев Северин Цецюра. Полковник Яцко Гордиенко, улыбаясь, тоже
подошел к ним. Что это, неужели заговор среди реестровых полковников?..
- Мы пойдем бить турок, как били их с вами в Синопе, Трапезунде и под
Царьградом! - воскликнул Петр Сагайдачный. - В этот раз мы идем по воле
короля, правителя и нашей украинской земли... Верно ли я говорю, панове
старшины?
- Что правда, то не грех, пан полковник. Властвуют короли и над нами,
казаками... - раздались голоса старшин. - Но ведь и наши казаки могли
напасть на турок и оттянуть на себя их силы. Меньше голомозых пришлось бы
на долю гусар.
- А сумели бы казаки оттянуть на себя турецкие силы. Хотя бы только
морские! Ибо тут надо уничтожить огромную армию голомозых, которые тучей
идут на молдавские земли. Именно там, где сложил свою голову Жолкевский.
Без казаков на придунайских полях, как без божьей помощи, снова придется
отступать!.. Не морские сражения, не крымские набеги, а многотысячные
полки храбрецов за Днестром спасут наши польские земли, завоюют мир. Ляхов
хули, как говорит народная мудрость, но с ляхами живи! Что же касается
Москвы, мы тоже и русским... согласны помочь. Не помешает и с Москвой
повести надлежащие разговоры.
С трудом вывернулся полковник, затаив злобу на Якова Бородавку, во всем
поведении которого чувствовалась давняя неприязнь к Сагайдачному. Кто он
такой? Веремеевский казак, бунтарь во время войны Ходкевича с ливонцами,
едва научившийся писать у лаврских монахов, будучи два года у них
прилежным послушником. Наказной... И Сагайдачный почувствовал, что слова
Бородавки не зажгли военным энтузиазмом и патриотизмом запорожцев. Но все
же... он польстил казакам.
14
...Теперь все это позади. Со старшинами Сагайдачный условился
встретиться еще раз в Киеве на большом Круге запорожцев вместе с
реестровыми казаками. В Киеве... Ведь там до сих пор еще не угомонились
после суда над униатским священником Грековичем, которого взбунтовавшиеся
казаки спустили под лед - "попить днепровской водицы!". Бородавке обещали,
что он возглавит казаков в этом походе Речи Посполитой. Хитро придумал
гетман Ходкевич! А будет ли в действительности Бородавка руководить
казаками в боях, Сагайдачный не был уверен. Такому незаурядному запорожцу
только дай возможность отличиться в общегосударственном походе, стать
победителем, тогда...
Что же "тогда", полковник не нашел слов для ответа, хотя душой
чувствовал, к чему это может привести. Его мысли о дерзости запорожских
Бородавок, возлагающих большие надежды на Москву, вытесняли другие - о
военном долге казачества. А ему, политическому деятелю, воину, хотелось
добиться только согласия! Согласия с казачеством, с украинским народом,
или с... королем? Может, все-таки французы поддержат "восточную квестию"
[восточную политику (польск.)], и он готов возглавить ее! Современный
крестовый поход!
"Ударить сыновним челом московскому, царю, - подумал Сагайдачный. -
Этим можно привлечь на свою сторону казачество. Но в то же время можно и
потерять все у Польской Короны, что с таким трудом было достигнуто в годы
молодости, после Ливонского похода..."
Подъезжая к Чигорину, Сагайдачный отправил свою свиту прямо в Киев.
Если уж он уступил старшинство запорожскому вожаку, то нужна ли ему такая
пышная свита? Да и Чигирин, благодаря его стараниям, крепко связан с Речью
Посполитой, покорно выполняет его волю. Неспроста затягивался в
канцеляриях короля и староства вопрос о назначении нового подстаросты
Чигирина!
К тому же полковник почувствовал угрызение совести из-за того, что
холодно обошелся с пани Хмельницкой в Белой Церкви. По-христиански ли
поступил он тогда с вдовой? Об этом, он уверен, стало известно чигиринским
казакам. Дважды замаливал он этот грех, будучи старшим реестровых казаков,
будет замаливать и оставшись полковником. Потому, что до сих пор не нашел
успокоения...
Одинокой женщине, потрясенной тяжелым горем, он не протянул руку
помощи, не поддержал ее, а еще больший камень положил ей на сердце! Да и
себе тоже, прости всеблагий... До сих пор в его душе таится обида на ее
горячего сына-юнца. Это верно, да, верно! Но ведь он зол на ее сына, а при
чем здесь убитая горем вдова?
"Надо будет отслужить в Лавре сорокоуст по убиенному во брани рабу
Михайлу!.." - когда подъезжали к Чигирину, набожно прошептал, посмотрев на
легкомысленно уменьшенную военную свиту, сопровождающую его.
Ну что же, вот и Чигирин. И Чигирин, и сочельник... и мороз пробирает
до костей, холодит душу. В чигиринской Спасской церкви уже зазвонили к
вечерне. Когда удары колокола напомнили Петру Конашевичу о долге
христианина, он чуть ли не в первый раз в жизни почувствовал усталость, и
не столько от длительного путешествия, сколько от душевных переживаний.
Будто застонало утомленное тело, нуждавшееся в отдыхе, когда,
перекрестившись, рука дернула поводья, направляя коня во двор церкви.
Озябшее на холоде тело жаждало тепла, спокойного отдыха. Сейчас бы не в
церкви молиться, а где-нибудь в теплой хате, в постели...
- Зайдем, панове, в церковь. Зажжем по свече в храме божьем,
перекрестимся и успокоим душу молитвой, - сказал он ближайшим старшинам,
не поддаваясь греховному искушению тела. Кивнул головой в сторону церкви,
словно наказывая себя за свою минутную слабость.
Но даже молитва на устах и свеча в руке, обожженной восковой слезой, не
уняли угрызения совести из-за неучтивого обхождения с
вдовой-подстаростихой в Белой Церкви.
Сагайдачный дрожащей рукой вставил свечу в подсвечник возле алтаря,
содрал с руки желтые, еще теплые капли воска и, крестясь, направился к
выходу. Разве не видит батюшка, не догадываются молящиеся, после какой
утомительной поездки заехал он на это праздничное богослужение?
Джура держал в руке стремя, протягивая Сагайдачному поводья. Тяжело
садились в седла сопровождавшие его полковники, звенели сабли, ударяясь о
стремена. Но Сагайдачный не сел в седло. Взял из рук джуры поводья и повел
коня, погруженный в свои думы. С лязгом и топаньем соскочили с коней и
полковники, даже Адам Кисель. Некоторые сами вели коней, а другие отдавали
поводья джурам. Право же, пан старшой правильно поступил: не мешало
размять кости и тело перед отдыхом.
К Сагайдачному подъехал джура, которого еще при въезде в город Чигирин
направил в староство, чтобы там позаботились о ночлеге для казацких
старшин.
- Подстароста до сих пор еще не приехал из староства, уважаемое
панство. Старший челядник тоже выехал охотиться на лисиц. Чигиринское
подстароство осталось без властей, - отрапортовал джура, вытирая шапкой
пот на лбу.
- А казаки? Ну хотя бы заехал домой к батюшке, предупредил, -
недовольно сказал Сагайдачный.
- Чигиринские казаки весьма сожалеют. Советуют заночевать в усадьбе
покойного подстаросты, пана Хмельницкого. Подворье там просторное, есть
помещение для джур, покои для гетмана и старшин. Да и сочельник как
следует отпразднует пан полковник в православном доме.
Даже вздрогнул Петр Сагайдачный, словно его ударили плетью.
- К пани Хмельницкой, на сочельник? - переспросил, хотя сам уже решил
ехать на ночлег именно к ней, в Субботов. Извиниться перед ней,
пообещать... - Со мной поедут только полковники и пан Кисель. Отряду
разместиться в чигиринской казачьей сотне.
И довольно легко вскочил на коня.
15
В Субботове готовились к встрече гостей. Но не Сагайдачного ждала
Мелашка. Дом подстаросты был еще в трауре, вся прислуга чувствовала себя
так, словно над ними вот-вот разразится гроза. Челядь привыкла к
томительному ожиданию, привыкла к новой хозяйке Мелашке. Даже "пани
Мелашкой" стали называть ее. Вечером, перед приходом гостей на сочельник,
на кутью, они все время поджидали свою настоящую хозяйку, Матрену
Хмельницкую. Хотя Мелашку они тоже любили. Дворовые девушки всегда
обращались к ней за советами, да и казаки Чигиринского подстароства
прислушивались к ее разумным словам. Женщина поездила по свету, побывала в
проклятой турецкой неволе. Тяжкое горе состарило Мелашку, но не согнуло.
Мелашка ждала приезда на праздник своего сына Мартынка, такого же
красивого казака, как и Богдан Хмельницкий. Может, он и не такой стройный,
несколько угловатее Богдана, но для матери он самый лучший! "Не
сегодня-завтра приедет в гости, передавал с людьми. Обещал привезти с
собой Ивася Богуна, которого давно не видела. А ведь была ему названой
матерью, он - третий уже сын-сокол! Красавцем растет! Любая девушка
позавидует его точеной фигуре, широким плечам, ловким рукам или тонким,
как шнурочек, бровям! Даже перенесенная в детстве оспа не испортила его
красивого лица. Весь в мать пошел. В мать... - Мелашка задумалась. - С
Джеджалием доживает свой век вдова, теперь уже двоих сыновей растит -
своего Ивася-сокола и Филонка-орла!.."
Вот так и сидела, задумавшись, рисуя угольком на полотенце узоры для
вышивания. Сидели все домашние, поджидая Мартынка с друзьями-колядниками.
Вдруг в дом вбежал дворовый казак и встревоженно крикнул:
- Сагайдачный вместе со свитой старшин пожаловал.
- Ну что же, - спокойно произнесла Мелашка. - Проси, казаче, пана
полковника Сагайдачного в светлицу. Не помешают. Вот видите, и колядники
пришли, не объедят, кутьи много приготовлено. Да скажи конюху, чтобы не
сразу сыпал овса разгоряченным, изморенным коням старшин и не поил бы их
пока. Пускай сначала последом оскомину собьют.
- А Мартынка поджидать? - спрашивал дворовый казак.
- Поджидай. Наши ведь колядники...
В светлицу поспешно вскочил юркий пан Адам Кисель. То ли холод, то ли
голод гнал его в светлицу. Одна из девушек гостеприимно открыла перед ним
дверь.
- Просим в дом пана гетмана, - поклонилась девушка, обращаясь к
озябшему в дороге пану.
- Дзенькую бардзо, голубушка ясная. Но я не гетман. Я Кисель, прошу,
почтенная... - сказал он, смутившись от такого приветствия.
- Кисель? - хмыкнула девушка, едва не сбив с ног вошедшего в переднюю
Сагайдачного.
Сагайдачный взял девушку за плечи и отвел ее в сторону. Как всегда
вежливый и не безразличный к женскому полу, Петр Сагайдачный умел так
взяться за девичье плечо, что бедняжка встрепенулась, как рыбешка. Да и...
борода у него, уже серебряная, испугала девушку, хотя и вел он себя как
молодой парубок. Стройный и гибкий, точно семинарист при оружии. На пухлых
губах его замерла добродушная улыбка.
- Не пугайся, милая, Кисель - это только фамилия, за которой прячется
пылкая молодая душа пана Адама Григорьевича... Да сохранит господь хозяев
обители сей! - поздоровался Сагайдачный, входя в светлицу. Повернувшись к
образу Спасителя с пальмовым крестом, набожно перекрестился. Глазами искал
хозяйку дома, хотел поздороваться, сразу же попросить у нее христианского
прощения за "неудачную встречу" в Белой Церкви.
Окинул взглядом украшенную рушниками комнату. И тут же увидел выходящую
из боковой двери Мелашку, вопросительно и недоуменно развел руками.
- А где же, извините... - И не договорил, ибо и так стало ясно, что
хозяйки нет дома.
- Еще из Белой осиротевшей ласточкой наведалась было пани Матрена, да и
уехала. Милости просим, пан гетман...
- Для вас, хозяюшка, я здесь, в этот праздничный вечер, только Петр.
Да, да, Петр Конашевич. А как звать хозяйку?
- Да Мелашкой называют по милости... родителей. Неужели забыли меня,
пан Петр?..
- Ах, Мелашка, помилуй бог! Та самая пани Мелашка, что в басурманском
плену горя хлебнула, которую проклятые турки в Синоп завезли. Да
воскреснет бог и расточатся врази его... Низко кланяюсь вам,
многострадальная жено!
И в самом деле поклонился, придерживая бороду. Это уже вошло у него в
привычку, за которой человеку порой легко и свою неискренность скрыть.
Ведь Мелашка простая женщина - может быть, экономка у воспитанника
иезуитской коллегии...
- Будьте и вы здоровы, милости просим. Приглашайте уважаемое
товарищество ваше. Девчатам я велела и стол накрыть, попотчуем чем бог
послал. Крещенской кутьей угостим вас... А пани Матрена с горечью
вспоминала встречу с паном Петром. Да и покинула нас, бедняжка...
- К родителям, очевидно, поехала, чтобы отвлечься от своего горя.
По-христианскому, по-набожному поступают родители! Не в храме божьем
слышать бы ей мою гетманскую неучтивость! Заботы! Заботы и нас одолевают,
пани Мелашка. Король обещал позаботиться и о наших пленных, пребывающих в
Турции. Молебны и аз грешный совершаю. Сам же королю буду напоминать об
этом, как ежедневную молитву повторять.
Мелашка гостеприимно указала рукой, приглашая такого неожиданного и
почетного гостя сесть в красный угол.
- Благодарю за доброе слово. Садитесь, пожалуйста, - горько вздохнула
женщина. - Где уж там королям думать о наших людях? Глаза не видят, сердце
не болит... Непременно передадим ваши слова пани Матрене.
Когда гости садились за стол, вежливо пропуская за гетманом юркого и,
кажется, самого главного среди них пана Киселя, в светлицу, не
постучавшись, вошло несколько солидных казаков с саблями на боку. Следом
за ними, как показалось сидящим за столом, вошла целая ватага молодых
казаков.
- Вы смотрите, и впрямь колядники, что ли? - удивился гетман, уже
сидевший за столом.
- Колядники, дай боже здоровья хозяевам и гостям в доме сем! - ответил
один из казаков, пропуская вперед молодежь.
Старший из них тряхнул непокорными пышными волосами. Встретился глазами
с Мелашкой, одарил мать сыновней улыбкой. Положил руку на плечо стоявшего
рядом с ним юноши с такими же роскошными волосами. Ободренный матерью,
взглянул на гостей.
- Вот видишь, мама, колядников привел, как обещал. Ивась Богун,
Филонко. А это наш приятель - наверно, знаете его? - Юрко Лысенко, -
приятным возмужалым голосом произнес молодой казак.
- Это наши хлопцы, пан Петр. Вот сын, до сих пор называю его Мартынко...
