Сергей Солоух. Шизгара
страница №7
...ей) способностьюпропускать обращенный к нему вопрос мимо ушей.
- Значит, так,- сказал Емеля, заканчивая трапезу (ложечкой со дна
стакана достав кофейную гущицу и с удовольствием пожевав, проглотил),- меня
ожидает доцент Кузьмин, он назначил консультацию на девять, но только
подхалимы являются раньше половины десятого. Однако дураки приходят позже
половины одиннадцатого. Учитывая нежелательность вхождения в последнее
множество...- Не договорил, соскреб остатки зернистой жижицы и съел.-
Короче, я отбываю.
Он встал и, несмотря на явные признаки очередного по-летнему теплого
весеннего дня, надел синюю болгарскую куртку из грубой, претендовавшей на
denim дерюги, к белесой изнанке которой оказался пришитым огромный (15х20,
не меньше) карман из белого в зеленый горошек ситчика. В этот карман Емеля
засунул книгу.
- Покажи,- не справился с искушением Грачик. Мельник показал.- Лекции
по истории... ммм... Понятно,- сказал Лысый.
На что неисправимый Мельник заметил:
- Физика, старичок, наука многообразная... - и принялся за поиски
ботинок.
На это увлекательное дело он потратил не меньше минуты, которую
Лысый,-очевидно, принявший эстафету утреннего рефлексирования, провел, стоя
у окна. И вот. когда готовый к отбытию студент уже стоял у двери. напоследок
еще одергивая и придавая естественный вид своей широкой куртке. Лысый не
сладил с грустью и печалью, он повернулся к оправляющемуся Емеле и спросил:
- Слушай, кстати... хотел у тебя узнать, а где ээ-эээ... в общем, живет
Андрей Мирошниченко?
- По Шине соскучился?
- Да нет... просто зимой... впрочем, неважно... просто он просил, чтобы
я увидел его, когда приеду...
- Увидишь,- с мрачной уверенностью (также демонстрируя способность
пропускать вопрос мимо ушей) пообещал Емеля и, не прощаясь, покинул
помещение. Впрочем, все же одумался, снова открыл дверь, просунул в щель
голову и сказал:- К обеду не жди, жди к ужину,- и исчез уже насовсем.
Вот так да, вот тебе и Юрьев день накануне радость несущего дня защиты
детей. Черт побери, или это очередной Емелин розыгрыш, дурацкая шутка, или
ранний гастрит, или... Кстати, пока не поздно, в первой части, рассказывая о
школьных годах наших героев, набрасывая общий контур, нам случалось
характеризовать взаимоотношения Мишки Грачика и Андрея Мирошниченко, линия
же Шина - Емеля оказалась опущенной. Исправимся. Значит, так, именно из-за
обладателя золотой медали (сим, представьте себе, отличием по окончании
средней школы были отмечены выдающиеся успехи и примерное поведение Андрея
Мирошниченко) как-то раз Миша Грачик и Саша Мельников неделю (или даже две!)
не разговаривали (совсем). А случилось это в девятом классе, когда Андрей,
тогда студент первого курса (заметим в скобках, Мельник в школе с ним не
сталкивался, ибо до девятого учился в сорок первой), приехал на зимние
каникулы и наши друзья по совету и благодаря протекции физички нанесли
бывшей школьной знаменитости визит. В процессе выяснения подробностей
студенческого быта наш непочтительный правдолюбец Емеля (Бог знает, чем
задетый) вдруг вздумал язвить, парафинить очень гордого сына простых
родителей, и такое вдруг началось, и такое неожиданно случилось...
- Дерьмо твой Шина,- не стеснялся красный Емеля, когда, благополучно
избежав мордобоя, два дурака выскочили на улицу.
- Мой? - возмутился тогда Грачик обидному соседству притяжательного
местоимения со словом "дерьмо".
- А чей же?
Теперь вот, спустя пару лет, выходило, все же его. Лысого. Да ладно,
успокаивает себя Грачик, все же, скажем честно, и Господь нам сегодня
свидетель, бывают дни (год от года все чаще и чаще), когда Емеля вовсе не
подарок и полагаться на него, увы, особенно не приходится. Так что ему,
Мишке, не стоит, учитывая к тому же печальный опыт прошлого года (и в
нынешнем положении тем более), проявлять особую принципиальность. Например,
отвергать искреннюю поддержку земляка.
Да и на Емелю с его амбициями, в конце концов, наплевать... клоун
позорный, друг приехал, а он... И тут, знаете, совсем нехорошая мысль
пронзает нашего Мишку... а не из-за бабы ли этой... жаждой с утра
одолеваемой, так себя вел Мельник... И чувство гадливости смешалось в нем с
ощущением превосходства, тут, смущаясь и даже краснея (не смея, однако,
скрывать правды, пусть отдающей морганизмом и вейсманизмом), заметим, -
мужал Мишка Грачик довольно медленно (то есть бриться и по сию пору не имел
обыкновения, в то время как Мельник уже в канун своего совершеннолетия игрой
природных сил был принужден скоблить розовый свой подбородок не реже трех
раз в месяц), иначе говоря, если теплая ночь с луной и звездами никакого
интереса, кроме научного, для Лысого по-прежнему не представляет, то любовь
Емели к подобным атмосферным явлениям уже класса с девятого носит более
физиологическую, нежели астрофизическую, окраску.
Итак, предательство, doublecross. На что друга променял - мадам, месье,
же ву при - фу, какое презренное кавалергардство. Ну, и ладно... сделав
вывод и самого себя убедив (прозрев совершенно), испытывая на подвиги
зовущую легкость (в теле) и вдохновенную чистоту (в голове), делает Мишка
круг по комнате, другой, подходит к тумбочке у изголовья Штучкиной кровати
и, нисколько не задумываясь о приличиях, вытаскивает на свет содержимое
полиэтиленового пакета.
Полюбопытствуем и мы (воспользуемся случаем), заглянем Лысому через
плечо и скажем: "Однако",- удивимся открытию. Надо же, вот вроде бы лежит,
смущая неестественным цветом пятки, еще недавно блиставший сливочной наготой
зада, ну, совершенный балбес, удержу не знающий ни в порывах, ни в
движениях, и вдруг (какая, в самом деле, неожиданность) перед нами
свидетельством вкуса, небанальных привязанностей, строгой эстетической
концепцией отмеченных пристрастий - шесть разноцветных конвертов. Если
сладкое на первое, то начнем с Jethro Tull (целых три шедевра lan'a
Anderson'a мы видим в цепких руках бывшего пловца) - Stand Up, Акваланг и
Thick as a Brick. Oh, неистовый флейтист at the gates of авангард dawn.
Дальше (по порядку) пятый Zeppelin, House ot the holy, бордовый и голубой,
строгие цвета Blues Friars, следующим King Crimson - Starless and Bible
Black, виолончельная жалоба в пустоте и, наконец (завершая путь от десерта к
солидным суточным щам), Модест Петрович Мусоргский, "Картинки с выставки" в
исполнении гвардейского королевского трио Умер-сын-лег-и-помер, ELP.
О! Вот так Штучка, вот вам и долбень, какой, однако. стороной
повернулся,- искушенный ценитель, знаток, оля-ля, поклонник высокого
искусства, надо же. каков пассаж, лежит себе перед нами вот так
по-простецки, свернулся калачиком, вдыхает кислород и выдыхает одеколон.
Чертяка.
Впрочем, по-своему оценив пленивший нашу душу набор, Лысый, любитель
Rodger'a Waters'a и Dava'a Gilmoor'a, повертев доселе им невиданный
Starless, сложил ненароком найденное богатство обратно в пакет с полинялыми
цветами какой-то далекой табачной корпорации и аккуратно положил на прежнее,
пылью зафиксированное место.
На столе лежит книга, Мишка открывает ее, это обернутый в газету "За
науку в Сибири" роман двух ученых братьев, сплав мудрости астронома и
знатока самурайской этики. Лысый стоя прочитывает пару страниц, поднимает
голову, неожиданная мысль заставляет его озираться... есть, есть, лежит на
подоконнике маленькое карманное зеркальце. Отвратная харя, рассеченная
гранью трещины от уха до уха, смотрит не мигая Мишке в глаза, но ужаса и
отчаяния не вызывает. Через неделю, уверяет себя Лысый, оценивая синяк и
припухшую губу, максимум две я буду в норме. И улыбается, в самом деле,
раньше десятого числа приемная комиссия работать не начнет.
М-да, сейчас неплохо бы по доброй традиции предыдущей сотни страниц
сменить тему, переместиться в страну снов, повоображать. пофантазировать,
как, согревая губами подушку, вглядывается Штучка в любимой далекие черты,
или, наоборот, войти по пояс (окунуться с головой) в реку жизни,
раствориться в хмурой обыденности зачетной недели, присесть рядом с Емелсй,
оглядеться по сторонам, поучиться технике работы со шпорой в летнее время.
Но... но... к старому возврата нет (по причине, безусловно, значительной
маховой массы колеса истории), посему пусть сложная форма, перекрестные
связи отдохнут, погуляют без нас. А мы, мы останемся с Лысым, скрашивая ему
своим ненавязчивым присутствием пару оставшихся до счастливого завершения
этой главы часов.
Итак, покуда минутная стрелка отмеряла длинную (вопреки преки логике)
дугу удвоения единиц, Мишка Грачик, лежа на кровати, читал ромая о
приключениях храброго и доброго землянина на одной тоталитарной и
радиоактивной планете. (Кстати, всего спальных мест, то есть обыкновенных
железных с никелированными дужками и скрипучими сетками кроватей, в комнате
насчитывалось четыре, но хозяев трех нам повстречать, увы, не удастся, ибо
это студенты второго курса, четыре дня назад с песней отбывшие в составе
стройотряда "Интеграл" за Полярный круг. Между прочим, конечно, именно
комиссарская должность в этой ударной дружине и лишила в прошлом году Андрея
Мирошниченко радости поддержать и приободрить земляка, избравшего физический
факультет.)
Итак, Грачик читал, но невнимательно, как попало и, по правде говоря,
борясь со сном. Склонить бритую голову на пахнущую чужим потом подушку
Лысому мешали: а - нежелание уподобляться Штучке, б - голод. Согласимся,
разве кусок сыра с хлебом, пусть и смоченные ароматной арабикой, это еда для
героя полночного перехода из г. Южносибирска в г. Новосибирск? Нет.
Определенно и безусловно.
А посему, желая поднять тонус (в студенческой столовой) и слегка
проветриться (прогулявшись окрест), наш герой закрывает книгу, и вот мы уже
видим его (позаимствовавшего в чужом шкафу пляжное безобразие с козырьком и
надписью Tallinn) покидающим по-прежнему гостеприимно незапертую дверь
холла-фойе солнцу и весне навстречу.
Ах, весна, чудесное время, когда, дав слово, можно тут же (не стыдясь
общественного порицания) его не сдержать. Да, из конца в конец мая держа
путь. автор совсем не прочь воспользоваться природой освященной
вседозволенностью, забыть недавнюю клятву не спускать с Лысого глаз,
отступить на шаг, впрочем, исключительно в интересах нашего повествования и
безусловно стремясь к разнообразию (большей социальной гамме и
географической широте охвата). Горя желанием снять пласт жизни потолще, хочу
вас, милейший читатель, немедленно, сию же минуту познакомить с Инессой
Викентьевной Дударь, сухонькой, очень живучей и зловредной старушкой,
переводчицей с четырех европейских языков и бабушкой восьмилетнего Антона
Дударя, младшего внука директора Института физической химии СО АН СССР.
Прошу вас, не стесняйтесьсь, гляньте, протягивая бабуле ладошку, ей под
ноги, то, что вы видите там (черно-рыжей австрийской сторожевой масти,
размером с крупную крысу и с характером уличной девки), всего лишь песик,
кобелек с неожиданной дамской кличкой Бекки. Впрочем, псина эта не простая,
именно ее, потерявшую от диетического питания и неумеренной ласки
(склонность природную к тому несомненно имея) все мужские добродетели,
включая благородство, хладнокровие, способность к логическому мышлению и
стремление к героическим деяниям, Создатель и выбрал на роль двигателя
нашего приключения. Arf he said. (Кстати, пока тепло рукопожатия, ощущение
прикосновения свежо, позвольте еще два слова о бабушке. Родилась она 26.10
по старому, вообразите, стилю, ровно за пять лет до роковой осени, лишившей
семью дома, а благородную девичью фамилию Растовцева светлейшего титула.
Замуж же была взята некогда писаная красавица уже в пору коллективизации
талантливым сыночком видного красного кавалериста, между прочим, самолично
приказавшего вздернуть на окраине Феодосии в далеком двадцать первом,
впрочем, фамилией не интересуясь, пылкого юного корнета Растовцева, старшего
брата Инессы Викентьевны, заодно с пятью такими же молодыми, да ранними
дураками.)
Итак, с половины одиннадцатого бабушка Нина (представьте, так в семье
Дударей выглядел домашний ласковый вариант имени Инесса), внук ее Антон и
гнусная тварь Бекки гуляли по лесу. Впрочем, милое, предполагающее
рассеянность и праздность слово "прогулка" уместно лишь в отношении бабушки
и собаки. Внучек же (сантиметра на три-четыре отставший в росте от своих
ровесников, отчего его, совсем маленького мальчика, особенно жаль)
прекрасные предполуденные часы воскресного утра безвозвратно растрачивал на
постановку артикуляции, выработку дикции и отработку дыхания.
- Apprendre, - требовала старая иезуитка.
- J'apprends, tu apprends, il apprend, nous apprenons... - обреченно
бормотал несчастный ребенок в то время, когда тонконогая псина (Трясогузка,
как, случалось. звал гадину в минуты веселья академик Федор Николаевич
Дударь, к великому неудовольствию жены) под умиротворенным взором старушки
резвилась себе на воле, шныряла по кустикам, то замирала на тропинке, то
вскидывала ушастую морду, в общем, делала все, к чему только побуждали ее
скромные собачьи мозги. А бедный Антоша шаг за шагом прибавлял к своему
английскому еще и французский: - Je vais, tu va, il va, nous allons...
А впрочем, вот мы поносим собачку, явно исходя из каких-то сугубо
абстрактных нигилистических воззрений, совершенно как бы забыв о всеобщем
единстве добра и зла, и в самом деле, если бы не это нервное существо с
обрубком хвоста, не его трусость и глупость, то так бы и промучился ребенок
положенные два часа, с ненавистью пиная в краткие неподнадзорные мгновения
нежные, для солнца и кислорода раскрывшиеся сибирские первоцветы. С Божьей
же помощью не успело солнышко, переместившись градусов на пятнадцать
западнее, отмерить таким образом каких-нибудь три четверти часа, как справа
из чащи. нарушая пасторальный покой утра, донесся истерический, срывающийся
на визг лай Бекки, явно там, в сосняке, за зарослями боярышника, залетевшего
если не в крупный, на медведя, капкан, то, по крайней мере, в опустевшую по
весне берлогу кровожадного зверя.
- Бекки! - вскричала Инесса Викентьевна на чистом русском языке, отчего
сообразительный внук закрыл рот и не раздумывая кинулся вправо к источнику
звука.- Бекки, малыш, что с тобой? - опоздав со стартовым рывком. но
необыкновенно проворно для своих лет последовала за ним старушка.
"А-а-аав, и-и-ииаав", - захлебывалось совсем рядом бедное животное.
Нет, оно не встретило в дремучей чащобе (на вполне парковой прогалине
среди небесных медуниц) медведя или волка, отнюдь, погнавшись за стрекозой,
соблазнившись стрекотом крыл, идиот Бекки слишком удалился от покойного
хозяйского тепла, разбежался без меры, пострел, и вылетел из кустов на
поляну прямо в ноги Михаилу Грачику, имевшему несчастье забрести именно в
эту часть обширных академических угодий. Лысый же не просто боялся собак, он
обмирал и холодел от одного вида клыков и резцов, от потоков слюны, в
радужном пузырении которой всегда подозревал смертельную концентрацию
фильтрующегося вируса водобоязни, попросту говоря, бешенства. Но когда
совершенно неожиданно ему под ноги выкатилась, завыла, загавкала, оскалив
мерзкую пасть, неведомая тварь. шавка. Мишка (мужчина) не в пример
изнеженному кобельку не стал цепенеть от ужаса и истошно звать на помощь.
Нет. Отступив на шаг, Лысый noд полоумный визг тихонько ногой пододвинул к
себе суковатую палку, ногой же приподнял, подхватил рукой, сдела широкий, но
расчетливый замах... впрочем, минуточку, пока он выбирает между мордой и
хребтом, пока ошалевший от радости внучок продирается сквозь колючий
боярышник, пока старушка поспевает в обход, сделаем паузу, отвлечемся на
секунду, отведем взгляд от страшной картины, проследим путь Лысого к
роковому месту. Проследим сейчас, ибо мгновение спустя нам уже будет не до
того.
Ну что ж, примерно минут сорок тому назад наш герой покинул общежитие
физфака Новосибирского государственного университета, нелюдной воскресной
тропинкой проследовал в столовую упомянутого учебного заведения и в диетзале
утолил голод морковным салатом и двойной порцией тефтелей с
макаронами.Заметно осоловев от внезапной нагрузки, сошел с крыльца и
углубился в лес, пошел неспешной походкой хорошо потрудившегося человека без
дороги, между сосен, куда глаза глядят.
Он брел. наслаждаясь процессом пищеварения, майское солнышко, время от
времени возникая между деревьев, слепило ему глаза, птицы пели, и мысли
кавалера были рассеянными и приятными. Он не думал о прошлом, он думал о
будущем и совсем немного о настоящем. Будущее казалось прекрасным, настоящее
немного огорчало, но градиент процесса внушал оптимизм.
Лучезарное настоящее Михаила Грачика слегка испортил дурацкий разговор
и вообще прием, оказанный ему Мельником. После сытной трапезы немного
смягчившись и перестав во всем винить девицу с двойным именем Лиса-Алиса,
Грачик вновь задумался над смыслом сказанного Емелей. Слова "не ожидал я от
тебя" и "а не пожалеешь?" вертелись у него в голове и не давали покоя.
Вначале, будем честны, услышав это, он, Лысый, обиделся и решил просто
игнорировать сказанное, решил считать результатом несварения желудка и
утреннего сплина, но мыслительный процесс в бритой башке, однако, помимо
воли хозяина продолжался, сопоставлялись факты, выстраивались логические
цепочки, пока Мишка читал, ел, в его голове, в глубоких тайниках "оно", шла
работа, и наконец, раз! - как внезапное озарение, среди сосен и птичек, в
солнечном свете весеннего утра наподобие голенького голубоглазого младенца
явился вывод: "Меня никто не принимал всерьез. До сих пор, по крайней мере".
Поприветствуем это мужественное признание и одновременно счастливое
разрешение, отметим воодушевляющее "до сих пор". До сих пор - да. а с этих
пор - нет. В самом деле, стоило попереживать ради такого ответ, ради
счастливого открытия себя в новом качестве "Итак, еще недавно, - в самом
деле безжалостно думал Мишка, я был в глазах окружающих мальчиком, а вот
теперь и Емелины слова тому прямое подтверждение, во мне видят мужчину. А
значит, скандальное, беспорядочное бегство из родного города - это вовсе не
каприз, не детское недомыслие, нет, это первый в жизни настоящий, серьезный
поступок. Пусть импульс, но вдохновенный, пусть не блестяще реализованный,
но зато победно завершенный и вовремя!"
Конечно, в эту славную схему не укладывается ремарка "а не пожалеешь?",
но, в конце концов, что-то все же должно быть списано на вредный нрав
селезенки, а может быть, хе-хе, и на зависть, почему бы и нет. В самом деле,
если забыть, отбросить, как мелкие и несущественные, некоторые детали,
право, есть, есть чем гордиться, от чего слегка даже нос задрать. Бунт,
бегство, ночь, дорога, тысяча и одна неожиданность, не книжная на мелованной
бумаге, а испытанная на собственной шкуре. Это вам не девок лапать, господа
хорошие, это настоящее дело, битва мировоззрений, схватка идей, нравственных
идеалов и жизненных устремлений. "А каждый новый день будет еще интереснее и
необычнее",- думал Мишка, скорее всего вспомнив какую-то с детства в памяти
засевшую цитату, и холодел от предвкушений.
Вот в какую возвышенную минуту, в каком великолепном парении (in highly
ambient domains) находился наш герой, когда маленькая собачонка (черно-рыжей
австрийской сторожевой масти, размером с крупную крысу) вылетела из кустов,
остановилась, замерла, затряслась мелко на палочках-ножках и завизжала, всем
своим видом изображая готовность к смертельному прыжку.
Повторяться не будем, наш герой был весел и взвинчен, обморочный страх
первой секунды обратился в холодный расчет, насмешливую решительность.
Сосновая палка занесена, центр тяжести перемещен на опорную ногу, выбрана
морда и баллистический расчет выполнен на "отлично", но... но система
палка-собачка-Лысый, к величайшему изумлению последнего, оказалась
незамкнутой.
- Негодяй! - взвыла бабушка, опередившая запутавшегося в ветвях
внучка.- Негодяй! - крикнула старушка и не раздумывая, с разбега пихнула
хулигана в спину, отчего Лысый, забывшийся в охотничьем угаре, не успел даже
сгруппироваться, нелепо, плашмя полетел, против воли метясь вовсе не колом,
а своей несчастной битой физиономией прямо в паскудную псину, которая,
кстати, не будучи совсем дурой, проворно отскочила.
Искорябанный колючками внучек, услышав, что начали без него, отчаянно
рвдшулся, высвободил руки и ноги, на ходу подхватил с земли незадачливым
зверобоем выпущенную при падении и отлетевшую к злополучным зарослям
сосновую корягу, с неожиданно мощным для его возраста и роста ревом подлетел
к распростертому Грачику и лишь чудом не съездил куском дерева бедняге по
почкам.
Возможно, окажись Лысый не ничком, имей он лучший обзор, да просто
увидь он, а не услышь нападающих, он бы повел себя куда разумнее в этой
нелепой ситуации, но схлопотав тяжелой палкой по тонким трико. Мишка не стал
ожидать продолжения. Крутнувшись колбасой в сторону, под крики и лай он
вскочил на ноги и, чудом увидев совсем рядом между деревьями просвет,
кинулся в спасительную щель.
Вот, наконец-то пригодилось спортивное прошлое, очевидной стала польза
еженедельного футбола,- как птица, как сокол, как лань, заставляя белок,
треща корой, растекаться по древу. Лысый понесся опрометью, огромными
прыжками туда, где его наконец готовы были воспринимать всерьез.
Один капитан, два лейтенанта и сержант Ореховский. Именно последний
привлек внимание старших по званию к стремительно приближающейся к кромке
леса фигуре неизвестного, одетого в майку с самодельным трафаретом,
тренировочные брюки яйской трикотажной фабрики и шапочку с целлулоидным
козырьком. По всем правилам приключенческого жанра неизвестный возник в тот
момент, когда группа чинов районного отдела внутренних дел на месте
происшествия обсуждала обстоятельства поимки вчерашней ночью в момент
совершения преступления трех заезжих негодяев, явившихся под покровом
темноты в заповедный академический лес для отвратительного промысла местного
пушного и, что особенно возмутительно, ручного зверя. Сержант Ореховский,
герой вчерашнего задержания, как раз с огорчением докладывал:
- Третьему из преступной шайки удалось скрыться...
Как раз после этой его фразы Лысый, заметив впереди людей, замедлил
свой бег, перешел на шаг, утирая пот и жадно вдыхая воздух, он не видел,
кого ему Бог послал в конце пути. А посему, красный (грязный от валяния на
земле), совершенно не думая о последствиях, Мишка раздвинул ветки и смело
шагнул навстречу словам:
- Товарищ капитан, разрешите задержать для выяснения личности.
ПАРА СЛОВ БЕЗ ПРОТОКОЛА
Экая, однако, нелепость. Какой чарли-чаплинский исход, бред, глупость.
Но кто, кто, спросим мы, виноват, на кого (на чьи происки) списать
безобразную последовательность? И ответим, не кривя душой, да, конечно же,
на Лысого. Зачем, воскликнем, он не прилег, зачем перед собой красовался
гордым упрямством, зачем не поспал часок-другой, не вышел сим незамысловатым
образом из порочного круга начавшихся вчера в четыре часа пополудни пряток с
догоняшками.
Впрочем, уместен ли жалостливый тон и суетливые причитания? "Лысый,
лысый, неженатый, убил дедушку лопатой" - только в детской присказке, а наш
Мишка Грачик чист перед законом и государством. Выяснение его личности всего
лишь простая, никого и ни к чему не обязывающая формальность, по техническим
причинам "экспресс" убавляет скорость до маневровой, но тут же. вжик, и...
("и" - придется придержать до лучших времен, как ни обидно, но
воспользоваться необходимо куда менее жизнелюбивым союзом "а")... а вот и
нет, а вот и нет, ибо именно "простая формальность" и смехотворный повод,
как ничто в этом забавном, порождающем юмористов без счета мире, способны с
фатальной неизбежностью (и в мгновение ока) обращаться в крупные затруднения
и серьезные неприятности.
Итак, учитывая крайнюю обыденность и сугубо протокольные (безусловно,
если не благодаря собственной юной горячности, то уж из богатого песнями
городского фольклора известные всем и каждому) подробности продлившегося
менее часа пребывания Михаила Грачика в районном отделении милиции, опустим
эти пятьдесят с небольшим минут воскресного дня и продолжим наше приключение
с того самого момента, когда в комнату Андрея Мирошниченко, бывшего,
оказывается, не только членом общественной приемной комиссии, но (завидное
то прозвание за давностью лет и слабостью памяти уже не восстановить word
for word) или студенческим комендантом, или общественным старостой, в общем,
неким неюридическим лицом, призванным (деканатом) наблюдать чинность и
благонравие на всех пяти этажах, постучал запыхавшийся дежурный, студент с
вахты, и с порога объявил:
- Там внизу кого-то с милицией привели.
Ну, умные, мы с вами тут же догадались, ло всего-навсего Лысый привел
участкового для демонстрации паспорта, последний акт, финальная картина
нашего дачного любительского фарса под названием "Опознание подозреваемого".
Горько! Занавес! Андрею Мирошниченко, Шине-машине, сие простое объяснение в
голову прийти не могло даже не в силу некоторых специфических особенностей
устройства его головы, а из-за отсутствия информации, по причине
неосведомленности.
- Кидать ту Люсю,- выразил Шина-машина свое отношение к новости,
молниеносно затянул галстук, накинул пиджак и при всем параде (строгий,
официальный), блестя малиновым значком в петлице, рванулся вслед не
успевшему даже отдышаться дежурному.- Кто? - на ходу уяснял дело
общественник.
- Не знаю,- лепетал потный от бремени ответственности
первокурсник-дежурный.
- Комната?
- Триста девятнадцать.
- Недород-коловорот,- простонал Шина, увеличивая шаг.
Беды валились на студенческого коменданта с поразительной
регулярностью. За полгода обладания средней значимости портфелем у Мирошника
в некогда приличном и смирном общежитии физфака одно ЧП буквально сменяло
другое. Но если поначалу все они не выходили за уровень компетенции
факультетского бюро, максимум деканата, то месяц назад, в День международной
солидарности трудящихся, хмурый якут с третьего курса (как выяснилось,
бывший чемпион своей автономной республики) в плане борьбы с пережитками
национализма (и после двух стаканов белой) нанес сложную черепную травму
одному дипломнику, а пытаясь догнать другого, сорвал деревянные планки перил
на четырех верхних пролетах лестницы и сломал ногу себе лично. Как видим, с
процедурой судебно-медицинской экспертизы Шина-машина знаком был не
понаслышке.
"Прибью на месте",- думал он совершенно серьезно, имея в виду
очередного нарушителя спокойствия. Пока он несется через две ступеньки со
своего второго на третий и в висках его стучат нехорошие пульсы, отвлечемся
на мгновение, пока Земля еще вертится, пока еще ярок свет и жалобных песен
не поют, остановим балаган и уясним раз и навсегда хотя бы для самих себя,
какая все-таки между ними связь, между Лысым и Андреем Мирошниченко.
Да в сущности, никакая. Связь мнимая, кажущаяся, причем не кому-нибудь,
а Мишке Грачику, человеку, как, наверное, многие уже догадались, а далее,
думается, лишь укрепятся в своих подозрениях, весьма и весьма в жизни не
искушенному, идеалисту, романтику, в общем, книголюбу и книгочею. Питало же
это ощущение чужого локтя, это глупое доверие и наивную уверенность
исключительное двуличие Андрея Мирошниченко, весьма характерное на заре
рождения экономной экономики для людей, общественное ставивших выше личного.
Впрочем, верное по смыслу слово "двуличный", однако, образа правильного не
создаст, поскольку личина Шины, обыкновенно наблюдаемая детским глазом Мишки
Грачика (и многими ему подобными юными недоумками), была одна - смесь,
амальгама Павки Корчагина и Зои Космодемьянской (и глаза незрячие откроет, и
в горящую избу войдет). Он был прям, честен, принципиален, верен в дружбе,
постоянен в любви, прост, внимателен и требователен. (Именно с этой личиной,
Фантомасом, как ни печально, и образовалась искомая связь - увидал Андрюша
земляка на школьном вечере и по законам людей с активной жизненной позицией,
к тому же перед лицом бывшей физички - что? - сказал: "Приезжай! Помогу по
всем статьям!") Ну, а под гладкой, без швов скроенной шкуркой в тепле и уюте
жила не еще одна личина, а душа (собственной персоной) Андрея Мирошниченко,
совершенно не гайдаровская и не кассилевская. увы, очень похожая на таракана
с длинными нюхающими и щупающими усами, плотоядная и полная завистливого
вожделения, нагая в глазах Емели и совершенно скрытая от взора такого
твердолобого идеалиста, как Лысый. Да, он, но мы об этом уже предупреждали,
жизнь воспринимал не реальную, а воображаемую, и если сам, как, собственно,
огромное большинство окружающих, и недолюбливал Андрея Мирошниченко, то
вовсе не за стальной отлив его голубых белков, а, смешно сказать, "а
сверхположительность, стеснялся, даже побаивался, как мелкий и излишне
совестливый нарушитель уставных норм и кодекса строителя коммунизма.
Андрюха же был расчетлив, ловок, хитер, отличался мертвой хваткой и,
кстати, в чем неразумный Грачик вскоре убедится, исключительной
забывчивостью. (Закругляя все сказанное, подводя итог в терминах нашего
приключения, нашего yeah, yeah, yeah и ho-hey-ho, мы ставим впервые с начала
нашего приключения крестик в доселе пустой колонке "воспитанные дети". Итак,
один есть, npавильный, знающий, что надо, когда и где.)
Между прочим, в тот момент, когда дежурный тревожно застучал кулаком в
дверь общежитского старосты, последний налаживал контакт со своим
одногруппником, старшим внуком (единственную внучку за год до появления в
городке Шины увел из стойла какой-то ныне уже остепененный и решивший
жилищный вопрос счастливчик), отпрыском уже знакомого нам директора
Института физической химии СО АН СССР Алешей Дударем (будущим, кстати,
чемпионом на историко-патриотическом поприще). Вот, оказывается, чего ради
прорывался на своем трайлере ЗИЛ-130, как фронтовой разведчик от засады к
засаде, также знакомый нам водитель первого класса Александр Егорович
Алейник. Дабы Андрей Мирошниченко, облагодетельствовав ученое семейство
заморскими покрышками, вошел таким образом в доверие и, так сказать, в поле
зрения могущественного клана Дударей (желто-зеленый tartan с шестиугольной
бензольной клеткой). Кстати, несмотря на страшную свою клятву, Александр
Егорович уступил настойчивому Шине комплект скатов по 180 рэ штука, тот же,
рассудив спокойно и здраво, всучил четыре облитых полиэтиленом колеса внуку
видного ученого (директорскому внуку) за 8OO колов оптом, прибавив таким
простым образом 20х4=80 этих самых колов к своей июньской стипендии имени
академика Арсентьева, но это все уже летом, несколько дней спустя. а пока...
А пока Шина-машина бежит через ступеньку, а Мишка протягивает свою
краснокожую (в те времена темно-зеленого защитного цвета) книжицу...
Впрочем, сколько он бежит? Полминуты? Минуту? Дверь в триста девятнадцатой
комнате распахивается, и перед взором властей предстает общественность.
- Ваш абитуриент? - кивает в сторону Мишки сержант, все еще не решаясь
вернуть опознанному вроде бы и не просроченный и ни в чем ином не уличенный
паспорт.
- Кто? - не скрывает своего изумления студенческий комендант.
- Абитуриент. Говорит, поступать приехал. Физиком хочет быть.
- Кем?
- Физиком. Документы, однако, в порядке, хотя, конечно, внешность
карточке соответствует не вполне. - Прошу. Повертев, сержант возвращает
страдальцу удостоверение личности.- Будьте здоровы,- говорит,- без меня
разберетесь?
- Разберемся,- без тени сомнения обещает Шина-машина.
За сим следует пауза, хлопает дверь, некоторое время слышен скрип
милицейских сапог.
- Ты кто такой? - наконец подойдя поближе, начинает разбираться
студенческий комендант.
- Андре...- просветлев лицом, приступает к объяснению Лысый.
- Какой я тебе Андрей? - свирепеет, не дослушав и вступления,
Мирошниченко. Отчего Лысый теряется совершенно, глупо моргает, пытается
улыбнуться.- Ты что, оглох? - и не думает шутить Шина.- Я тебя спрашиваю.
как ты сюда попал, абитуриент? - Последнее слово произносится с обидной
растяжкой букв "и" и "е".
- Я...- пытается собраться Мишка.- Анд... это... я... приехал
сегодня... из Южносибирска...
- Да мне все равно, откуда ты приехал, хоть из Нью-Йорка, кидать тебя
вместе с мамой,- уже в привычном тоне обрывает дурака Шина.- Я спрашиваю,
как ты сюда попал, сюда, в эту комнату?
- Она... она была открыта,- уразумев в конце концов, как нехороши его
дела, говорит Лысый, благородно, однако, стараясь хоть товарища не подвести.
- Ах, она была открыта... Ну, мы это уточним... Так, Костя,- это уже
молчаливому свидетелю позора, дежурному,- а ну, сбегай за ребятами.
Что к этому добавить? Когда шаги Лысого и сопровождающих его лиц стихли
в конце коридора на лестнице, темноту прихожей осветил желтый свет
сорокаваттной лампы, Штучка вылез из своего Богом и случаем (переполнением
мочевого пузыря) посланного убежища, в полумраке создал напряжение неровным
дыханием, погасил в заведении свет, ретировался уже в полную темноту,
накинул крючок, опустился на деревянный круг, прислонился ухом к стене и
затих, сим еще раз подтвердив старую истину: Создатель благоволит нетрезвым
и сумасшедшим, если они. конечно, не вздумают испытывать его терпение
треском своего мотоциклета.
Итак, безусловно, прав оказался Мельник, увидел Мишка Шину. и очень
скоро. Строго-настрого наказав на вахте запомнить гнусную физию
trespasser'a. Андреи Мирошниченко, предоставив исчерпание инцидента двум
первокурсникам из студенческой добровольной дружины, сам поспешил к
оставленному без присмотра носителю замечательной фамилии. Дружинники же
проводили безропотного абитуриента до остановки автобуса номер восемь
"экспресс" и проследили за депортацией. Один из двух нам интересен, зовут
его Юра, именно ему да сочинение, качеством нисколько не уступающее
произведению Михаила Грачика, была поставлена тройка, в результате именно он
замкнул в прошлом году список зачисленных на физфак. Двойку, после
соответствующих формальностей, исправил на тройку председатель приемной
комиссии, чем довел процент выпускников сельских школ среди будущих
студентов до нужной величины. Спортсменов же в прошлом году, даже
перворазрядников, и так был перебор.
Впрочем, сие предание русского семейства да нравы старины глубокой, то
есть сущая чепуха, к нашему приключению отношение имеющая самое отдаленное.
Прямое отношение к происходящему имеет отрезок истории, отраженный вождем
мирового пролетариата в его работе "Большевики должны взять власть". Знание
относящихся к указанному периоду дат и имен, а также скупое, но в принципе
верное изложение основных положений упомянутой работы позволило
Мельнику-Емеле гораздо раньше запланированного, примерно к трем часам,
получить необходимую роспись на правой, зачетной стороне его зачетной
книжки. Роспись означала, помимо прочего, его допуск к экзаменационной
сессии. Однако естественная по этому поводу радость оказалась краткой. Еще
на подходе к общежитию Мельника повстречал тощий и прыщавый кандидат в
физики-ядерщики и сообщил:
- Мирошник кого-то у тебя в комнате с милицией отловил.
- Одного, двух? - чисто механически спросил Мельник.
- Не знаю.- удивил интонацией ответ.- У тебя там что. малина?
- Когда? - не пожелал шутить Емеля.
- Часа два назад.
- Ладно, спасибо.
- Слушай, а все же...
- Извини, давай завтра.
Столь невежливо распрощавшись с жердеобразным вестником очередных
неприятностей, заспешил Мельник домой. На вахте его остановили вопросом:
- Из триста девятнадцатой?
- Ну.
- Зайди к студенческому коменданту в двести пятую.
- Хорошо.
- Прямо сейчас.
- Ладно, ладно,- пообещал Емеля, не оборачиваясь, взбежал на третий
этаж, хлопнул одной дверью, распахнул другую и остановился посреди своей
пустой (как ни странно, без всяких признаков вооруженной борьбы и следов
отчаянного сопротивления) комнаты. Точно такой же (может быть, лишь чуть
более сумрачной) она и была в момент его прощального "к обеду не жди...".
Все оставалось на своих местах, и не хватало лишь двух фигур,- стоящей
(лицом к двери, спиной к окну - Лысый) и лежащей (ноги к двери, нос к стенке
- Штучка). Вся же прочая неорганика не изменилась, не сдвинулась, не
шевельнулась, даже "пепси-кола", выставленная на окно, даже квадрат
полиэтиленового пакета на тумбочке у изголовья кровати, реальность была
идентична (конгруэнтна) памятью зафиксированному образу.
Покрутив головой, поцокав языком, даже фыркнув. Емеля. однако, не счел
нужным как-то членораздельно прокомментировать сие (вторя барду) бермудство.
Он сделал "на месте кругом", шагнул в темноту прихожей, ногой распахнул
(такой вот крючок!) заветную дверь и - здравствуй, тетя, Новый год -
обнаружил среди шахматки щербатого кафеля копию (ни больше ни меньше)
бессмертного роденовского шедевра. Зеленоватое (от все еще не утихшей
схватки почек и печени за молодую Штучкину жизнь) изваяние открыло глаза и
на вопрос: "Где Мишка?" - равнодушно сообщило: "Его повязали". После чего
сделало попытку встать (неудачную, затем удачную), заставило Мельника
посторониться, протопало в комнату и вернулось в исходное (если за точку
отсчета принять десять ноль-ноль) положение, о сем уведомив веселым
"хрю-хрю" панцирной сетки.
Совсем ненадолго задержавшись, вслед за Штучкой вернулся в комнату и
Емеля. Скверно улыбаясь, он освободил внутренний ситцевый карман от толстого
тома и, на прощание кинув неласковый взгляд в сторону, мягко говоря,
странного попутчика Лысого, отправился с визитом к студенческому коменданту
(на сей раз благоразумно замкнув наружную дверь).
Тут автор позволяет себе обнаружить некоторые эгоистические
наклонности. Но уж слишком ему неприятен Шина, и потому подробности рандеву
Мельника с ним слуга муз описывать принципиально не желает. С отвращением и
брезгливостью дадим лишь краткое коммюнике. Пользуясь относительной добротой
обласканного вниманием отпрыска влиятельного семейства Шины, его удалось
убедить в следующем: первое - преступник приехал не к Мельникову, а к своей
тетке, проживающей на Морском проспекте, в общагу же просто занес вещи, не
найдя поутру родственницы дома, второе - фамилия его, извините, память со
школьной поры в точности не сохранила, кажется, Кондрашов, но скорее всего
Кондрашин, третье - подобная халатность, близорукость не будет повторена во
веки веков. На сие искреннее раскаяние было обещано происшествие гласности
не предавать и административных сатисфакций не добиваться.
При всем этом, однако, удалось еще и решить сверхзадачу - выяснить
судьбу несчастного. Итак, он не осужден по законам военного времени, не
брошен в сырую одиночку и даже не отдан казакам, а мирно отправлен с
"экспрессом" номер восемь куда глаза глядят, на все четыре стороны, туда,
откуда он и явился,- в небытие. (Кстати, как это ни смешно, но на Морском
проспекте Лысый вышел из автобуса, постоял в нерешительности, дождался
следующего и, очевидно, не придумав ничего более достойного, сел в него и в
самом деле уехал.)
Уехал. Ну, и что теперь? Теперь мы пристально смотрим на склонного к
полноте (однако пока еще благопристойного пятидесятого размера при росте
метр семьдесят четыре) крепыша Александра Мельникова, гадая, какой сюрприз
готовят нам (и готовят ли) странности его поведения (вспомним утро) и более
чем неожиданные перепады настроения.
Однако студент физфака не спешит порадовать нас очередным эффектным
"кушать подано". Вернувшись к себе, Емеля некоторое время сидел на своей
непарадно прибранной койке и с видимым отвращением рассматривал пятками к
нему обращенное Штучкино тело. Несмотря на очевидную неподвижность субчика,
подозрения относительно его чистоплотности (то есть слабости и
болезненности) вызывала наблюдательным Емелей замеченная внезапная убыль
запаса тонизирующего напитка в бутылочках по триста тридцать граммов,
стоявших на подоконнике. Из пяти сосудов, полчаса назад искрившихся на
солнышке калифорнийским deep brown. парочка по возвращении Мельника со
второго этажа сменила агрегатное состояние содержимого, иначе говоря,
демонстрировала прозрачную смесь кислорода, азота и углекислого газа,
попросту, безусловно здоровый и бодрящий, но и так имеющийся в
неограниченном количестве, куда ни плюнь, обыкновенный сибирский воздух.
Подозревая гнусный обман, Емеля некоторое время изучал симулянта (судьбу
которого, кстати, после утреннего
падения Грачик предопределил словами: "Проспится и свалит"), но тот,
или в самом деле в сомнамбулической прострации, или выдержку демонстрируя
сатанинскую (в чем мы, конечно же, сомневаемся), лежал и, казалось, не дышал
вовсе.
Впрочем, не умея долго сердиться и быстро потеряв смысл и нить своих
дедуктивных построений, Емеля встал с коротким глаголом на устах, запнул в
угол бесстыдно брошенную прямо посреди комнаты крышку с красно-синей радугой
"Пепсико" и шагнул к двери. Вышел в коридор, огляделся, открыл дверцу
распределительного щитка, выловил на дне каменного мешка ключ и вернулся в
прихожую, откуда мы слышим щелчки и звяканье металла о металл (явно
нарушается неприкосновенность с утра нами еще запримеченного черного
висячего замка на двери, химическим карандашом помеченной "319Б").
Так и есть, Емеля в отсутствие хозяев-второкурсников позволил себе
(безусловно, принужденный к сему крайней необходимостью) ознакомиться с
закромами агиттеатра "Нейтрино". Добычей прозорливого ревизора стал
прекрасный (издали очень пристойно смотревшийся) черный (наверное, дамский)
гладкий парик. Сей предмет, вернувшись к себе (предварительно скомкав и
завернув в газету), Мельников отправил в полиэтиленовый пакет с надписью
Pewex с одной стороны и ядреной задницей, обтянутой всяко простроченным
денимом,- с другой. Вслед за париком туда же последовало кое-что из одежды,
а именно: шапочка самодельная без лейблов, но с желтыми блестящими
пуговицами и рубаха, совсем новая, хорошая, байковая (в клетку),
произведенная братским китайским народом (в чем даже в те беспокойные для
наших восточных рубежей времена убеждала надпись красным шелком: "Дружба").
Закончив сборы, Емеля поскреб полуторадневную свою щетину и как бы в никуда,
однако на всякий случай громко и разборчиво наказал:
- Никому не отпирать ни при каких обстоятельствах,- застегнул свою
приносящую удачу куртку и был таков. Каков же?
Мрачен, сосредоточен и в то же время благороден, решителен и даже смел,
если хотите. Последнему свидетельством ближайшая цель его движения -
конечная остановка автобуса "экспресс" номер восемь. Да, прочь сомнения,
если друг оказался вдруг... короче, возвращаясь к романтическому образу
ночного самолета (обозначившего начало второй части наших увлекательных,
смею надеяться, воспоминаний), отправился Емеля искать капот и крылья.
Впрочем, сообразно обстоятельствам, не в тайгу, а в город Новосибирск. Well
(ну-с), пришла-таки пора прозвучать гордо существительным: дружба, верность,
честь; наречиям: безоглядно, безоговорочно, безостановочно (имея в виду
"экспресс") - и междометию: ура!
Но... но... при чем же тогда мрачность и сосредоточенность?
Ах, при том. При том, при этом. Вообще, пока Емеля шагами мерит лес,
займемся утром и разберемся наконец с его предзачетным сплином, увенчанным
ремаркой: "А не пожалеешь?"
Именно с нее мы и начнем, оставив (может быть, к неудовольствию Лысого)
девушку-разлучницу (и вместе с ней шепот, робкое дыхание, трели соловья)
напоследок. Итак, уважаемые читатели, не только декан электромеханического
факультета Сергей Михайлович, многострадальный отец и именинник, не видел в
нашем Мишке таланта естествоиспытателя, но, увы, не видел его и друг,
Александр Мельников, Сашка Мельник, по прозвищу Емеля. В то время как
причуды детской привязанности заставляли его аккуратно (иногда даже
пространно) отвечать на горькие, но полные надежды письма с родины, в
холодной Сашкиной голове, в блестящих его мозгах созревала неприятная
уверенность в грачиковской (как это ни прискорбно) заурядности. Да, милый
мой читатель, умник Емеля, победитель конкурсов и олимпиад, бескомпромиссный
(непревзойденный) решатель всех в мире задач (даже помеченных
предостерегающим значком * в журнале "Квант"), измерив вдруг из
академического далека, скажем откровенно, неординарным своим аршином друга
детства (не лишенного между тем сообразительности, некоторых знаний,
энтузиазма и настырности), вздохнул и сделал неутешительный вывод - alter
ego младенческих забав и увлечений, паж и наперсник не способен ни на что
большее, нежели сопромат и основы электротехники в объеме горных и
экономических специальностей. Для объяснения другу прелести быть первым в
провинции, а не грустным чужаком в столице смелости и красноречия Цезаря (а
может быть, желания уподобиться папаше-декану) Емеля не имел и потому ляпнул
свое "а не пожалеешь?" без должной подготовки и совсем уж не в строчку (не в
струю, не в жилу). О чем. конечно, немедленно пожалел, но все, что не птица,
как известно, вылетит - не поймаешь.
Ну ладно, сказал, оступился, ничего, бывает, зато уже сел в автобус и
едет, едет искать, спасать, вызволять, выручать - настоящий друг. Право
слово, настоящий, имея в виду, наконец, то, как не вовремя и некстати
постучал Лысый в дверь с номером 319А.
Ну что ж, пришло время поговорить о девушке, о женщине, сумевшей так
находчиво и строго (совсем к тому же недавно) в высокий брюсовский
лирический (элегический) момент решительно объявить:
- А ну, отвернись!
Итак, Мельник не шутил, незнакомку в самом деле зовут Алиса. Фамилия ее
Колесова (ударение на первый слог). А прозвище - Лиса. Прозвище, к ее
зрительному образу отношения не имеющее, оно сугубо силлабического
происхождения (образовано ласковой парочкой "лис-лис", обернувшейся ее
именем и фамилией, от этого лесного и таинственного приглашения к игре, к
веселью, на диво схожего с домашним призывным "гули-гули", "цып-цып" и
"кис-кис"). Внешне же... впрочем, автор не готов положиться на тяжеловатое
свое стило в столь деликатном деле, как описание внешности, черт нашей
малышки (метр шестьдесят), поэтому займет охотно красоту у специалиста:
"frail, honeyhoed shoulders, silky supple bare back, chestnut head of hair",
ну и так далее. Впрочем, плечи на самом деле круглые, беззащитные, с медовым
теплым оттенком, спина же для автора, к сожалению, terra incognita, а волосы
попросту черные, рыжина, каштановый кофейный оттенок, капелька молока в нем
(вся эта оптика с ее углами падения, преломления и отражения) - всего лишь
следы умелого обращения с пергидролем. Глаза зеленые, кошачьи (вовсе не
лисьи, что иной раз встретишь, такие, как бы косо разрезанные от кончика
носа к виску), две неправильные (скругленные) миндальные косточки. И еще
веснушки (прихоть Создателя).
Впрочем, год назад, осенью, когда Мельник впервые увидел Лису, он мог
только догадываться о восхитительных сезонных причудах ее пигментации.
Осенью, когда группа Ф-12 Новосибирского государственного университете)
грузилась в колхозные (имеется в виду не политэкономическая категория
собственности, а цель, направление движения), обыкновенные с виду рейсовые
автобусы, худенькая (frail and supple), тогда длинноволосая девушка мрачно
объявила:
- Я забыла сапоги.
- Беги,- лениво посоветовал, видно, недремлющим Провидением всех ближе
к ней поставленный Емеля.
- А ты не сбегаешь?
- Я?
"А почему бы и нет?" - подумал Емеля, не без удивления изучая доселе
неведомое, очень занятное существо.
- Запросто, но только с тобой и только наперегонки.
- Идет,- неожиданно легко согласилась забывчивая особа.- С того, кто
прибежит вторым, два пива.
- Сколько?
- Два.
Тогда он еще был ближе к сорок восьмому размеру и привычен к
ежедневному футболу, а тонкая розовая жировая прослойка, этот признак всех
водоплавающих (включая подотряд пловцов-разрядников), всего лишь смягчала,
сглаживала рельеф хорошо тренированных Емелиных мышц, но и тем не менее и
все же пива он не выиграл. Просто не стартовал, вступил с крошкой в лес,
хотел узнать ориентир и азимут, но... короче, на автобус они опоздали и
добирались до места с сапогами под мышкой целый день тремя видами
вездеходного сибирского транспорта.
Ну а то, чем венчались длинные сентиментальные романы прошлого, после
многословных прологов и вступлений, после сорока листов психологической
нюансировки и душевного созревания, это счастливое "..." (многоточие),
которое уже нагонял, не давая перевести дыхания, эпилог, послесловие и
неразборчивый петит комментариев, это великое таинство, кайф, состоялось
совсем просто, буквально само собой. Уже там, в колхозе (а может быть, это
был совхоз, who knows), она, Алиса, сама поманила его, позвала куда-то в
сторону, прочь от костра и песен" куда-то под звезды, к темному стогу.
- Ну же, Мельников, смелее, покажи-ка силу свою богатырскую.
- Господи,- бормотал он минут через десять с растерянностью и
восхищением.- Господи, Лиса, так ты, выходит, девочка...
- А ты, ты разве не мальчи...
