Сергей Солоух. Шизгара
страница №6
...еса закрутились, слилисьбуквы, цифры, швы в ровные черные круги, но успокоения устойчивые обороты
кардана Лысому не принесли. Судорожно сжимая в темноте свою болоньевую
сумку, он вслушивался в рабочий гул побеждающего пространство и время
грузовика и все отчетливее и отчетливее различал в песне ветров и механизмов
одушевленные и оттого пугающие звуки. Нет, не мог Мишка подобно
пригревшемуся у себя там, в уютной кабине Александру Егоровичу просто злобно
игнорировать странное дорожное происшествие, но не страх неведомого,
иррационального мешал ему расслабиться, ему мешала материя, первичная,
данная нам в ощущениях - нет и еще раз нет, никаких сомнений - совсем рядом,
за ящиками явно находился кто-то еще, хрипел, сплевывал, шумно втягивал
воздух, время от времени производя жалобный звук, какой бывает обычно,
когда, разбирая ящик, вместе с доской пытаются извлечь и длинный изогнутый
гвоздь.
В самом деле, сидя на корточках, прыгая и раскачиваясь, Штучка все
время хватался за одну из двух крестнакрест сбитых боковых досок; удерживая
себя таким образом в вертикальном положении, Евгений без всякого желания со
своей стороны очень быстро отделял недобросовестно приколоченный предмет.
Да, сумбурное пробуждение выльется в сумбурные поступки. Впрочем,
войдем в положение, глупое положение отрезанного от внешнего мира в дальнем
углу кузова Мишки Грачика, войдем и представим себе, как он, сын
Западно-Сибирской низменности, истолковал появление ночного гостя на
пустынном шоссе. Очень, очень мрачно. Прискорбно, но факт, себе подобного,
одинокого, отчаявшегося молодого человека Мишка принял за беглого лагерника,
о коих среди земель, некогда завоеванных суровым Ермаком, и поныне ходят
многочисленные душераздирающие легенды, время от времени материализующиеся
вооруженными солдатами внутренних войск на дорогах, вертолетами, низко
летящими над макушками сосен, и восторженными, но маловразумительными
газетными репортажами о самоотверженности людей и собак, проявленной в
таежных кошках-мышках.
Согласитесь, трудно, крайне тяжело ставить в упрек человеку отсутствие
христианского милосердия к какому-нибудь красноглазому насильнику, а страх
перед безумцем тем более. Итак, отвлечемся, закроем глаза, сядем на
что-нибудь твердое, неудобное (на пол), хоть на мгновение ощутим жутковатый
неуют дальнего тупикового конца кузова, куда забился Мишка Грачик, ища
забвения и покоя, и где он теперь сидит, мнет свою сумку, прячет на пузе под
футболкой и все равно мысленно прощается прежде всего со своими денежками,
тремястами пятьюдесятью рублями (около того), кои он заработал честным
трудом, снимая острым резцом стружку с разнообразного железа, затем едва не
потерял в драматических перипетиях дня, все же вернул ценой беспрецедентного
унижения и вот теперь в одночасье может потерять вместе с юной, едва
начавшейся жизнью. Однако решительность, состояние действия, окрылившее его
после злополучного футбола, еще в герое нашем угасло не совсем. Да, сейчас
Мишка начнет делать глупости, но раз мы уж вошли в его положение, то в
мерцающем мраке ночи нам нет ничего желаннее независимости, свободы от
страха, боли и обиды.
Итак, осторожно, сбоку, проворно, вдоль правого борта, по краю. под
покровом тьмы, не издавая ни звука, наметил Михаил пробраться к дальнему,
вибрирующему, но обращенному к вольным просторам полей борту кузова, с
которого, появись в том печальная необходимость, можно было бы запросто
катапультироваться на четырехрядную гладь скоростной автодороги. (Однако,
усмехаясь и подмигивая, все же не расстанемся с совестью, с объективностью,
в конце концов, согласимся, деньги в этом случае действительно не попадут в
сомнительные руки.)
Может быть, иной, весьма щепетильный и деликатный читатель и осуждает
сурово откровенность автора, но, как известно, ему (автору), сыну эпохи,
дороже правды только еще большая правда, а посему не дрогнувшей рукой
продолжаю,- тихо, беззвучно, впотьмах перемещаться к трепещущему на ветру
брезентовому краю Михаил стал на четвереньках. Возможно, полагая такое
положение естественным для приведения в боевую готовность инстинктов защиты
и нападения, унаследованных от примитивных, но чертовски ловких и осторожных
млекопитающих, а может быть, просто облегчая себе удержание равновесия в
темном кузове на скорости семьдесят километров в час.
Что ж, милейший читатель, а не пойти ли и нам на какое-нибудь упрощение
с благородным намерением поскорее умозрительный холодок иронической прозы
согреть теплом дружеской встречи? Конечно, пропустим абзац, минуем
стук-постук коленок, напряженный блеск зрачков, отметим только одно, маневры
Лысого не остались, несмотря на все его хитрости и абсолютную уверенность в
себе, незамеченными, именно поэтому в какое-то мгновение вдруг, разом все
неодушевленные и одушевленные звуки, так напугавшие Мишку, прекратились.
Все, более ничто не мешает нам приступить к описанию эффектного момента
выползания из-за угла ящика бритой макушки Михаила прямо под злополучную
планку (доску), уже занесенную для хорошего размашистого удара лоснящимся от
пота и грязи Штучкой.
Чудесным и непостижимым представляется одно - сохранение головой
Лысого, к которой Штучка примеривался точно нами по звуку угаданным длинным
и ржавым гвоздем, природой определенной округлости и, главное, цельности.
Нет, повода всю жизнь расплачиваться за миг помрачения мозгов Мишка Грачик
Женьке Агапову не дал. Достойно, с полминуты, он простоял в полном
оцепенении, таким образом как раз переждав опасный момент необдуманных
движений и слов, после чего, пребывая все в той же позе детсадовского
ослика, тихо, но членораздельно попросил:
- Земляк,- сказал Лысый, всеми силами сохраняя достоинство,- земляк,
позволь пройти.
Слов нет, земляк растерялся, его обезоружила автобусная обыденность
фразы, он невольно опустил орудие убийства и, обнаружив завидную душевную
щедрость, разрешил:
- Пжалуйста.
Это характерное "пжа" и "уйста" весьма своеобразно подействовали на
младшего Грачика.
- Э...- начал он, неприятной пристальностью взгляда вновь нарушив
только-только было установившееся в Штучкином организме гормональное
равновесие, и вдруг...- Агапов,- сорвалось с языка еще не разрешенное
рассудком, но интуитивно уже сделанное открытие.- Штучка! Это я, я,- и тут
же, не дожидаясь ответа, подтверждения догадке, в совершенном экстазе
залепетал Лысый.- Это я, Мишка Грачик.- И после паузы:- У меня смена, смена
с собой,- почти выкрикнул Мишка, вставая на колени (открывая живот и грудь и
тем самым, должно быть, выражая самые дружеские намерения), он взмахнул над
головой болоньевой своей сумкой.
- Какая смена? - спросил, все еще не решаясь приблизиться из темноты,
явно потрясенный опознанием Штучка.
- От футбола смена, штаны, рубаха...
- Штаны? - не понял Евгений.- Штаны...- повторил и осекся, и в этот,
прямо скажем, библейский момент его невидимый миру легкоатлетический румянец
превратился в багрянец, даже шея, даже уши и те потеряли вечернюю
голубизну.- А... это...- в конце концов промолвил Штучка (возможно, желая
придать беседе оттенок светской вежливости), правой рукой он провел над
своей головой, над гордыми своими кудрями, как бы осторожным намеком пытаясь
узнать о судьбе былого грачиковского богатства (левую руку он будто
невзначай опустил на ногу и прикрыл ладонью молочный свой пах).
- На,- грубовато отреагировал Лысый и вместо объяснения протянул Штучке
румынскую ковбойку.
Вот в этот счастливый момент братания и случилось непоправимое.
Автор не зря так долго возился с этим самым гвоздем в доске, описывал и
длину и качество. На него-то Евгений и наступил, принимая бескорыстный дар.
Опустим слова (конечно, они были, вырвались из горла, сорвались с
языка, ахнули во все стороны), просто отметим их наличие как признак, как
показатель излишка органической химии, переполнявшей Евгения по самые уши.
- Скотина,- резюмировал он первый залп, вздохнул. распрямился во весь
рост и, не давая Лысому опомниться, взмахнул обидевшим его куском неживой
природы и швырнул поверх ящиков, как раз в то место, где за железом кузова
угадывалась кабина.
Ба-бах! Гулко отозвалась Вселенная. Штучка же, растерянно глядя в
мгновенно побелевшее лицо Лысого, с неожиданным жаром забормотал:
- Не слышно, там ничего не слышно...- И, не давая несчастному вымолвить
слово (должно быть, горя желанием немедленно успокоить), Штучка запрыгнул на
ящики (успев на ходу пару раз не попасть в рукав), доскакал до недавнего
убежища Михаила, развернулся к Лысому передом, к Александру Егоровичу задом,
поднял дрын и со счастливой улыбкой (впрочем, неразличимой в темноте и на
таком расстоянии) заехал им в борт.
- Не слышно! - орал Штучка, без устали бухая по железу.- Не слышно.
От такой непосредственности бравый Александр Егорович буквально
озверел. Вначале он вообще отказывался верить своим ушам, но против воли
раза два тряхнув в такт Штучкиным воплям головой, Александр Егорович в самом
деле взбеленился.
Значит, так, сначала паршивые механики нагло покусились на давно
установленную таксу, заломили за каждый скат полторы сотни, потом скинули
десятку, но стали требовать выпивку за счет и так сполна расплатившегося
Александра Егоровича и даже угрожали мерзавцы ему, очень спешащему человеку.
Это для начала, дальше - больше. Ему, Егорычу. образцовому водителю,
семнадцать лет колесящему по Сибири без единого ДТП, в этом вонючем центре
большой химии прокололи дырку, невежливо остановив в тот самый момент, когда
как раз отыскался начисто было сгинувший поворот на республиканскую дорогу
ММ70. Проколол сержантик сопливый, а трояк, предусмотрительно вложенный,
вернул, да еще с таким видом, словно бумажки достоинством меньше червонца
считает прямым оскорблением для мундира. Но это все хоть и обидно, но в
конце концов лишь эпизоды из жизни, так сказать. Но дальше-то, дальше, вслед
за стремительным удлинением теней и их исчезновением, в розовых бликах
фонарей начался уже совершенный не пришей к ноге карман бред, чушь,
несуразица. Хотите, верьте, хотите, нет, но в привокзальном ресторане
Александру Егоровичу вместо цыпленка "табака" принесли утенка, да, ему, с
детства на дух переносить не желавшему (хоть ты лебедя мне зажарь)
водоплавающих, честно по карточке заказавшему курицу, подсовывают как ни в
чем не бывало прыщавую тварь, но что особенно возмутительно, уличенные, не
падают ниц, а чуть ли не всем коллективом мошенников убеждают, будто тиной
разящая гадость ни больше ни меньше как венгерский, лучших кровей бройлер.
Не успел Александр Егорович отплеваться, какая-то сволочь (какого
лешего, неизвестно) выскочила из тьмы, замахнулась не то железякой, не то
каменюкой и исчезла.
Но все это, черт возьми, в конце концов должно было забыться, сгинуть
как дурной сон вместе с бетонными буквами у дороги - ЮЖНОСИБИРСК. Так нет
же, двадцать километров на запад от злополучного герба с колбой и
шестеренкой, вдруг, на тебе, кто-то в кузове (в родном доме, в грузовике)
начал голос подавать.
- Не слышно? - сатанея, возвестил Александр Егорович.- Сейчас будет
слышно.
"Aaaaaa-aaa-aa" - заклокотала ярость в горле образцового водителя
новосибирского межобластного автотранспортного предприятия, и, повинуясь его
воле, многотонный ЗИЛ прибавил еще десяток-другой километров в час и
принялся писать полоумные кренделя по всем четырем рядам пустого шоссе.
Километр, не меньше, измывался Александр Егорович над метавшимися между
ящиками героями нашей истории. Наоравшись же всласть, он неожиданно
тормознул, сам едва не боднул стекло, а двух до того еще как-то боровшихся с
инерцией дураков и вовсе положил плашмя. Совершив сие злодеяние, Александр
Егорович вновь с монтировкой в руке явился к заднему борту и, съездив
наотмашь по его звонкому краю, сурово потребовал:
- А ну, вылезай!
Однако вопреки ожиданию молниеносно ему не подчинились. Пришлось "еще
раза два оглашать округу звоном железа и категорическим требованием, прежде
чем в темноте зашевелилась тень Лысого.
Воспользуемся чужой шуткой, откроем ненароком литературные
привязанности, итак, если до сего момента мы знали Александра Егоровича с
плохой стороны, то сейчас он повернется к нам совсем уже неприглядной.
- А ну, иди сюда,- очень ласково поманил он Мишку, весьма ловко при
этом пряча самодельный ломик в тень от кузовного борта. Впрочем, Лысый,
подозревая, должно быть, нечто вроде этой невинной хитрости, не спешил
принять приглашение.- Да иди же, иди,- совсем уже по-отечески позвал
Александр Егорович и почти убедил несчастного если не в своей доброте, то в
бессмысленности сопротивления, однако роковое движение сделано не было.
В этот отчаянный момент что-то грохнуло за спиной у Мишки, кузов вдруг
разом задрожал, завибрировал, и стремительная фигура, рассекая розовой
задницей темноту перед носом Александра Егоровича, перемахнула через борт и
кинулась наутек.
- Куда! - забыв все свои тактические приготовления, закричал так вот
изящно одураченный шоферюга и в мстительном порыве с воплем: - Стой! -
кинулся вослед.
Этого было достаточно, Михаил не упустил миг удачи, и за спиной Егорыча
затрещали кусты, в которые с обочины, как пловец, кинулся Лысый.
- Паскуды! - в отчаянии взвыл обманутый, оборачиваясь и теряя на это
движение еще пару драгоценных секунд и метров.
Нет, теряя все, ибо товарищ выручал товарища, пример Лысого вдохновил
Штучку, и он сиганул вбок, вниз, зашуршав галькой на насыпи.
"Аа-ах" - швырнул Александр Егорович монтировку в исчезающую голову.
"Шлеп" - сухо вошла она явно не в разгоряченную плоть. Минуту или, может
быть, две ползал в темноте лишившийся добычи Егорыч, искал ладную, по руке
сделанную железку, в конце концов лишь чудом не наколол свой зоркий
шоферский глаз на черную ветку, плюнул, бросил отчаянный взгляд, выругался
ужасно и почти со слезами поплелся к своему оскверненному "зилку".
Когда все затихло и на дорогу вместе с мелкой теплой пылью опустилась
тишина, из-за облаков лучистым медяком вдруг вывалилась луна, и в ее ровном
сиянии откуда-то из-за деревьев, из овражка выступил Штучка. Запахиваясь в
чужую ковбойку, как журнальная девица в коротенький халатик, он влез на
насыпь и голосом, полным мольбы и надежды, крикнул:
- Мишка! Мишка! Грач! Не бросай меня! Мишка!
Он кричал сначала громко, почти весело, почти шутя, потом все тише, с
легким надрывом и наконец совсем умолк, и почему-то именно эта потеря
надежды смутила железного Мишку, ему стало стыдно, и, забыв минуту назад
самому себе данную клятву, он вылез из укрытия и, словно продолжая так
нелепо прерванный дорожным происшествием разговор, сказал:
- На,- протягивая Евгению, как брату, недостающую часть туалета.
Вот и все. Последний, кому сегодня ночью довелось перекреститься, был
(перемена рода), была баба, проводница плацкартного вагона скорого поезда
Абакан - Москва. Приняв на станции Топки в половине третьего ночи двух
пассажиров до Новосибирска, проводив на места, вернувшись к себе и
укладываясь на служебный диванчик, она с неравной смесью жалости и
гадливости вдруг припомнила забавную подробность. У одного из парней
(второй, что пониже, вообще страх Божий, бритый, с побитым лицом), так вот у
другого, ничего из себя такого, только, видно, сильно выпившего или еще
чего. упаси Боже, так вот у него на ногах не было обуви. Одни только носки,
желтые. модные, а на одном дыра...
- Господи,- зевая, фыркнула утомленная женщина и осенила себя крестным
знамением.
"А" и "Б" СИДЕЛИ НА ТРУБЕ
ЧАСТЬ ВТОРАЯ
ПЕЙТЕ ОХЛАЖДЕННЫМ
Итак, свершилось... и Свобода подмигивает весело у входа... хэй-хэй-хэй
и тру-ля-ля... короче, все... условности отброшены, предрассудки развеяны,
надругательство во имя высокой идеи (всеобщего и полного самовыражения)
доведено до логического конца. Ура! И вот уже под крылом самолета (за черным
непроницаемым окном вагона) о чем-то поет (раздражая орлоподобных ворон на
телеграфных столбах) зеленое море тайги. Большие шахматные часы нашего
приключения наконец-то, после долгих, но обязательных светскостей: кивков,
рукопожатий, улыбок и легких похлопываний по спинам и животам - запущены.
Погоня за мечтой началась, великий час исполнения желаний приближается
теперь с каждой новой страницей:
Yeah, yeah, yeah, hally-gally.
Впрочем, пока тайга поет, а летчик пытливым взором буравит ночь,
выискивая поляну, куда он "прямо" посадит стальную птицу, автор может
оглянуться и подвести сладостный итог своим творческим мукам и
художественным поискам. (Все ж с той поры, когда рука с зажатым в ней стилом
вознеслась над листом и, вздрагивая от вдохновения, пошла писать: "Декан
электромеханического факультета Южносибирского горного института Сергей
Михайлович Грачик слыл полным идиотом..." - уже пару раз с шипением и звоном
Новый год встречался с Новым счастьем.)
Ну что ж, оглядываясь назад, приходится, к сожалению. признать,- в
первую часть наших воспоминаний о незабываемом 197... годе (ввиду легкой
рассеянности и некоторой склонности автора к сочинительству) вкрались
кое-какие неточности, допущены кое-какие передержки, неувязки. ляпсусы и
попросту грамматические ошибки. Но если для последних существует серьезный и
вдумчивый редактор, то во всех остальных случаях истину восстановить обязан
автор, к чему и приступает.
Во-первых, никаких безлистных бульваров и голых тополей в том славном
мае в Южносибирске никак не могло быть. С самого девятого числа стояла жара
(сему, располагающему к безрассудству курортному зною лишним подтверждением
известные нам ночные маневры Штучки с голыми конечностями), а значит,
бульвар, улица Весенняя не просто зеленела и шумела молодой (должно быть.
клейкой) листвой, она благоухала, пахла сиренью, цвели яблони, а желтые и
красные зеленстроевские цветы сплетали на клумбах загадочные узоры. (Нет,
определенно, автор ненароком попутал благословенный сибирский май с пыльным
апрелем лесопарковой зоны города Москвы.)
Идем дальше. Дальше вот какая несуразица. Что хотите, то и делайте, но
только не было на фасаде южносибирского вокзала электронных часов, поминутно
менявших три на четыре, а четыре на пять. Такие часы были в фойе третьего
корпуса Южносибирского горного института и еще над крыльцом Главпочтамта, а
вот на вокзале, высоко под козырьком крыши, имелись обыкновенные
железнодорожные "ножницы". Иначе говоря, как-то сомнительно, просто не
верится, и все, будто бы мог разгоряченный бегом Мишка Грачик от самого
перекрестка проспекта Ленина и улицы Дзержинского отличить восемнадцать
пятьдесят два от восемнадцати, скажем, сорока восьми. Короче, как это
произошло, автор, увы. просто не знает. Сейчас вот сознался, хорошо себя
почувствовал и готов предположить - спросил у прохожего возле булочной.
Что еще? Да, в общем-то, и все. Остались уже совершенные мелочи, ну
там, Зинаиде Васильевне подчистил в паспорте год рождения, вместо Бурручага
написал Вальдано, свой собственный доклад о великом будущем МГДгенераторов
впарил Лысому, видевшему себя только астрофизиком. Ошибся, бывает, зато, что
приятно, марку "жигулей" указал правильно до четвертой значащей цифры.
И с этим утешением закончим, пожалуй, печальный список (оставим себе
кое-что про запас и на Судный День). Все, умоем лицо, присядем перед дальней
дорогой.
Yeah, yeah. yeah, hally-gally.
Итак, теплая, совсем уже летняя ночь тяжелых испытаний и счастливых
избавлении с совершенным отсутствием логики и преемственности, столь
характерным для всего сущего, не считая художественной прозы, разрешилась
хмурым прохладным утром. По серому асфальту новосибирского перрона, начав
свой путь от гипсовой статуи матери пионера, кружила, вскидывая сломанные
крылья, вчерашняя газета, вздрагивала, переворачивалась, шелестела, но
воспарить уже, увы, не могла. Эта, должно быть, не без умысла поставленная
Матерью-Природой инсценировка "Песни о Соколе" не нашла, однако, живого
отклика у немногочисленных зрителей, в воскресное утро оказавшихся волею
обстоятельств вдали от мягких домашних подушек и шерстяных одеял. Поскольку
таковых, приюта в зале ожидания не нашедших, в самом деле меньше обычного
для этого времени года, мы без ущерба для реалистического восприятия можем
сосредоточить свое внимание лишь на двоих.
На двух молодых людях, ступивших на по-весеннему пыльный перрон узловой
станции Новосибирск-главный в тот момент, когда большая чугунная стрелка
дежурных часов, осторожно подкрадываясь к малой, показывала пятнадцать минут
четвертого. Иначе говоря, одолев пятую часть своего трехсуточного пути,
абаканский скорый уже набрал два часа опоздания. Впрочем, нам с вами важно
не время, а место, итак, в пятнадцать минут восьмого в шестом (сверяясь с
путевым атласом) часовом поясе под свод самого большого в Сибири зала
ожидания новосибирского вокзала (по парадной лестнице, переступая через
спящих пассажиров и скорбный их багаж) вошли двое. И оба выглядели нехорошо.
Впрочем, знак равенства между нашими персонажами тут не вполне уместен.
Пусть красная припухлость на физиономии Лысого и приобрела классическую
синеву, а темечко - блеск свежевыбритого подбородка продавца мандаринов,
зато его грудь дышала легко и свободно, ноги не знали усталости, а глаза
счастливо сияли. Вот Штучка, тот действительно был ужасен. Три часа на
боковой полке плацкартного вагона окончательно сломали его индивидуальность.
И дело тут не в жесткости ложа и не в кондиции эмпээсовского белья. Вообще
Штучка ворочался в горизонтальном положении совсем недолго, меньше часа,
покуда на верхней (третьей) полке не обнаружил неосмотрительно забытый
соседом полиэтиленовый пакет, в котором меж мылом и зубной щеткой нашлось
германское средство для ращения волос под названием "Кармазин". Первый в
жизни опыт Штучки на парфюмерном фронте оказался крайне неудачным, всю
оставшуюся часть ночи лечил Евгений вселенскую бездонную тоску, уже
склонившись над холодным поездным толчком, пугая многое повидавшую на своем
веку вазу молодецким зычным рыком. Омерзительиее всего оказался не аромат
богатое витаминами В3 и РР жидкости, содержавшей 60% чистого алкоголя, а
вкус пенного крема "Флорена", оставшийся у нашего героя на губах после
использования в роли бокала алюминиевой (в том же злосчастном пакете
найденной) чашечки для бритья. Но едва отпустило, едва Евгений прилег,
измученный схваткой со своим и без того за сутки настрадавшимся организмом,
ему на плечо опустилась бестрепетная рука проводницы:
- Новосибирск.
Какой, к черту, Новосибирск? Когда вся жизнь не удалась, холодная
испарина на лбу, а в глазах пустота. В общем, что и говорить, неверные
движения Штучки (конечно, это он, зацепив ступеньку, едва не растянулся на
парадном, но немытом мраморе), его потухший взор никак не созвучны мажорному
"ля" Мишки Грачика. Тут бы на повороте нашему дураку Лысому и
сориентироваться (оценить возможные последствия морально-волевого настроя
попутчика), зайти в одни двери, выйти в другие, тем более сам Штучка явно
уже был готов к роли мосфильмовского партизана, уже запеклись слюною у него
на губах слова: "Идите, ребята, я вас тут прикрою" (т. е. отосплюсь за
всех). Но не таков был Мишка Грачик. Настоящий верный товарищ, это из-за
него придется теперь автору до самого хепли энда возиться с парой
несмышленых героев, выясняя отношения, располовинивая и вдохновение и
симпатии.
Впрочем, сим обстоятельством автор совершенно не тяготится, скорее
наоборот, а невинное кокетство позволил себе сугубо из эстетических
соображений. Теперь вот делает строгое лицо и как ни в чем не бывало
замечает (не столько в оправдание, сколько для верности характера),- Мишка
не сразу догадался, отчего это руки у Штучки такие холодные и мокрые, глаза
оловянные, а веки того и гляди сомкнутся. И немудрено, однако, припоминая,
какой обыкновенно бывает ароматический букет на больших узловых станциях в
сезон отпусков. Приятно отметить, между тем,- но и открыв для себя в конце
концов, чему обязан Штучка столь внезапной (drastic) потерей ориентации в
пространстве (и воли к жизни вообще). Лысый, несмотря на сильное отвращение,
ответственности за свалившегося ему на голову поганца не снял.
Герой, одно слово - будь-готов-всегда-готов.
Ну, и хорошо, чем любоваться порока изобретательной личиной, уж лучше
обрадуем взор чем-нибудь, нас возвышающим. И в самом деле, не позволим этому
Штучке, с его любовью и всем прочим как-то на минутку выпавшим из нашего
поезда "мечта", испортить сказку, праздник исполнения желаний. Отвернемся мы
от него, от пахнущего парикмахерской, фу, и скажем с восторгом, слегка
обмирая от предвкушений... Новосибирск!
И все. И вперед. Прочь от полов мраморной крошки, от масляной краски
колонн, мимо гнутой фанеры деревянных скамеек и полированного дээспэ
буфетных стоек, переступая через сумки, сторонясь чемоданов и рюкзаков,
обходя прочие запыленные, неодушевленные предметы, вперед, на выход.
На мост, на эстакаду, мимо будки - желто-зеленой декорации из "Шинели",
на площадь. Вдохнем полной грудью, сделаем широкий шаг и остановимся, замрем
в немом восхищении, глядя, как прямо из ящиков, удивительно бойко, несмотря
на ранний воскресный час, расходится произведенный Новосибирским
экспериментальным заводом из концентрата и в строгом соответствии с
технологией фирмы "Пепсико" созвучный ее имени освежающий напиток. Нет, муки
и страдания приняты не напрасно, награда за труд и упорство ждать себя не
заставила... Ну, может быть, с оценкой тут мы слегка и хватили, но тем не
менее полные кофейного цвета жидкости бутылочки по триста тридцать граммов -
это хороший знак, признак верного пути.
Итак, на утоление жажды, неизбежной у путешественников, преодолевших
двести с небольшим километров в плацкартном вагоне, пошло две бутылочки, а
еще шесть с сибирской широтой были приобретены за сорок пять копеек штука и
помещены в знакомую нам болоньевую сумку. Еще раз подтверждая одно, друзья,
мы с вами находимся в прекрасном времени, когда лучшим подарком наряду с
книгой была и "пепси-кола" (на этикетке которой. несмотря на женское
безударное окончание, уже стоял призыв, согласованный с таинственным,
буквами не обозначенным словом мужского рода - "Пейте охлажденным").
Однако, залюбовавшись на простые радости далекого прошлого, мы
пропустили одно, в высшей степени нелепое. совершенно дурацкое происшествие,
имевшее место в самый момент чудесного открытия. Шагнув к батарее ящиков,
Лысый на какое-то мгновение ослабил контроль, выпустил липкую руку Штучки, и
тот, предоставленный самому себе, тут же столкнулся с неким молодым
человеком, одетым с предельным для той поры шиком - во все рваное, линялое и
мятое. Нисколько, однако, не удивившись внезапной встрече (на самом деле
молодой человек если и был лучше Штучки, то только в силу привычки к
подобного рода испытаниям), неизвестный лишь слегка отстранился, поймал
Евгения за локоть и быстро спросил:
- Чувачок, не в Москву катишь?
И вот на этот (каков негодяй) вполне приличный безобидный (и к месту
заданный) вопрос Штучка отрыгнул (сплюнул?), короче, едва раскрыв губы и в
нос, облегчился кратким ответом, обстоятельством места, в котором
фигурировала одна существенная (с 8.30 до 17.45, впрочем, мало обыкновенно
приметная, но крайне необходимая для воспроизводства потомства) часть
человеческого тела.
- Отвали,- таков был смысл скверной фразы, исторгнутой в утреннюю
чистоту смрадным и непослушным языком несчастного Ромео.
- А грубить не надо,- услышал Лысый у себя за спиной, обернулся и успел
подставить руки под покорное всякому внешнему воздействию тело Евгения.
Нарушивший же толчком в спину Штучкино равновесие приставала как бы
исчез, растворился в воздухе, ступил за ящики, за штабеля, и его блестящее
от ежедневной интоксикации лицо не попалось Лысому на глаза. И все же этот
мимолетный, право, на первый взгляд казалось бы совершенно не связанный с
нашим приключением и его героями инцидент мы запомним, ибо он... он
повторится. И неоднократно. А значение его, смысл (и связь с нашей историей)
скоро, очень скоро станут нам понятны и очевидны, а пока... Пока же будем
жить минутой, напьемся воды, еще раз крикнем про себя, но от всей души
"ура!" и двинемся заре навстречу by means of автобус номер восемь
("экспресс"). Прекрасная комфортабельная машина всего за шесть копеек
провезет нас вкупе с великолепными планами и счастливыми мечтами (легким
головокружением и отдающей слабостью в ноги икотой) сначала по широкой
полосе Красного проспекта, затем плавно выкатит на берег важной сибирской
реки Оби, заберется в горку, скатится с холмика, пронесется по бетонным
стыкам Бердского шоссе, посоревнуется с электричкой, блеснет стеклами в
утренней синеве неглубокой Ини и с разгону, заложив неожиданный поворот,
доставит в зеленый заповедник сибирской науки - Новосибирский академгородок.
Итак, свершилось. И вот уже мы бодро шагаем (механически переступаем,
слабо надеясь покорностью, непротивлением хоть как-то приблизить конец этой
пытки) по сырому воскресному асфальту Весеннего проезда, и живые белки
смотрят на нас с сосновых ветвей. Свернем с дороги, нырнем в лес, желтой от
прошлогодней хвои тропинкой сократим себе путь, выйдем из чащи прямо к
сиятельному корпусу Новосибирского университета, улыбнемся во весь рот и
скажем несчастному, до сих пор босому (Боже мой) студенту факультета
романо-германской филологии Южкинской альма-матер: "Видал!" - и продолжим
путь к цели, к общежитию физфака.
Итак, в половине девятого через запасную дверь, отворенную по случаю
ремонта холла-фойе (этим летом занятого ящиками и досками, веселья и танцев
не обещавшего, но тем не менее пробудившего восторженные чувства в
мечтательной грачиковской душе), не возбуждая ничьего любопытства, не
привлекая внимания, в мирно дремлющее воскресное общежитие проникли двое.
Поднялись на третий этаж и открыли (легким нажатием) дверь с номером 319.
В сумрачной общей прихожей из трех дверей (одна отдавала
антисептическим scent'ом места общего пользования, от другой, помеченной
литерой "Б", отвращал навесной, вороненой стали замок) Лысый выбрал дверь с
буквой "А" и постучал. Тук-тук-тук.
Никто не отозвался.
Тук-тук-тук - проявил Мишка настойчивость. Тук-тук-тук - негромко, но
требовательно ударяли костяшки по дереву, пока наконец не вызвали за дверью
движение, скрип, стук, щелчок задвижки, и серый утренний свет упал
прямоугольником на пол, невыгодным образом представив двух неожиданных
пришельцев.
- Привет,- сказал Лысый в заспанное лицо своего лучшего школьного
приятеля.
- Привет,- ответил хозяин, действительно школьный товарищ Грачика, Саша
Мельников, не узнавая, однако, того, с кем в садах лицея читал Яворского
охотно (вместе с Пинским), а Шолохова и Толстого, увы, Льва не читал.
- Я приехал,- не дождавшись радостных объятий, решил прояснить ситуацию
Грач.
- Молодец,- все с тем же легким недоумением на лице поздравил
несчастного Мельник, отступил, прищурился. мгновение стоял, недоверчиво
всматриваясь в дверной проем, пытаясь уловить утерянную знакомым лицом
гармонию, и наконец вздрогнул, хлопнул себя по голым ляжкам, хватанул ртом
пьянящего утреннего озона и захохотал.- Грач, мама родная. Мишка лысый.
- Отрастут,- сказал Лысый, смущенный и даже рассерженный неуместным
этим весельем.- Смотри, живот не порви.
Но куда там, не думая о здоровье, Санька плюхнулся на растерзанную
кровать, с которой, как видно, минуту назад и поднялся на стук, и продолжал
заливаться, всхлипывая, безобразно хрюкая и сладко скрипя сеткой.
- Грач, с ума сойти, Фантомас, лысая башка - дай пирожка.
Сам же Грач, демонстрируя свое отношение к мерзкому балагану,
поворотился к дураку спиной и таким образом неожиданно обнаружил присутствие
в комнате еще одной живой души. С крайней у окна кровати, совершенно
очевидно разбуженная площадным сим скоморошеством, приподнялась
взлохмаченная (с челкой, запекшейся на лбу над глазами) голова, из-под
одеяла выпросталась худая рука, сухие губы раскрылись и произнесли слово:
- Пить.
Вот что значит интуиция, дальновидность и проницательность (воистину
качества, отличающие настоящего ученого от прочих смертных). Оп-па, явно
рассчитывая производимым эффектом приукрасить свое безусловно загубленное
простотой Мельникова пришествие. Мишка с ловкостью полового выхватил из
болоньевого сидора бутылку, вторую, молниеносным движением сцепил крышечки,
хлоп - и пожалуйста, протянул дымящийся напиток истомленному незнакомцу.
Тот жадно схватил маленькой рукой сосуд, поднес к губам и принялся пить
большими глотками, не переводя дыхания. По мере опорожнения бутылки его руки
слабели, ригидность уменьшалась, край одеяла, почуяв миг свободы,
соскользнул, упал на живот...
- Это... - прошептал Лысый, холодея и вздрагивая одновременно,- перед
ним была женщина.
ДО СИХ ПОР, ПО КРАЙНЕЙ МЕРЕ...
Девушка! Впрочем, стыдясь возможных анатомических аспектов семантики (и
семиотики), немедленно сменим тему, тем паче возникшая из пены простыней
нимфа, несмотря на общее утреннее нездоровье, сама весьма быстро отыскала
наилучшее продолжение в неловком нашем положении.
- А ну-ка, отвернись,- строго приказала она и, откашлявшись уже в
затылок Лысому, легко восстановила приятную тональность своего голоса: -
Стой так.
- Стою,- сказал со всех сторон негостеприимно принятый Лысый, взор его
скользнул по потолку, по неровному узору обоев, упал на безучастно сидящего
(голова на груди) на стуле прямо перед ним Штучку, и все еще недавно так
утешавшие и укреплявшие его чувства и мысли вдруг как-то разом померкли,
скрылись за линялыми цветочными разводами, растворились в бледном утреннем
ореоле, оставив вместо былого праздничного возбуждения лишь пустоту. лишь
одиночество. А не ошибся ли он, Мишка, дверью, тот ли из волнующего набора
адресов выбрал в счастливый, восторженный миг...
- Все,- сказали сзади. Лысый повернулся. Спиной к нему, словно что-то
внимательно изучая там, за окном, среди деревьев, на той стороне улицы,
стояла маленькая хрупкая девушка, коротковолосая, узкоплечая.- Все, все,-
повторяла она, еще что-то застегивая и одергивая, затем, так же не
оборачиваясь, спросила, очевидно, не Грачика:- Дай три рубля.
- Дам,- пообещал давно переставший отвратительно хохотать и лишь
довольно улыбавшийся Мельник,- подожди, Лиса. он тебя не укусит, это же
Мишка, победитель семиметрового трамплина, иди познакомься, мы сейчас кофе
попьем...
- Дай три рубля,- упрямо повторила чудачка, названная Лисой.
- Возьми.- Мельник махнул рукой в сторону своих на спинке стула висящих
штанцов. Впрочем, требовалось всего лишь разрешение, а где искать, сомнения
не возникали...
- Я взяла пять,- исследовав карманы, объявила Лиса.
- Немедленно положи обратно.
- Ага.
- Алиса, положи, кому говорят, на что я буду обедать?
- Займешь.- без раздумий бросила Лиса-Алиса, заставила Лысого невольно
посторониться, проходя мимо унылого Штучки, взглянула на его носки, с
легким, показалось. уважением заметила: - Ого! - Не повернув головы,
добавила: - Чао,- и исчезла за дверью.
- Какао,- отозвался Мельник в пустоту. Наступила пауза, которую не
сразу, но все же решился нарушить Лысый:
- А кто это?
- Мария Кюри! - неожиданно для самого себя бухнул Мельник и (надо же)
развеселился.
- Дурак ты, Сашка!
- Тсс-ссс, молчи,- обретая на мгновение невероятную серьезность,
прошипел Емеля и тут же, словно в восторге забывшись, выпалил: - Это военная
тайна!
Вот так нелепо, по каким-то совершенно водевильным законам началось это
прекрасное утро свободы. Впрочем, Мельников (как и следовало ожидать) в
конце концов пожалел и утешил несчастную жертву своей неуемной веселости. Он
встал, приблизился, опустил свою теплую ладонь на гладкое плечо друга и без
всякого шутовства, очень спокойно сказал:
- Ну, девушка, понимаешь, человек сложной судьбы, искатель нехоженых
троп, в общем, не обращай внимания. Я сам так делаю. И вообще,- после
некоторого раздумья,- ты лучше мне объясни, кто это такой?
- Это? - с мстительным вдохновением отозвался Лысый, но врожденная
серьезность, чувство долга и прочие не сочетающиеся с остроумием добродетели
не позволили ему совершить грех ради красного словца.- Слушай,- пробормотал
Мишка с интонациями санитара октябрятской звездочки (то есть темнея от
отвращения),- он это... он спит.
И снова Мельнику стало смешно. Но при этом какое-то душевное движение
произошло в нем, что-то забытое, нечаянное ощутил Емеля от сей столь
непосредственно проявленной грачиковской вечной прямоты и бесхитростности,
его холодные ехидные зрачки потеряли недобрый блеск, и Мельник, совсем
по-братски приобняв Мишку, добродушно обнажил мелкие свои, невыставочные
зубы и присовокупил товарищу в тон:
- Ты смотри, а впечатление, будто поет.
Ну, наконец-то, Коля Остен-Бакен добился желанного от Инги Зайонц,
босоногое детство согрело сердца, улыбки на лицах поплыли в унисон,
наступила та чудесная и такая, увы, краткая минута, когда Грач и Емеля. так
ни словом и не обмолвившись о новой своей жизни, о событиях и переменах,
простым воскрешением прошлого вернули близость. О, волшебный момент, когда
прожитый год показался лишь кратким перебоем дыхания, паузой, а былые
чувства неизменными. И это праздничное мимолетное мгновение, редкая,
пожалуй, едва ли в будущем возможная оказия и нам (пока Лысый, поначалу
нехотя, но все подробнее и подробнее излагает историю своего драматического
бегства) чуточку отвлечься, вернуться в Южноснбирск, отступив на год-другой
назад.
Оп. И вот мы вновь в глубине квартала в самом центре Южносибирска.
Справа уже овеянное легендой футбольное поле, слева (сквер? садик?) круглая
городская рощица (сирень, ранет, двадцать метров в диаметре, ныне сильно
прореженная и монументом украшенная), и за ней, между ветвями, справа, слева
и сверху видится бывшее здание тылового госпиталя, затем обкома партии, а
затем уже надолго, наверное, навсегда, четырехэтажной Южносибирской номер
один школы. Первое сентября, окна блистают, галстуки сияют, учитель
физкультуры срывающимся от серьезности голосом кричит:
- Школа, равняйсь, смир-ррр-рна!
Кстати, прозвище у него Штык, а еще он в финскую линию Маннергейма в
лоб брал, впрочем, не то, не о том... Итак:
- Товарищ директор, на торжественную линейку, посвященную... школа...
Да, да, построена, и вот справа, на правом рослом крыле, где по мудрым
законам кириллицы за 10 "В" следует 10 "Г", во втором ряду стоят два юных
молодца. Их лица демонстрируют нам разницу характеров, мы видим наивного
педанта (еще не Лысого, но и не лохматого, с образцовыми висками фасона
"молодежный"), а рядом хитроватый прищур и чуть подрагивающие от готовности
к саркастическому комментарию губы (правильно, это Мельник, но
соответствующий, имея в виду весовую категорию, куда меньше нынешнего
образованному от его фамилии кулацкому прозвищу).
Сейчас мы подходим к очень важному моменту, сейчас мы, загнанные
сюжетом в мрачноватый тупик, ради продолжения пути сделаем одно важное, но
довольно обидное признание. Если до сего момента мы старательно (насколько
позволяли нам обстоятельства) скрывали кое-какие мелочи из тех, что
составляют психологическую подоплеку, а еще красивей - мотивацию, то сейчас
мы наконец должны говорить откровенно. Что ж, Мишка Грачик. совершивший у
нас на глазах пару героических и решительных поступков, в мыслях и
побуждениях своих не был человеком вполне самостоятельным. То есть совершал
он все наяву и в здравом уме, но не вполне по своей воле. Впрочем, по случаю
изученная темная медицинская книга еще не дает автору право водить за нос
доверчивого читателя. Чего там, будем проще, обыденней. Мишка Грачик, вот
где неожиданно мы возвращаемся к корням, к истокам (к папе, например), от
природы был несколько обделен фантазией и воображением. Лишенный своей, он,
однако, с благодарностью принимал чужую.
Совершим еще один скачок во времени, откатимся еще лет на семь назад и
километров на шестьдесят ниже по течению Томи, здесь среди скал и сибирского
растительного многоцветия полюбуемся еще одной пионерской линейкой.
Послушаем еще один, срывающийся от серьезности голос:
- Лагерь, смирр-ррр-на!
Да, мы очутились в пионерском лагере для детей и сотрудников
Южносибирского горного института. И снова, правда, не справа среди
шалопаев-семиклассников, а в примерной середине видим два знакомых, таких
юных и свежих лица. Пионеры в матросках выстроены на фоне старинного
колесного парохода, гордый бок которого еще украшает дореформенная надпись
"Колпашево". Да, вот в этом пароходе (без трубы и колес), в бывшей каюте
первого класса с окнами, обращенными к крапивным берегам реки Писанки, и
познакомились сыновья декана электромеханического факультета и доцента
кафедры подземного транспорта Миша и Саша. С той поры и появился у Мишки в
жизни ориентир.
Веселый крепыш-здоровячок, в те времена и окрещенный Емелей, это именно
он, подошел в первый же вечер к совершенно незнакомому, может быть,
серьезностью, а может быть, доверчивостью глянувшемуся ему смуглому
мальчугану и тихо сказал:
- Пойдем после обеда гальянов ловить. У нас в каюте окно не забито,
значит, когда эти два козла (имелись в виду конопатые сыновья-близнецы
преподавательницы начертательной геометрии Полины Афанасьевны Бизик)
задрыхнут, вылезем через окно и фыр-рр...
Это "фыр-рр", безусловно, купило Мишку с потрохами. Дома, прямо скажем,
с подобными увлекательными майн-ридовскими предложениями к нему за всю его
краткую жизнь еще не обращался ни один человек. Да, до известного уже нам
момента никто его не считал способным на настоящий мужской "фыр-рр".
Гальяны были наловлены, а кеды утоплены. Сезон прошел в неведомых
доселе забавах и развлечениях. Лето закончилось, но на оптимистической ноте,
ибо выяснилось,- Мельник-Емеля живет в двух шагах от Мишки Грачика, на той
же самой улице Николая Островского, впрочем, все же на площади, в кою улица
втекала, словно ручей в маленький пруд, на площади Пушкина (в некотором
все-таки отдалении от Мишкиного дома-великана, поэтому и учится в сорок
первой школе).
Рассказав все это, мы, безусловно, сэкономили для pure actions море
бумаги. В самом деле, едва ли после всего есть нужда в пространных
воспоминаниях, пояснениях, комментариях. Осенью Мельник пошел на плаванье, и
через две недели в секцию записался Мишка. После восьмого Емеля сменил свою
общеобразовательную школу на физматкласс первой, то же самое совершил и
Мишка, правда, не совсем порвав с педколлективом, а перейдя из обыкновенного
8 "Б" в 9 "Г" с углубленным изучением физики, математики и (таково уж
замысловатое, дарованное роно название) электротехники. Совершенно излишне.
наверное, скучное перечисление - сидели они за одной партой, играли на
уроках физкультуры в футбол и так далее и тому подобное.
Впрочем, если наскучил шаблон, то у автора имеется в запасе еще и
(нетипичный) случай пусть и краткого, но первенства Мишки кое в чем.
Все-таки это у него, у Мишки, был старший брат, хозяин трехмоторного ящика -
магнитофона "Тембр", и поэтому именно у него (у Мишки) в квартире номер
девяносто девять на третьем этаже именно он (Мишка), и никто другой,
пропустив коричневый кончик ломкой пленки "тип шесть" через лабиринт
(череду) роликов и валиков, потряс Емелю откровением:
Ту-ту-ту,
Sweet child in time, ту-ту-ту,
You see the line,
Line drawn between good and bad.
Да, да, и уже только после этого, после первого в жизни полета и кайфа
(с последующей головной болью) вырвал Мельник у отца обещание,
овеществленное в ближайшее же семнадцатое число магнитофоном "Чайка".
Каких-нибудь полгода (ну, год) спустя Емеля уже был королем, опять первым,
непререкаемым авторитетом, главным специалистом по смысловой окраске,
придаваемой сллову rock разнообразными прилагательными, вроде acid, hard,
sympho, soft, baroque, а также underground и jazz. Что, как это и ни странно
с точки зрения теоретической педагогики, не мешало ему побеждать регулярно
не только на физических и математических, но даже как-то раз и на химической
олимпиаде.
Ну и хорошо, поудивлялись необычному, посудачили о неожиданном и вот
возвращаемся к очевидному (если дать себе труд кое-что сопоставить),
очередному следованию примеру, то есть приезду Мишки в Академгородок.
Итак, мечта сбылась, встреча на новосибирской земле состоялась. На
туристической спиртовке шипела колба, и в ней набирал сил кофе, на стуле,
медленно клонясь набок, дремал, холя набирающую горечь изжогу, обессиленный
Штучка, а за окном, сдаваясь настойчивому дневному светилу, серое с утра
небо понемногу голубело.
- Однако,- молвил Мельник, выслушав Лысого до конца. Уже надев рубаху и
штаны, он стоял, как полчаса назад стояла разбуженная непрошеными визитерами
девица, у окна и смотрел на ту сторону улицы.
Мишка не удержался, встал рядом, ничего там, среди сосен, интересного
не происходило. Под деревьями по тротуару шел человек с папкой под мышкой и
читал газету. Какую - разобрать не представлялось возможным.
- Однако,- повторил Емеля, постучал пальцем (ногтем) по стеклу и
повернулся к товарищу.- Значит, у тебя были вот такие волосы? - недоверчиво
спросил он, впрочем, не обидно, а искренне удивляясь, и показал, приставив
ладонь к боку (где-то на уровне лопаток).
- Угу.
- И ты их остриг?
- Угу.
- То есть обрил?
- Ну.
- Знаешь,- еще немного подумав, побарабанив пальцами и покачав в такт
головой, наконец объявил Мельник,- я тебя недооценивал.
- В смысле? - Губы Грачика слегка поджались, выражая как будто
недоумение, на самом же деле вовсе не удивление, а желание быть
разубежденным и поправленным.
- Видишь ли... - Обнаружив известную деликатность и способность к
сопереживанию, Емеля замялся, потер крылышко своего немытого носа и сказал:-
Ну. впрочем. чего там... Не ждал я тебя, Мишуля. прости старика.- Говоря это
(сам, должно быть, растерявшись от своей неожиданной откровенности). Мельник
стыдливо почесал затылок.- Думал, продолжишь шахтерскую династию... А ты
вот, значит-таки, в физики пошел, пусть меня научат...
Сказал, посмотрел куда-то вверх, в перекрестья рамы. и заключил совсем
уже неожиданно:
- А не пожалеешь?
Справиться с изумлением (да и возмущением), выразить словами
нахлынувшие чувства Лысый просто не успел. Неотвратимое произошло. Бум, с
коровьим "хм-мм", увлекая за собой колченогий стул, за спинами друзей пошел
к полу уснувший в неудобной (рискованной) позе Евгений Анатольевич Агапов. И
вот, уже в падении, его, измученного морально и физически, находящегося в
бессознательном состоянии, в плену болезненной и вязкой дремы, не подвел, не
бросил на произвол судьбы всегда, как видно, бдящий инстинкт собственника.
Спасая остаток приданого (свадебного подарка?), сокровище, квадратный
пластиковый пакет с полихлорвинилом, правая рука Евгения с зажатой в ней
драгоценностью вскинулась к небесам, а вот левая (команды явно не получив)
оплошала и не успела защитить многострадальный придаток Штучкиного туловища
- голову.
Потревожив ею пол, наш любовник и меломан, однако же, не то чтобы не
проснулся, но обычной своей живости не проявил. Без всякого энтузиазма (не
говоря уже о смущении) он сел, с трудом расклеил глаза, посмотрел на
спасенный пакет и вне всякой логики и необходимости (вот как был плох) на
глазах обалдевших одноклассников принялся стягивать ороговелые свои носки.
- Он что, в самом деле босиком из Южносибирска? - поинтересовался
тронутый демонстрацией пяток Емеля.
- Босиком - это что,- с брезгливостью, свойственной детям воспитателей
молодежи, ответствовал Лысый,- он до самых Топок был в чем мать родила.
Голый, попросту говоря.
- Как?
- Что как? Штаны-то мои.
- Штаны...- просиял от восторга Мельник.
- И рубаха,- добавил педантичный Грачик, после чего Мельник вновь
устроил конюшню, то есть повторил старый номер, перегнулся пополам и стал
хватать воздух руками (мерин), предоставив Мишке удовольствие управляться со
спиртовкой и взбесившимся от неуемной конвекции кофе.
Отсмеявшись, Мельник показал завидную ловкость (опыт, как говорится,
experience, сколько ни плати, не переплатишь) в умении укрощать, добиваться
контакта и послушания у не вполне протрезвевших, но уже страдающих похмельем
балбесов. Так или иначе, минут через двадцать Штучка снова лежал (упрямо
высунув из-под одеяла изумрудную от бриллиантовой зелени ступню) и тихонько
вздрагивал в объятиях Морфея на сей раз уже на куда более приспособленном,
нежели пол, для этого почтенного дела полосатом студенческом матрасе.
Друзья же завтракали запотевшим от лежания на окне в полиэтилене
российским сыром и парой ломтей вчерашнего батона. Их более чем неожиданный
(и пока нам не вполне понятный), к тому же совершенно нелепо оборвавшийся
разговор создал напряжение. Мельник держался в обычной своей манере -
подмигивал да пошучивал, однако при этом избегал встречаться с Лысым
глазами, сильная обида которого проявилась напускным равнодушием, сдержанным
жестом, холодным взглядом и забавной (но быстро раздражающ...
