Сергей Солоух. Шизгара
страница №3
...я и года шоссе. Штучка нашелподругу детства (представьте себе) не на крыльце с нетерпеливым взором, а
под расслабляющими струями материнского фена. В ожидании завершения
"последних штрихов" Штучка свистнул из-под стекла мамашиного стола Маринкину
фотографию, а затем вынес в виде расплаты беседу о смысле жизни в кабинете
главврача, кстати, тезки. Евгения Романовича Доктора. Между прочим, папаша
Доктор, некогда промывавший рассеченное после велосипедного падения темя
Штучки, предложил нашему Евгению принять по случаю западного ветра
граммульку чистого медицинского, но Евгений отказался, ощущая себя,
очевидно, до некоторой степени в роли новобрачного.
Итак, после часа слуховой и обонятельной пытки Штучка был утешен нежным
поцелуем в ухо, и поскольку неожиданная ласка свалилась на него во время
разворота, он едва не въехал в фонарный столб задним крылом зеленого
"жигуля". Однако, презрев этот нехороший знак, Евгений, совсем растерявшийся
от невиданного великолепия подруги, ощущая на своем плече горячее
прикосновение и запах цветочного шампуня, дал по газам и скрылся в ранних
февральских сумерках. И вот уже почти доехав до города (до центра). Штучка
был вынужден вместо желанного поворота влево сделать непредусмотренный
поворот направо,- как оказалось, смертельно занятая на репетициях Мара,
однако, успела заказать знакомой девочке-портнихе, бывшей выпускнице
английской спецшколы, переехавшей на Радугу, "веселенькое", ее собственные
слова, платье. Веселенькое платье, как и следовало ожидать, потребовалось
слегка отпустить и приталить. Досадуя и сердясь, Штучка последовательно
вылил три чашечки из вежливости непрерывно подаваемого кофе в горшок
(деревянный ящик) чудовищных размеров фикуса. Напитав терпеливое растение,
он нашпиговал мясистые листья повсюду валявшимися невидимками и окончательно
успокоился, лишь написав на широкой поверхности листа подвернувшейся под
руку синей помадой весьма выразительное слово, кое, впрочем, немедленно
превратил в пароход с трубой.
Только в начале пятого Штучка выехал из Рудничного района и на
серпантинном спуске к мосту через Томь попал в безобразную пробку,
образовавшуюся после того, как в самом низу асфальтовой змеи, на финишной
прямой встречный "магирус" положил поперек дороги не вовремя выскочивший
из-за поворота вагончик ремонтного трамвая. Потрясенная несчастьем Мара
предложила любимому бросить "жигуленок" в безнадежной пробке и пешком по
метровым сугробам, вплавь, кувырком, через все препятствия бегом спуститься
вниз, перелететь на крыльях любви мост, добежать (всего три остановки) до
Советского проспекта, впрыгнуть в отходящий троллейбус и спустя каких-нибудь
десять минут наконец слить губы в горячем поцелуе в тепле родительской
квартиры.
- Совсем, что ли, плохая? - спросил Штучка и даже не успел пожалеть о
своей несдержанности.
Право, лишь врожденная стыдливость мешает нам описать все красоты
последовавшего объяснения. Один лишь перечень (прейскурант) помянутых
Штучкиных грехов и пороков занял бы четверть печатного листа, но мы,
несмотря на соблазн легкого заработка, отметим лишь основной.
Неблагодарность, представьте себе эгоизм. Но Штучка выдержал удар, мужчина
не заплакал, и тогда (в силу, мне думается, закона сохранения энергии)
заплакала женщина. Разрыдалась Мара. не закончив обвинительного акта,
уронила голову на грудь возлюбленного (на живот, честно говоря) и, отчаянно
причитая, принялась каяться. просить прощения, скулить и вздрагивать.
Отходчивый Штучка гладил повинную голову, и счастье, клянусь честью,
грезилось ему совсем близко, на той, уже сверкающей огнями стороне Томи.
Вот тут бы и поставишь точку. Закончить энизод. Но, увы, за
секунду-другую до того, как повисший над капотом Штучкиного "жигуля" серой
коростой грязи поросший кузов МАЗа вздрогнул, извещая о долгожданной, с
самого низа идущей волне движения, проказник златокудрый Лель не удержал
губы в положении "умильно", ощерился негодник самым прегадким образом. Миг,
едва заметная игра мускулов, вокруг коей и разговор заводить бы не стоило,
да волей-неволей придется, ибо без упоминания о сей черной тучке, паучком
пробежавшей по лазури, возможно просто оскорбительное для моего героя
толкование некоторых странностей его физиологических реакций.
Итак, когда готовность все забыть и простить уже согревала все его
существо, бедняге, ласково теребящему гладкое Марине ушко, вдруг показалось,
что ротик любимой в этот самый прекрасный и возвышенный момент вознамерился
выловить заветную рыбку, трепетавшую в глухом закутке между двойным швом и
гусиными пупырышками бедра.
Автор не берется утверждать, в самом, ли деле Мара собиралась блеснуть
изысканным искусством, однако гарантирует шок, оцепенение, в кое поверг
Евгения доселе немыслимый жест, одно лишь подозрение, обернувшееся
безобразной чередой образов, желтозубым оскалом Сычикова, которого так
простодушно и заносчиво все это время держал наш кавалер лишь за тупого
ковырялу и длиннорукого лажовщика.
Впрочем, оживший МАЗ фукнул в ветровое стекло ядовитым выхлопом. Мара
приподняла голову. Штучка отжал сцепление и, сбрасывая с себя отвратительное
наваждение, резко взял вправо, заставив сероглазого таксиста в соседнем ряду
на несколько минут потерять образ Божий.
Из арки Мариного дома навстречу зеленому "жигулю" выбежали двое.
Правда, длинный не дотянул, упал. потеряв равновесие, метра за три до
машины, но его толстый товарищ, совершив неожиданный при его комплекции
прыжок, хлопнулся плашмя на капот и заорал в побелевшие лица одноклассников:
- В порт, шеф, в порт!
Несмотря нa столь экзальтированное вступление, толстяк довольно быстро
признал и шофера, и пассажира, съехал с капота и, к немалому расстройству
совершенно потерявшегося Штучки, вполне членораздельно объяснил, в какое
заблуждение ввел дружный коллектив "Шагая с песней" относительно времени
вылета змей-администратор. Пока Евгений приходил в себя от огорчения, Марин
супруг, преодолев трудные метры, добрался-таки до машины и, приняв Штучку в
портвейном вдохновении за спасителя и освободителя, заключил беднягу в
восторженные объятия и даже поцеловал в шею.
Столь неадекватными чувству поцелуями в ухо и шею началась и
закончилась для Штучки нежная часть февральского дня. Пока длинный
укладывался на заднее сиденье. а его пузатый коллега, барабанщик, между
прочим, распихивал сумки направо и налево, выяснился и еще более прискорбный
факт. В состояние свободного парения бывшие работники Москонцерта вошли,
мирно убивая время, образовавшееся из-за отмены по техническим причинам
сегодняшней перезаписи. Зевок администратора и леность музыкального
редактора отняли у Штучки последнюю надежду. Он плюнул, попал себе же на
штаны, рванул с места. едва не оставив в снежном феврале зазевавшегося в
дверях кабана-барабанщика.
Конечно, по всем правилам рыцарского изящества несложившийся день
должен был завершиться скорбным "пока" у теплого бока "Жигулей", если бы не
Марин характер. Ужасный, право, характер у подруги нашего героя, совершенно
он не вписывается в романтический идеал, никак. В трудный для Евгения час
управления личным транспортом в условиях гололеда в Мариной голове родилось
страшное подозрение. Маре в осторожных Штучкиных поворотах и даже остановках
на красный свет внезапно почудилось коварное предательство. Выгода Штучки от
Мариного опоздания на самолет, ссоры с заслуженным артистом Марийской АССР,
даже возможного отчисления из преуспевающего деепричастного оборота казалась
очевидной, о чем Мара, потрясенная открытием до слез, не замедлила объявить.
Вот в какой момент, отъехав всего лишь какой-то километр от последнего
дома Южносибирска, примерно через тридцать секунд после начала Мариной речи
взбешенный Штучка объявил: - Тогда добирайтесь на такси!
Марина роль противовеса может быть по достоинству оценена специалистами
по баллистике и сложным черепным травмам, ибо только ее молниеносная реакция
(девочка вцепилась в руль и закричала: "Мама!") лишила Штучку необходимой
для человекоубийства резкости в движениях, "жигуль" всего лишь описал
восьмерку, хлопнулся крышей на черный лед, встал на колеса и замер,
зарывшись носом в сугроб.
Мара плакала, суетливый барабанщик голосовал на шоссе, а слегка оживший
супруг, вылезая на снег, весело сообщил ушедшему в себя Штучке: - Я всегда
плохо переношу взлет. Вот и все, начав с далекого пятьдесят седьмого года и
кратко набросав важнейшие события минувших полутора десятков лет, мы вновь
возвращаемся в день сорокавосьмилетия Сергея Михайловича Грачика,
ознаменованный необычайными, из ряда вон выходящими происшествиями, о
которых мы, собственно, и ведем обстоятельный и неспешный рассказ.
Светлый день некруглого юбилея Сергея Михайловича, как известно, совпал
с благословенной субботой, и лишь угроза, что непомерность учебных долгов
обернется неизбывностью, спасла Евгения от хозяйственных забот на исходе
семестра. Тут мы, воспользовавшись случаем, добавим к нашим представлениям о
строгостях Зинаиды Васильевны ее очевидное предпочтение трудового воспитания
всем прочим механизмам исправления нравов. Да, мы утверждаем, - вовсе не
любовь Зинаиды Васильевны к садовой клубнике, гордо в Сибири именуемой
"викторией", а желание вырастить достойного члена общества привело к
вступлению Агаповых в число южносибирских мичуринцев. И тем не менее в
субботу, в день безусловного подчинения всех дум и дел севообороту (стояла
весна, и дни колхозного календаря по доброй традиции равнялись году), только
беззаботность избавила Евгения от штыковой лопаты. Говоря конкретнее и
понятнее, если свою первую сессию, возможно, благодаря школьному hard
drilling, студент первого курса факультета романо-германской филологии с
грехом пополам (завалив первый экзамен) все же одолел, то на вторую просто
не вышел. И вот в горячий день страды (все же, однако, не теряя надежды
неизрасходованные силы и киловатты использовать в ближайшем будущем) Зинаида
Васильевна, покидая дом, заперла дверь с той стороны. надеясь сим поддержать
и укрепить не по годам слабо развитую сознательность отпрыска.
Но проявленная находчивость недолго тешила ее материнское сердце. Около
шести часов пополудни внезапная нужда в молотке принесла неожиданный
сюрприз. Роясь в ящике для инструментов, ржавом хозяйстве сына. Зинаида
Васильевна нашла под соудом гаваней ту самую связку ключей, которую по всем
признакам потеряла прошлой осенью возле гаража. Страшная, догадка не сразу
осенила мать негодяя (а, кстати, опытный и не отягощенный простодушием
Зинаиды Васильевны дядя Вова сразу намекал, кого следует потрясти), но когда
медленное схождение концов с концами совершилось, возмущению Зинаиды
Васильевны не было предела. Не будет преувеличением сказать, - яркое
воспоминание о чьем-то забытом под задним сиденьем ужине с портвейном
пробудило в ней ответственного товарища. Правда, частенько и раньше Зинаида
Васильевна в минуты гнева и бессилия принимала начальственный облик,
превращая отношения с сыном в отношения с подотчетным лицом, но метаморфоза,
случившаяся с ней меж грядок, все же необычна, поскольку никогда до того
мысли о воздействии на мерзавца не входили у нее в плоскость
административного пресечения и уголовной ответственности. Право слово,
горящее лицо Зинаиды Васильевны едва ли напоминало ее привычный милый лик, а
ансамбль из кримпленовой юбки и выгоревшей садовой футболки (хорошо не из
японской сорочки и рабочих трико) внушал серьезное беспокойство за возможные
последствия, когда Зинаида Васильевна влетела в родной подъезд и одним махом
взбежала на второй этаж. Глаза ее сверкали, руки дрожали, а воздух толчками
вырывался из груди.
Впрочем, пока она, стоя перед собственной дверью, судорожно ищет в
пляжной сумке ключи, у нас еще есть время узнать, как держался Евгений,
оставленный один на один с зачетом (признаться честно, с очередным шедевром
Райт-Ковалевой под названием "Завтрак для чемпионов"), и какую "штучку"
приготовил он к материнскому приходу.
В тот момент, когда, хватая воздух алым ртом, Зинаида Васильевна искала
ключ, ее единственное дитя собралось уходить из дому. А если быть точным, то
уже совершенно собралось, надело футболку с надписью домашнего производства
"Blue Jay Way", левис, заштопанный в пахах и усиленный кожаными заплатами,
на случай холодов почти новую (всего год ношенную кем-то в Одессе) куртку с
пуговицами "рэнглер" и ярлыком "ли", а от палящего солнца и проливных дождей
шапочку "эксон" с длиннющим козырьком. Багаж составлял полиэтиленовый пакет
с пластинками. В момент, когда в коридоре испуганно щелкнул замок и дверь
стремительно распахнулась, Евгений еще находился в своей комнате, занятый
подсчетом наличной мелочи. Бумажные деньги (две трешки и два рубля рублями)
уже были сосчитаны и тщательно уложены в нагрудный карман. Шум,
произведенный Зинаидой Васильевной, с ходу опрокинувшей стул и телефон, дал
многоопытному Штучке несколько спасительных секунд, и, как он был в куртке и
шапочке, с кулаком мелочи и полиэтиленовым пакетом, Евгений нырнул в стенной
шкаф, стыдливо прикрыв верхнюю половину своего тела старым мамашиным осенним
пальто.
Влетевшая в комнату через какое-то мгновение Зинаида Васильевна застала
лишь легкое колебание мелких фракций в пустоте, возможно, произведенное
проехавшим по улице за домом тяжелым грузовиком. И пока Зинаида Васильевна
вот так стоит с тяжелой, готовой к бою сумкой в руках, пока ее неженский
взгляд перемещается с предмета на предмет, выкроим миг и внесем ясность в
происходящее.
Спустя примерно час после ухода матери Евгения с мягкого дивана поднял
телефонный звонок. Да, кто бы мог подумать, вообразить и предвидеть подобное
счастье - Мара ушла от мужа. Мара бросила все. Мара вернулась домой. Мара
несчастна. Мара одинока. Мара в слезах, и Мара ждет. Да, да, обреченный
зачет ойкнул, уронил голову, обхватил многострадальную и понял: не судьба.
Ну, а что Зинаида Васильевна? Трижды осмотревшись окрест, мать шалопая
тихонечко задрожала и, не в силах более сдерживаться, нанесла отчаянный удар
сумкой по недавно приобретенной (после зимней сессии) "Веге-101"
единственного сына. Звук переламывающегося тонарма смешался с прощальным
звоном термоса. Зинаида Васильевна прикусила губу и, потеряв от обиды и
горечи голову, принялась крошить все подряд. Вот тут наш Евгений совершил
ошибку,- вслушиваясь в происходящее, Штучка по звуку, как ему казалось,
весьма точно контролировал текущее положение мамаши в пространстве, надеясь
выбрать мгновение для своего эффектного выхода и молниеносного бегства за
спиной разъяренной родительницы. Ошибся Штучка, приняв треск разбиваемого
торшера за конец настольной лампы, он рванулся из укрытия и оказался лицом к
лицу с владелицей зеленых "Жигулей". Скажем больше, Зинаида Васильевна не
только не стояла к нашему герою спиной, Зинаида Васильевна с обвисшей в ее
руке сумкой, полной горячего чая. безнадежно перекрывала путь к спасительной
двери, медленно приближаясь к отпрыску, она не оставляла кавалеру ни
малейших шансов.
И в этот миг неминуемой расправы, друзья Людмилы и Руслана, герой нашей
удивительной повести запрыгнул на подоконник и с криком: "А не лучше ли
водить "бьюик"?" - покинул поле боя через emergence exit, попросту говоря,
аварийный выход. Возможно, вас интересует, не принес ли ворвавшийся в
комнату весенний сквозняк еще что-нибудь дорогой маме.
- Ку-ку! - услышала она, как благословил на лету шалопай домоуправление
и контрагентов его, столь предусмотрительно прямо под окном каких-нибудь два
часа назад наваливших груду свежих, пахнущих лесом и поркой березовых
прутьев.
ALL BAD CHILDREN GO TO HEAVEN
Ну что ж, наверное, теперь совершенно ясно, ясно и понятно,- автор
сдержал обещание, не обманул, герои нашего приключения - дети. Очень
невоспитанные, своенравные и самовлюбленные дети. Дети, превыше
общественного, безусловно, ставящие личное. Гадкие дети. Дети, на которых
нет управы, ибо в них начисто отсутствуют (не сформировались)-желания и
побуждения, делающие любого примерным семьянином и членом общества. Они не
понимают, в чем суть власти и магическая сила денег, в чем смысл репутации и
значение положения, откуда берутся материальные блага (с сопутствующими
чувствами законной гордости и глубокого удовлетворения) и какова всеобщая
регулирующая функция выговора с занесением в учетную карточку. Ах, эти дети,
энергетический эквивалент ежедневного довольствия которых (в благоприятных
условиях отсутствия стихийных бедствий, войн и эпидемий) всегда превышал три
тысячи килокалорий. Эти мальчики и девочки с прекрасно развитой мускулатурой
и вторичными половыми признаками, по воле (минутной прихоти) Создателя
вовремя не осознавшие себя в центре борьбы противоречий, в роли винтика (или
втулочки) в вечном механизме диалектики природы.
Итак, речь идет о детях, позволивших себе немного повитать, попарить,
впасть в идеальное, с презрением глянуть на жизнь и осознанную родителями
необходимость посчитать глупостью, нелепой (забавной, идиотской, бездарной,
трусливой) ошибкой своих не в меру суетливых "предков", перенапрягшихся в
усердном стремлении следо вать бессмертному квадрату формулы
"деньги-товар-деньги".
Какой, на фиг, товар, какие еще, к черту, деньги? Кайф-облом-кайф,
кайф-ништяк-кайф. кайф-кайф-кайф. (Без кайфа нет лайфа, хоть фейсом об
тейбл.) Вот это действительно формула, вот уж действительно смысл бытия. Так
что засуньте ваши деньги, сами знаете куда (в тумбочку под носовые платки,
рублей десять, не пойду ж я завтра на день рождения с пустыми руками).
Значит, кайф. Впрочем, продолжая взятую ранее линию неуклонной борьбы с
иностранщиной, да и просто в вечном стремлении к правде жизни, станем
употреблять более универсальное понятие - мечта. I have a dream... Поколение
автора, беззаботное поколение детей with eyes turned within верило в мечту.
В некое всеобщее счастье, кайф, если угодно, праздник. И знаете,
во-первых, смеяться над несчастными нехорошо, а во-вторых, на самом деле
тогда, в безоблачной середине семидесятых, некий всеобщий и вечный праздник,
казалось, вот-вот в самом деле наступит. Праздник желания. Он был здесь,
тут, не за горами, за углом, этот волшебный день, когда оковы тяжкие падут и
свободный полет желания к единственной достойной цели - всеобщему и полному
удовлетворению - не потревожит, не оборвет ни занудливый папаша, ни
истеричная мамаша.
Но что же питало эту мечту, что было в крови тогда, отчего вновь и
вновь в этом полном материализма и разочарования мире зажигались глаза и
увлажнялись губы? Кто давал силы раз за разом прекрасному Фениксу детства,
возвращал ощущение полета, необыкновенного могущества и счастья? Музыка,
друзья мои, Шизгара.
Шизгара, это слово, которое coined мое поколение. Да, я не хочу
употреблять другое слово - рок. Этот синоним русскому слову "судьба" потерял
былой свой волшебный смысл, он глазеет теперь на нас с каждого угла, свисает
с газетных страниц, расплывается на афишах, бисером горит во лбу у всякого
неприглядного скоропортящегося товара. Фу, отбросим его. он ничего больше не
означает. Оно стало чужим. Good-Bye. Оставим другое ("наше"), неизвестное
пока платным всезнайкам, способное и сейчас вызывать в душе чудесное
движение. Шизгара.
Шизгара. Это музыка мечты об исполнении всех желаний, это музыка кайфа.
Музыка - живая вода. Музыка наших семнадцати и восемнадцати, оставшаяся там,
в шестидесятых, в семидесятых на Большой Каретнои, Сибиряков-гвардейцев.
Музыка сытого, полного сил и потому обуреваемого прекрасными фантазиями
поколения.
Но кто, кто тот кудесник, сумевший материализовать простой чередой
аккордов эту детскую мечту об исполнении желаний? Кто сделал чудо, кто дал
музыке смысл? Дети. Дети, придумавшие себе смешное имя The Beatles. Четыре
ребенка, четыре трудных подростка, балбесы с именами Джон, Пол. Джордж и
Ринго. Четыре невоспитанных мальчика крикнули: "Невоспитанные дети всех
стран, unite" - и запели хором:
She was just seventeen
You know what I mean.
И подарили миру всю эту чудесную мишуру - длинные волосы и узкие
джинсы, самих себя как воплощение и символ мечты о полете, об исполнении
всех желаний. Цветикмиллионно-миллиардо-квинти-билли-филли-нилли-цветик.
Шизгару. (Это обалденное, такое битловское небитловское слово.)
Битлы принесли с собой кайф. Елочка, зажгись - и елочка зажглась! Ни
раньше, ни позже. О, эти три гитары, они сумели невозможное - выразили
чувства, эмоции, эти импульсы души и сердца, для которых рассудочная
взрослая лексика имеет (в брезгливо отнесенном в самый конец приложении)
лишь убогий набор: ой, ах и черт побери. Музыка же выразила все, всю
невербализируемую гамму, всю бездну, и кайф, и облом, и ништяк, и ни фига. и
я балдею, и цимус. чуваки, воще.
И мы, мы, наше поколение, стали ровесниками откровения. Оказались (и
потому, мне кажется, и достойны истории). Дети шестидесятых и семидесятых,
еще недавно безнадежно бродившие в дебрях "что" и "который", мы вдруг
услышали себя и друг друга.
И, став свидетелями, соучастниками этого чуда. мы совсем ополоумели и
вдруг поверили в возможность (реальность) еще одного, другого, главного чуда
детства - чуда исполнения желаний.
We all live in a yellow submarine
Yellow submarine
А почему бы и нет. если вот она, наша всемогущая худышка, синеокая фея
в джинсах "Super Ritle":
She's goddess of a mountain top
Burnin' like a silver tiame
The sun of beauty and love
And Venus was her name.
Вот в каком виде память сохранила первый куплет.
She's got it
Your baby, she's got it
I'm your Venus
I'm your fire
At your desire
Ax, наконец-то четыре быстрых английских слова явились перед нами.
She's got it. She's got it, откат, прикол, торчок, конец всему, вот он,
гений частой красоты. Шиз-гат ит, откуда взялась буква "р", задача для
грядущего лингвиста-этимолога, но это те самые слова. She's got it. они
сложились в бессмертное - Шизгара. с ударением на втором слоге. She's my
baby, a-bop-a-lula... и выделился адреналин, и началось непроизвольное
сокращение мышц, сами собой заходили руки и ноги (а ну, сделай громче,
чувак. громче, громче, еще. еще...), и радостное "аа-ааа-аааа" вырвалось из
глотки навстречу второму куплету.
Her weapon was her magic eyes
Makin' every man mad
Dark as the dark night she uas
Got that no one else had
И все прошло, и страх, и слабость, и ты поднялся с колен и стал
огромным, всесильным и щедрым, и великий указующий перст перед носом твоим
задрожал, потерял прямизну, испугался, спрятался, составил на пару с большим
козу. Милый, милый, смешной, ho, и обернулся Сергей Михайлович совой
лупоглазой, hey-ho, а Зинаида Васильевна лягушкой ква-ква-ква, прочь с
дороги, я иду. I follow the sun.
Ну. наконец-то перед нами раскрылся механизм всей этой замечательной
кутерьмы, в котором бешено перемещаются наши герои и их длинные волосы, из
сине-белых дыр сверкают попки и коленки, красные носки выглядывают из
матерчатых (вельветовых) шузов, самодельные трафареты не уступают фирменным,
а магнитофон "Комета-206" поражает выносливостью. Боже мой. все это
существует, все это движется, живет под музыку. Mama Weer All Crazee Now.
Та-та-та-да!
We want the world! And we want it now!
Итак, нам всем стало ясно. ларчик открылся, а значит, конец поэзии.
Отмашка сделана, походная песня спета, третий звонок дан, пассажиры занимают
свои места, провожающих просят выйти из вагона - Sheez Gaara Ooh, Baby Sheez
Gaara,- широкие створки окна с треском распахиваются, и в сверкающем ореоле
звенящего стекла из окна второго этажа выходит человек. Выходит навстречу
празднику исполнения желаний Евгений Анатольевич Агапов, по прозвищу Штучка.
Счастливого пути.
ВСТРЕЧА С СОСЛАГАТЕЛЬНЫМ НАКЛОНЕНИЕМ
Ничто так не обогащает повествование, как внезапная встреча двух
центральных персонажей. При столкновении взглядов и желаний сюжетная линия
теряет прямолинейность, и, безусловно, проницательный читатель прав, ожидая
чрезвычайных происшествий и непредвиденных исходов. Однако, как ни печально,
но верность жизненной правде, непоколебимость которой уже заставила нас
сознаться во множестве малоприятных и просто мерзких событий, и сейчас в
критическую минуту удержала автора от соблазна художественного вымысла.
Встреча не состоялась. Уподобившись птице, Евгений Анатольевич Агапов
без остатка отдался делу спасения своей юной жизни. Борясь с коварным
нисходящим потоком, преодолевая бессознательные позывы кроиться миру в
черепе. Евгений, прямо скажем, не уделил ни малейшего внимания весенним
прелестям двора и уж, конечно, не заметил фигуру неудачливого хавбека на
скамейке под тополями. Еще пять или шесть часов ему не будет решительно
ничего известно об участи знаменитых гричиковских кудрей. Итак, явив
ловкость, свойственную обыкновенно лишь хвостом снабженному домашнему
животному, Штучка счастливо вонзил сначала пару нижних, a затем и одну
верхнюю конечность в дворницкий монблан, после чего помимо желания завалился
на бок, захрустел веточками, зашелестел листочками и, слегка лишь нарушив
цельность завтра же через дверь "Узел горячей воды" должной в подвал
перекочевать горы, скатился вниз живой и невредимый. В то же мгновение
вскочил на ноги и опрометью кинулся к огромной (подворотней никак не
назвать) арке. Признаем очевидный факт,- чутье его не подвело. paзминувшись
с Евгением буквально на какое-то мгновение, в место его благополучного
приземления шмякнулась, истекая остатками чая, небезызвестная читателю
сумка. Добавим к этому одно,- лишь выскочив на улицу и пробежав по Николая
Островского полквартала под ветвистыми карагачами бульвара, Штучка
почувствовал себя вне прямой видимости и досягаемости, остановился и на
выдохе произнес выстраданное убеждение: - Дура!
И с этим приговором на устах оставим его на время восстанавливать
дыхание, а сами вернемся к Михаилу Грачику, переживающему медленное, но
целительное превращение обиды и отчаяния в светлую мальчишескую радость.
Не вводя читателя в заблуждение, заметим,- вовсе не героический
поступок Штучки снял с Михаила тяжкое родительское проклятие, нет, когда
смысл стремительной мизансцены дошел до нашего героя, спустя, наверное,
минуту, уже в полной тишине и неподвижности вечернего воздуха южносибирского
двора, он мрачно молвил давно определенную в его представлении истину: -
Дурак!
Да, как видим, наши персонажи с авторитетами не считаются, кумиров
творить никак не намерены и друг друга уважают не слишком. (Право, если бы
не ужасная этимология, автор, пожалуй бы, сразу осмелился на оригинальную
характеристику, не дураком назвал в тот грустный день Михаил смельчака, а
долбнем.) Но сейчас мы сэкономим место и не станем объяснять множество
причин взаимной неприязни молодых людей, положимся на будущее, доверяя
старой истине: все тайное рано или поздно станет явным. А для красоты можем
продекламировать с приличествующим выражением строки поэта, живописующие
схождение волны и камня и, соответственно, льда и пламени, и, сим очистив
душу, позабавим себя продолжением невероятной истории дома Грачиков, его
упадка и разрушения.
Итак, пока желание просить прощения сменяется решимостью никогда в
жизни этого не делать, пока мало-помалу удивительная метаморфоза
совершается, заметим кстати, наш герой, Мишка Грачик, с сегодняшнего дня
навсегда ставший Лысым, тоже собирался уходить из дома, даже предпринимал
определенные шаги в этом направлении, прикидывал, прибрасывал и готовился.
Но вот вам горький парадокс и урок на будущее,- педантичность и
планомерность опять побивается спонтанностью и интуицией. Тут хоть долбнем
зови, хоть дураком, но факт остается фактом: Штучка ушел из дома, когда
захотел, с гордо поднятой головой, а нашему умнику из физматшколы, Мишке
Грачику, даже и захотеть по-настоящему не дали, просто выставили из дома без
испытательного срока. Как тут не загоревать и не закручиниться.
Ах, твердолобые папаша и мамаша, ну, в самом деле. не с ума ли они
сошли со своими захолустными амбициями. Кабы знали, от какого действительно
в высшей степени лестного и соблазнительного приглашения отказался Мишка,-
достал из почтового ящика синий с печатью вместо марки конверт, извлек
казенную бумагу с грифом "Московский государственный университет", прочитал,
ухмыльнулся и пренебрег, бросил в стол, презрел приглашение с Ленинских
(бывших Воробьевых) гор. Видите ли, учился наш токарь в МГУ на заочных
подготовительных курсах (платных), то ли не было в Новосибирске оных, то ли
объявление на глаза не попалось, но, в общем, учился, поддерживал форму,
решал контрольные, писал изложения и, надо же, проявил себя аккуратным,
сообразительным, трудолюбивым и, как весьма успевающий, надежды подающий,
удостоился приглашения на очную сессию, зван был месяц провести на берегах
Москвы-реки. Без гарантий был зван, конечно, но и не без некоторого
расположения.
Так вот не откликнулся, проигнорировал. В Новосиб тянуло, хотел в
Академгородок, привык уже к своему желанию, любил его. видел (тут цитата из
"Во весь голос" про "грубо и зримо"), чувствовал, осязал (не как "дорогую и
золотую", но абстрактную, на картинке лишь виденную, плоти лишенную
столицу), представлял наяву, мог закрыть глаза и увидеть среди сосен ряд
универовских общаг, вдоль которых пока пройдешь, вот вам крест, все
битловские хиты, все альбомы послушаешь до одного.
Представляете, летний вечер, идешь босой по теплому асфальту в шортах,
свободный, гордый, одинокии...
Ах, если бы хотя бы на мгновение проникнуть в дом, просочиться,
допустим, в замочную скважину, тихо-тихо пройти на цыпочках, медленно, не
давая скрипнуть сухой направляющей, выдвинуть ящик стола, извлечь из-под
бумажного спуда целлофановый пакет, где коленкорами документов в толстом
кожаном бумажнике разложены честно заработанные червонцы, мог бы, клянусь
честью, и Михаил гордо принять предложенные родителями суровые правила игры.
Опять, опять перед нами вечная история близкого локтя, воплощенная в паре
лестничных пролетов и одной двери.
И все же даже автору как-то грустно от такой вот невезухи, так
безобразно нарушившей чудный график отъезда будущего Резерфорда (Ньютона,
Дарвина, Спинозы, И. Грековой) в центр сибирской науки г. Новосибирск, в
наших краях для пущего веселья нередко именуемый Н-ском. Ведь как все было
задумано, как все было до миллиметров рассчитано, и надо же, сорвался Мишка,
Мишка, где твоя улыбка и кудри черные до плеч. И билет был приобретен,
представьте себе, авиационный, на 12 июня, и нарочные уже высланы, и
линейные выставлены, то есть (самое главное) друг, вернейший, надежнейший
друг, Саша Мельников, уже извещен, когда ставить чайник на плиту, готовить
"пирамиду" и сочинять "монтаж".
Саня, Санек, Мельник, друг, пловец, футболист, бог всех точных наук и,
конечно, одноклассник.
А всего (это кстати) одноклассников, своих людей, земляков, в стенах
Н-ского университета у нашего героя целых четыре (еще пара на физфаке и один
биолог), ну. а кроме ровесников плюс к ровне еще имеется и Андрей
Мирошниченко, человек, коего Лысый никак, конечно, не мог решиться
известить, но в сердце хранил. Ибо именно блистательная карьера этого
молодого человека, знакомого Мишке Грачику еще по пионерским забавам со
снежными крепостями, безусловно, питала упрямство сына декана
электромеханического факультета. Скажем больше, нечаянная встреча на
февральском вечере выпускников и слова одобрения и дружеской поддержки из
уст члена общественной приемной комиссии физфака как ничто другое согревали
душу будущего Ландау, безусловно, претендуя в наших представлениях о Лысом
на роль путеводной звезды.
Впрочем, что это мы? Пожалуй, извинимся. Не то сказали, ляпнули. На
роль путеводной звезды претендовали темные горячие тени, длинноволосые тени
неизвестно откуда взявшихся в общаге посреди лета студентов, устроивших для
себя и для абитуры (за день. друзья, за день до объявления, с универом и
другом Емелей разлучивших. отметок по сочинению) танцы в холле-фойе при
свечах. (Ох, прав был папаня-декан, зрил в корень, видел насквозь.)
- Вы должны поступить, ребята,- сказал в тот вечер печали еще не
ведавшим пловцам магнитофоном командовавший студент, скубент, студиоз с
хвостиком резинкой перехваченных на затылке русых волос.- Такие здесь
нужны,- произнес после того, как согрели его, физика, естествоиспытателя,
обрадовали знанием слов Ummagumma и Atom Heart Mother Грачик и Емеля.
Ну, разве мог Мишка подвести того чудного чувака с круглыми колесиками
очков на тонком носу, в майке с надорванным рукавом, со значком круглым
"Слава Богу, сегодня пятница". О нет, никогда.
А Шина, Андрей Мирошниченко, просто обнадеживал, ввести обещал,
исключить впредь нелепые недоразумения гарантировал, колодцем был, не
предназначенным для плевков, лицом, не приспособленным для питья.
Кстати, автор на правах бывшего ученика той же самой физматшколы может
добавить к сему кое-какие биографические сведения о бывшем секретаре
школьного комитета комсомола Андрее Васильевиче Мирошниченко. К началу
нашего повествования сын преподавателя геометрии и библиотекарши, за глаза в
школе прозванный Шиной отчасти из-за чисто физиономических особенностей,
отчасти из-за излишне частого употребления на публике его шипящей фамилии,
заканчивал третий курс и своей активной жизненной позицией поражал иных
видавших виды дядь и теть. Ему пророчили большое будущее, в чем с самого его
детства не сомневались Андрюшины папа с мамой, жившие по соседству с нашими
героями на Советском проспекте, в отсутствие отпрыска увлекшиеся гвардейским
дизайном, под чем мы разумеем неумеренное декорирование комнат и коридоров
небольшой их квартиры почетными грамотами и похвальными листами талантливого
ребенка.
Ну, а пока мы немного ехидничали, на оставленного без присмотра во
дворе родного дома Михаила Грачика внезапно снизошло вдохновение, неудачника
осенила спасительная идея, он встал, вдохнул, выдохнул и, не теряя более ни
минуты на ненужные (глупые) колебания и переживания. направился как есть, в
футболке с самодельным трафаретом на груди, тренировочных штанах и кедах
"два моста". через арку на улицу имени писателя - героя гражданской войны.
Однако мы не последуем за ним. Умерим законное любопытство,
удовлетворение коего все равно неминуемо. но будет действительно глубоким
лишь после того. как мы приоткроем завес над еще кое-какими событиями
сегодняшнего (и отчасти вчерашнего) дня. На сей раз путь от утра к вечеру мы
проделаем в компании Григория Грачика, поскольку именно с его помощью Михаил
задумал добыть из родительского дома деньги и документы. Нет, нет, Лысый не
ошибается,- как и предполагал протокол. Григорий Сергеевич часа полтора
назад прибыл в квартиру девяносто девять на торжества по случаю отцовского
юбилея, все верно, все правильно, но помочь младшему братцу, равно как
утешить родителей, Григорий в этот вечер окажется неспособным по причинам
физического и физиологического свойства.
Кстати, Гриша - отрада отца, первое в жизни серьезное разочарование
матери. Именно его, долго и сладко, воображала Вера Константиновна в роли
мужа младшей дочери уже изрядно нам надоевшего доктора, профессора, крупного
специалиста в области калориферов и холодильников, ради осуществления этой
мечты она всячески способствовала реализации планов Сергея Михайловича
относительно Гришиного будущего, она проявляла лояльность, надеясь на
уступку и от мужа, может быть, и не напрасно, да только Гриша подвел самым
неожиданным образом. Вообще Григорий с его флегматичной созерцательностью и
фатальной непредсказуемостью, пожалуй, и даже конечно, достоин чего-то более
глубокомысленного, нежели наша во всех отношениях скандальная история. Но
такова судьба, раз уж он из несостоявшихся "Бесов" попал в наш развеселый
бедлам, ему ничего красивее или умнее других ни сказать, ни сделать не
придется. Более того, раз уж он пристал к нам не по зову сердца, а по
собственному безволию, ему суждено стать нелепее других, отвратительнее и
гаже. А жаль.
А впрочем, наплевать. Объяснились, сделали нужный акцент, и будет, пора
к делу. Итак, в известный нам вечер, когда адреналин, нитроглицерин и
тазепам накатывались волна за волной, когда рушились надежды, планы и мечты,
в этот вечер вселенской катастрофы Григорий Сергеевич Грачик нажрался, как
свинья, то есть совершенно до скотского состояния.
Причем кирять, используя лексикон того славного времени, Гриша Грачик,
Грач, прозванный за исключительную способность отрешаться от мирских сует
Флегмой, или даже Великой Флегмой, начал еще в первом часу. Вот какой ужас.
А если быть откровенными до конца, до дней последних донца, то не в первом
часу, а вчера. Вчера начало всему положил стакан зеленоватого "красного".
принятый за обедом в дружном коллективе лаборатории "динамики и прочности
приводов горных машин" Института проблем угля. Однако будем стараться по
возможности не перескакивать с одного нг другое, сохраним последовательность
событий, для чего вернемся в первую главу. Ничего не ведая о прошлом и не
рискуя гадать о будущем, мы возвращаемся в пивной зал ресторана "Сибирь",
там в туманной дали первой главы мы расстались с Григорием Сергеевичем,
сохраняя твердую убежденность в его моральных качествах и волевом настрое.
Но разом улетучился весь оптимизм, едва лишь в прокисшее помещение пивного
зала, кстати, весьма жалкой забегаловки, меньше всего имевшей право на такое
звучное название, как зал, вплыла небритая физиономия Коли Алтухова,
художника газеты "Южбасс", соратника (как Грача, так и выпускника
Строгановки, автора сварного безобразия - Игоря Клюева) по юношеским
выставкам и вернисажам. Счастливая встреча друзей не стала по традиции
искусствоведческих монографий часом рождения новой художественной группы или
живописного направления. Лично для Григория на первом этапе она завершилась
на редкость благополучно,- после третьей бутылки "Кавказа" изрядно
ослабевшего Грача все ж великодушно отпустили на день рождения, для двух
других участников sudden reunion продолжался почти сутки, правда, начиная
где-то с девяти вечера уже на гигиеничных простынках Южносибирского
городского вытрезвителя. Впрочем, около одиннадцати, сделав полный круг, к
друзьям присоединился потерянный было для общества Григорий.
Да, не зря сердце екнуло в полдень, когда жаждущий пива Игорек встретил
на набережной реки Томи Григория. в этот напряженный субботний час дома и
магазина сосредоточенно созерцавшего весеннее течение вод. К столь
буддийскому времяпрепровождению у Грачика, по прозванию Флегма, в день
сорокавосьмилетия его отца Сергея Михайловича имелся серьезный повод, и о
нем мы поведем рассказ сразу, как только Гриша отыщет свой левый ботинок,
затерявшийся где-то в недрах художественной мастерской Клюева-старшего,
уютные апартаменты которого в отсутствие знаменитого графика земли сибирской
(по случаю денежной командировки на БАМ) просто идеально подошли для встречи
старых друзей. Кстати, не с этих минут напряженной возни у входа в помпезный
витерклозет слуги муз мы считаем Григория потерявшим человеческий облик.
Отнюдь, именно он, Великая Флегма, удержал Колю Алтухова от безобразной
попытки отлить измучившее организм художника пиво во фруктовое отделение
холодильника "Апшерон", в объемистую морозилку которого минут двадцать
спустя неблагодарный Коля, предчувствуя расставание, и запихал левый ботинок
Грачика. Впрочем, совесть в тот момент у всех троих еще присутствовала,
ботинок в конце концов вернулся к хозяину, обняли и самого Григория,
поцеловали на дорожку, но шаловливое "прощай", как мы знаем, спустя не так
уж много времени обернулось "до свиданием".
Но мы это знаем, а Григорий даже не предчувствует, он вообще полагает
себя молодцом, и не проблема удержания равновесия занимает его. Как бы
половчее выкрутиться, думает он, каким бы враньем утешить неизбежный
родительский интерес: "А где Ира?" Да, в самом деле, где Ира Грачик, наша
чудесная сибирская донна, дочь директора разреза им. 50-летия Октября с
гордой испанской фамилией Вальдано? Почему под руку с мужем не идет она
поздравить свекра? И не здесь ли следует поискать обещанный повод,
побудительные мотивы странных сегодняшних поступков старшего сына декана
электромеханического факультета?
Что ж, пробил час вспомнить вечер и стакан "красного", выпитый в
обеденный перерыв, и еще полстакана, принятые на посошок, вот они,
миленькие, выплывают на авансцену на чудном мельхиоровом подносе.
Итак, вчера, yesterday all my troubles seemed so far away, да, вчера
стоял такой же ласковый вечер, и почти в то же время аспирант Института
проблем угля Григорий Грачик (правда, в другом слегка направлении) вот так
же шел, свежий ветер овевал его молодое привлекательное лицо, походка вполне
устойчива, рука тверда... и только запах, это теплое колебание воздуха, эта
физиологическая неизбежность выделения десяти процентов употребленного
алкоголя через рот и нос, ах, если бы не она... Ах, если бы вообще, ах, если
бы как самостоятельная смысловая единица. Ведь, ах. если бы пришлось нам
изложить с научной последовательностью биографию Григория, она бы вся
оказалась в сослагательном наклонении. Если бы да кабы. эта детская считалка
с отгадкой - Гриша Грачик. Какой-то очень маленький, едва заметный
рычажок-клапан в его голове, который, завершая длинную последовательность
сложных и изящных действий, просто должен был открыться или закрыться, еще в
раннем детстве оказался поврежденным, регулируемый переезд превратился в
нерегулируемый, и автомобиль стал раз за разом попадать под поезд. Но,
впрочем, Бог с ней, с философией, скорее, скорее, немного назад и вправо.
Значит, так, в вечер, предшествовавший папиному сорокавосьмилетию,
Григорий нарушил торжественную клятву трехмесячной давности. Григорий,
аспирант единственного за Уралом института по части комплексного освоения
недр, выпил на работе по случаю, по совершенно, скажем, уважительному случаю
рождения у старшего лаборанта Моисеенкова двух сыновей-близнецов - Андрея и
Арсения, да и выпил-то сущие пустяки, просто из уважения к коллеге. Так-то
оно так, но, к сожалению, все приведенные нами резоны никак не тронули
сердца Ирины Грачик. Скажем откровенно, она просто не поверила своему мужу и
имела на то право, ибо она была, пожалуй, единственным человеком на свете, в
то время уже догадывавшимся о том, какую пагубную склонность имеет ее муж,
такой обаятельный и ласковый. Как ни симпатизируй приятелям юности, но
отрицать невозможно,- Григорий нарушил святой обет, хотя, как выяснилось, не
забыл, какие в этом случае обещаны последствия. М-да... Но нет, нет, мы не
осуждаем, мы не осуждаем юную особу с миндалевидным разрезом глаз, конечно,
никто не рожден спать со свиньей, Ирина Вальдано в том числе. Но пока в
чемодан летят шмотки, а на пол хрупкие предметы, поспешим заметить,- любовь,
любовь в прекрасной еще паре (тогда) угасла не совсем, и, значит, еще не
все, не все было потеряно и в эти трагические минуты, еще не все, если бы,
бы, бы, вот оно опять, если бы Гришу не повело. Иначе говоря, если бы наш
любезный Григорий не выкинул один из своих необъяснимых фортелей, он бы мог
оттянуть назревавшее и неизбежное событие еще на месяц или на два, а может
быть, и на целых полгода, но...
Но он покорно выслушал предъявленные упреки, безропотно принял эпитеты
и синонимы, он молчал, молчал и только покачивал головой даже тогда, когда
следовал прямой вопрос или оный подразумевался, Гриша оказался непоколебимой
скалой, если бы... если бы в конце концов неожиданно не расплакался,
впрочем, все Грачики народ слезливый, и мы в этом скоро убедимся, но на
глазах у Ирины чудо произошло впервые в жизни, и если бы, может быть, да,
конечно, в порыве милосердия, она... но Гриша не дал любимой на это время,
залившись слезами, он вскочил со стула и, с неожиданной горячностью
пробормотав: "Я сейчас, я приду" стремительно покинул двухкомнатную
квартиру, некогда пристанище тещи Алексея Михайловича Вальдано (Альфонсо
Мигуэльевича, если проявить совершенно неуместную осведомленность). Кстати,
ни сам Альфонсо Мигуэльевич, ни его дети - Ирина и Игорь, ни жена,
урожденная Екатерина Самсоновна Медунцова, их слова по-испански не знали,
отличались похвальной и редкой по нынешний временам прямотой и простотой,
гордились Александром Невским и Павликом Морозовым, а Дон Кихота и по-русски
не читали. Так что, само собой разумеется, психоаналитической изощренности в
оценке своей выходки Григорий от супруги не дождался, он просто привел
бедную девочку в состояние крайнего замешательства, прождав родного
томительных полтора часа, Ирина сама разрыдалась и, лишившись от всего
пережитого остатков душевных и физических сил, уснула, уткнувшись в
зареванную подушку и не погасив свет.
Спустя примерно три часа уснул и Григорий, но в куда менее
комфортабельных условиях. Между прочим, его выходка не столь уж
бессмысленна, как, возможно, представляется с первого взгляда. Гриша в самом
деле хотел "счас прийти", он в самом деле кое-что забыл. Ну, не забыл, а
просто решил раньше времени продемонстрировать жене неоспоримое
доказательство своей любви.
Тут мы должны сделать небольшой и поневоле иронический комментарий.
Увлечение металлом не миновало и Гришину творческую личность. Волею
трусливого, стоп, стоп, волею директора Института проблем угля, озабоченного
качеством подготовки научных кадров в стенах вверенного ему учреждения, все
аспиранты института (эти вольные во всех прочих местах дети науки) должны
были ежедневно с 8.30 до 17.30 пребывать на рабочих местах. И вот, коротая
скучные, частенько ничем и никем не занятые служебные часы в свой первый
аспирантский год, совпавший, кстати, с девятимесячной командировкой шефа в
Иран, Григорий увлекся чеканкой и заметно преуспел в этом весьма тонком,
требующем терпения и усидчивости виде искусства. Так вот, очень обидно стало
Григорию от несправедливых слов и упреков, поскольку последние недели две он
с утра до вечера выделывал на работе подарок жене - индийского божка любви.
Именно в утро, предшествовавшее его ужасному клятвопреступлению, Григорий
закончил в закутке испытательного зала стучать по железке, осталось чудную
композицию обрамить и отлакировать. Потеряв от обиды, а может быть, еще кое
от чего способность соображать, Григорий вздумал принести почти готовую
работу домой прямо сейчас, прямо немедленно. Внезапный порыв к
справедливости превратил нашего героя в совершенного идиота, в сильном
возбуждении он дошел до самого института и только там, на площади Пушкина
при виде величественных колонн фасада, в этом совершенно не подходящем для
глупых прозрений месте, Гриша неожиданно вспомнил, который сейчас час.
Тщетно уговаривал он вохра на проходной.
- Сначала пропуск покажи,- требовал строгий часовой преклонных лет,
сверкал петлицами и не желал вести бесед о забытых документах и деньгах.
И вот, уже стыдясь нелепого возвращения с пустыми руками и жалким
лицом, Григорий проследовал на автобусную остановку и с последним рейсом
отбыл в Журавли, старинное дачное место в четырнадцати километрах от города
на другом берегу Томи. Вот, собственно, и все, добавить лишь разве одно,- в
синей сибирской ночи в щели у крыльца Григорий не смог нащупать ключи, хотя
довольно долго водил ладонью по холодной земле, едва ли не в нескольких
миллиметрах от связки. И без того подавленный столь тяжко отлившимся ему
прибавлением семейства старшего лаборанта Моисеенкова, Гриша в конце концов
бросил тщетные попытки, залез в летнюю кухню и уснул на голой скамейке.
Проснулся он в половине седьмого от холода и с больной от непривычной ночной
позы головой, позавтракал водичкой из колонки и пешим ходом около
одиннадцати часов дня с пасмурной неопределенностью в душе прибыл в родной
город. Таков пролог.
Остальное читателю известно, Григорий направляется домой, на щеках его
играет легкий румянец, а из полуоткрытого рта выплывает и растворяется в
весеннем воздухе приторное облачко, stinky smell, вчерашний день грозит
повториться в новых декорациях. Но мы, умудренные учебой и книгами, знаем,-
тождественности не будет, в соответствии с законом спирали на следующем
витке произойдет не то же самое, нечто во много раз худшее. Да, мы знаем, а
Гриша еще нет. он шагает по бульвару и, не в меру напрягая свои изрядно
утомленные нелепостями бытия мозги, придумывает объяснение для своего
холостого состояния на текущий момент. И, кстати, ничего не придумает. кроме
нелепой чепухи... Ирина, видите ли, свалилась, неожиданно, вчера, с
температурой...
Но, знаете, даже это, не выдерживающее самой простой проверки вранье
ему сегодня не понадобится. Не до того будет, ведь в этот самый момент его
мама, Вера Константиновна Грачик, стоя на сквозняке лестничной клетки,
созерцает одинокую бутылку постного масла у порога. Под аккомпанемент
каблуков убегающего Мишки Вера Константиновна никак не может обрести дар
речи, в то время как ее муж, именинник Сергей Михайлович Грачик, уже начал
роковое движение от третьего корпуса горного института в сторону дома.
Что ж, петляя, делая непред...
