Сергей Солоух. Шизгара
страница №14
...а имея ввиду электровоз, "при максимальной напряженности поля в зазоре") к заветной
станции...
Sunrise...
В самом деле, все горькие переживания последних часов его пребывания на
сибирской земле исчезли, печальные фигуры превратились в неясные безмолвные
тени, отступили во тьму, склонили головы, и незримое их присутствие, даже
оно казалось временным, пережить окончательное пробуждение не способным,
первое движение в этом скором, купейном, полном солнечного (белым пластиком
пойманного и отраженного) света вагоне.
Да, Мишка ехал, позади остались Сибирь и Урал, Омск, Тюмень и
Свердловск, впереди угадывались Кама и Волга, Сарапул, Казань, Арзамас, и
дальше, и дальше сверкал звездой университет, блистал изумрудом газона
стадион, пламенел небосвод и играла огнями река.
Простим ему эту счастливую иллюминацию, technicolor, поскольку в
городе, некогда разрозненные княжества объединившем в могучее государство,
Мишка был единожды, в возрасте третьеклассника, посетив по дороге с
Киевского вокзала на Ярославский потным августовским днем Красную площадь и
"Детский мир". Поэтому, конечно, приближавшуюся столицу представлял он в
цветной двумерности журнала "Огонек" и программы "Время", и, право, грешно
было бы, особенно в минуту прекрасного воскрешения, лишить его этого
удовольствия.
Итак, покоясь на боку. Лысый, словно фантастический одушевленный болид,
несся под чарующие звуки на запад со скоростью семидесяти километров в час и
ощущал тот самый восторг неподвижности и уюта. который, по справедливому
заключению Галилея, способно переживать на этом свете лишь только равномерно
движущееся к намеченной цели тело.
Он летел над землей и постепенно приходил в себя, и света яркое пятно
обрело тень, и выявился объем, возвратились ощущения и с ними желание
освободить затекшую руку, ухо начинало улавливать не только басовые ходы, но
и металлическую перекличку дверей, движение за стеной и разговор, обрывками
долетавший в купе из коридора.
Беседу вели два голоса, один не смолкал, второй вступал лишь изредка,
вставляя реплику или короткое замечание, но именно этот второй,
объявлявшийся то ли смешком, то ли хмыканьем, управлял тоном и интонацией
первого. В проходе у окна явно спорили, но кто и о чем?
Самоуверенную доминанту вел знакомый нам Толя Семиручко, а беспардонно
фыркал Алексей Жук. молодой человек лет тридцати с еловыми-ежовыми, во все
стороны рыжеватыми иголками ощетинившимися усами.
Имя его Семиручко выяснил всего какой-нибудь час тому назад, узнав
заодно пункт посадки - Свердловск и место назначения - Казань. Фамилия
собеседника осталась Толе неведома, равно как и судьба орденоносной, все
планы Смура и Эбби Роуда порушившей четы, занимавшей две нижние полки в
соседнем купе, одна из которых с утра уже была пуста, а на второй стояла
объемистая сине-красная сумка Жука с белой надписью "Волейбол".
Главный бухгалтер и муж ее, воевавший некогда в Смерше и ноги лишенный
не в годы, когда вскипала ярость благородная, а много позже, гражданской
болезнью, правда, со звучным кубофутуристическим названием "облитерирующий
эндертерит",- оба остались в городе, коему с самого основания в
восемнадцатом веке положено было судьбой славить своим существованием
начальство.
Однако, прежде чем сесть без очереди в такси на ночной привокзальной
площади, кавалеры орденов и медалей некоторое время занимались наведением
порядка на железной дороге. А именно - часа за два до прибытия непреклонная
Евдокия Яковлевна сочла необходимым даже на время (оставить своего супруга
(кстати, инспектора ГО южносибирской организации ДОСААФ) одного,
непримиримая женщина отправилась в бригадирский вагон и, не застав саму
бригадиршу, написала и вручила даме, представившейся ответственной за ТБ,
гневную филиппику (жалобу, если угодно), обращенную против бесшабашного
проводника Сергея Винта, ни разу за полтора суток пути не соизволившею
подать супругам (не говоря уже о на льготы и привилегии рассчитывать и не
смевших, ехавших за полную стоимость других пассажирах) чаю. Ах, если бы
только отсутствие кипятка сочла Евдокия Яковлевна нетерпимым, но, торопясь
узнать о сути спора Толи и Леши, оставим на потом самые тяжкие из преданных
бумаге обвинений.
Сейчас вернемся в солнечную карусель грачиковского купе и, соединив
свои усилия с Мишкиными, попытаемся среди во множестве долетающих
междометий, эпитетов, восклицаний "ну, чё", "ну, чё ты" и, наконец, "ну, чё
ты такой есть" уловить ключевое слово.
Итак... Боже... Неужели? Да-да, слышите опять "ю" вместо "и" и "а"
вместо "ё", хотя нет, вместо "ё"... вместо "ё" - "ар".
- ... Москва... Москва... зачем Большой театр... Я же сказал,
Лужники... не надо... не надо ля ля, а билеты фуфу, что ли?
И по тону, по вибрирующим нотам двигательной активности никак не
миновать. И в самом деле.
- Иди сюда,- произносится уже вблизи, не из-за двери, а совсем рядом,
отчетливо и громко.
- Ну?
Звук приподнимаемой полки, оборот ключа, щелчок замка.
- На вот, смотри...
Пауза. Затем широту натуры предположить не позволяющий, полный сарказма
вопрос:
- И сколько заплатил?
- Да нисколько.- достойное вранье в ответ.- Тетка привезла, за так
отдала.
Дверь отмеряет прежнюю щель, но теперь, кроме междометий, ничего не
долетает до чуткого уха, голоса перемещаются за стенку, в соседнее купе, и
вновь набирают силу минут через пятнадцать.
- Вини... Ты понял, у меня даже голубятня была... трефа маленькая...
он, замполит, у меня ручной был... Потянул? Тогда на еще семерочку... а
потом в медсанбате сделал справку...
Вот так да! Ну, а Мишка. Лысый наш. как воспринял неожиданный спор, в
коем вопреки обыкновению (самое конечно, удивительное) родилась истина? А не
поверил.
Угу. На несовершенство органов слуха списал. В самом деле, ну,
проснулся в вагоне, это еще объяснимо, ну под Magician Birthday, тоже можно
понять, но "Москва, Лужники, билеты" - это уже грезы, полусон, игра
воображения.
Короче, не поверил Михаил в реальность стольких совпадений, отмел
рациональным своим умом, аннулировал педантичным анализом и счел лучшей
защитой от подобных наваждений немедленный подъем и переход к водным
процедурам, то есть решил горемыка умыть лицо и руки, слегка помассировать
щеки и виски, дунуть в мокрые ладони и совершенно уже прийти в себя.
Что ж, чудеса невероятные предшествовали тому моменту, когда,
вломившись в служебное помещение, Лысый потребовал мыло.
К ним и переходим и лишь заметим походя,- никакой тетки у Семи Ручек не
было и нет, билеты (точнее, один-единственный) воин добыл, натуральным
образом вырвал у своего одноклассника, соседа по лестничной клетке, студента
мединститута в вечер, предшествовавший его отлету в столицу.
Несчастный педиатр-недоучка (в накладе вообще-то не оставшийся)
неосторожно похвастался парой необыкновенных билетов и был сломлен за два с
половиной часа сочетанием равномерных повторов (знакомой фразы) "ты еще
достанешь, а мне негде" и демонстративным нежеланием Семиручко (имевшего
редкое дворовое, вернее, уличное, ибо жил он на улице Патриса Лумумбы,
прозвище Чомба) покидать чужую квартиру.
(Признаться, автор не может пусть походя, но не выразить удивления по
поводу страстей и желаний, обуревавших Толю первые пару-тройку недель после
демобилизации. Попросту автор не может умолчать, что Чомба путал П.
Маккартни с Д. Маккарти.)
Ну, ладно, дабы теперь от него, навязчивого и настырного, хоть на время
отделаться и вместе с Грачиком, предчувствий полным нелепейших и прекрасных,
войти в служебное купе, заглянем на мгновение в будущее и там полюбуемся
запоздалым торжеством молодого человека с игольчатыми усами, Алексея Жука.
Пару лет спустя с непонятным для случайного товарища по ИПК мстительным
удовлетворением он, по пути на финальный матч очередного кубка страны изучив
нехитрую схему стадиона имени В. И. Ленина, убедится,- трибуны "Е",
проставленной в билетах давнего самоуверенного и наглого попутчика. на
всесоюзной арене попросту нет и в принципе быть не могло.
Все, блистая свежими щеками (губа зажила и больше не кажется неудобно
оттопыренной ватным тампоном дантиста, синяк пока еще багров, но потерял
объем, спал и мог бы сойти за большое, неизящное родимое пятно, кабы не
желтизна по краям), с куском влажного хозяйственного мыла в руке Мишка
Грачик входит в служебный, железнодорожным ветром наполненный отсек. И
меньше всего сейчас, в этот счастливый миг очищения и преображения, он готов
к повторению бреда, недавнего наваждения. Но, увы, именно вариация на тему,
знакомый мотив ждет его прямо на пороге.
- Миша,- шепчет Лапша, Ленка Лаврухина, вздрогнувшая, напрягшаяся еще в
тот момент, когда пол-грачиковской-руки и полголовы потребовали мыло, сейчас
она бросается ему навстречу поспешно, торопливо, чтобы быть первой,
самой-самой, опередить любой взгляд, жест и звук. - Миша,- быстро говорит
медсестра несчастному прямо в глаза,- Мишенька,- обдает горячим воздухом
надежды,- только не обманывай, скажи, у тебя билеты?
- Какие?
Искренность его очевидна, растерянность, изумление - все настоящее и
неподдельное. Меркнет в глазах Лапши ласковый свет, взгляд падает на
криворотого С-м-о.
- Ах ты гад. - Язык, губы артикулируют с ненавистью, в устах ее
бледных, казалось бы, немыслимой.- Отдай мои билеты, подонок,- вскрикивает
Лавруха, разъяренные пальцы запуская в баранье буйство на голове Смолера.-
Сволочь, сволочь,- всхлипывает девушка, уже крепкой и безжалостной рукой
лишенная дыхания, отброшенная в скорбный свой угол.
- Тихо вы, волки,- телом своим разъединяет противников с верхней полки
на нижнюю молниеносно перемахнувший Винт.- Ляг поспи,- говорит он и не без
нежности грязную свою лапу кладет на (впрочем, особой шелковистостью тоже не
отличающееся) льняное темя Лаврухи.
Но не хочет слышать безутешная нелепое, бессердечное просто сейчас его
"все наладится, Ленка", отталкивает, сбрасывает руку Кулинича, и горькая
влага течет по ее щекам и шее.
Но, Боже, что происходит? От созерцания каких ужасных страстей,
несомненно отвратительной сцене предшествовавших, нас избавили беззаботно на
сутки вперед переведенные часы?
Может быть, что-то очень-очень важное из-за этого потерялось, упущено,
и сам нехитрый фокус с календарем себя не оправдал, напрасен был и неудачен?
Нет, спешу заверить вас, беспокоиться не о чем. точка в конце длинного
предложения (абзаца, пассажа, периода), даже восклицательный знак (жирности
прямо-таки необыкновенной) будет поставлен, возникнет на наших глазах пару
часов спустя, когда, покинув старинный (былинный) город Казань, скорый поезд
Южносибирск - Москва разбудит металлическое естество ребристых клепаных
пролетов километрового моста через Волгу.
Но, дабы сожаление нас не снедало, восстановим самый показательный
кусочек пространственно-временной купюры, увидим, какими гадкими были день и
ночь, и вздохнем с облегчением, от иных подробностей приемом убереженные.
Итак, воскресим начало, тот еще невинный момент, когда скорее в шутку,
просто так, спьяну, для куража, не думая о последствиях, Винт-Винтяра
предложил присобачить к какой-нибудь туфте синий лейбл "Врангель" и впарить
дутое фуфло молодому, от времени норовящему не отстать человеку.
Но Смолер в игрушки играть не собирался и в ответ совершенно серьезно и
по-деловому предложил раздеть Лапшу.
- А пусть дорогу окупает,- как видим, и с обоснованием, скот, не
затруднился.
Впрочем, дав совсем недавно клятву не возмущаться, суд не вершить, а
лишь свидетельствовать правду, правду, одну лишь голую и, увы, неумытую, от
прямых оценок уклонившись, автор не видит греха в рассказе о роковом
предмете.
О джинсах, штанцах, синьках, пошитых уж если не на острове Тайвань, то
наверняка в городе Гонконге и подаренных Лапше (сторож, надомник, дворник,
портной, кто ты, говори поскорей...) Олегом Свиридовым, Свиридом Пахомычем
от чистого сердца. Да и как было не подарить ей, той, что всех шприцев и игл
начальник, разных ампул командир и просто матушка-спасительница, в голубую
ниточку блуждающего сосуда попадающая не с десятого (если вообще),
мучительного, а с первого, легкого и безболезненного раза. Сам Свиря
оказался со штанцами жертвой несправедливого, даже подлого обмана, он
получил азиатами состряпанный ширпотреб за восхитительную вещь. курточку
гениально им самим угаданного, немыслимо клевого фасона, произведенную из
малопоношенной армейской шинельки, которую Свиридон Пахомыч приобрел за
десять полновесных советских рублей у жаждой обессиленного осветителя
Южносибирского театра драмы им. А. В. Луначарского (и ордена "Знак Почета")
Вовы Глазырина.
Потрясенный неправдоподобным преображением сержантского своего
обмундирования фонарщик захолустной богемы Вова Зыр, он же Сыр, возжелал
получить его обратно и однажды явился с авоськой в гости к Пахомычу, а утром
(и поправляться даже не начав) простофиля Свиридон отяготил синдром
безмерно, обнаружив вместо своей суперкурточки, правда, новые, ни разу, во
всяком случае, не стиранные, но бесконечно ему в смысле идеи, кроя и строчки
чуждые джинсы, штанцы, синьки.
И горечь утраты подсластил он щедростью бескорыстного дара.
О! Это были первые настоящие, настоящие, настоящие и еще раз настоящие
(three times and endless repeat) джинсы Лаврухи. Синьки, штанцы, она сама их
ушила, без прикрас, гармошкой, превратила узкий мужской сорок восьмой в
свободный женский сорок четвертый, и нет слов, чернил и пасты, и даже
финским фломастером "финлинер" невозможно описать, как благородно они
протирались, какая небесная синева проступала, сколько оттенков в ней
находил глаз, как на ощупь они были упоительно бархатисты, зимой грели,
летом освежали. Боже, Боже, как в них сами шли ноги, душа летала, а чужие
завистливые взгляды метались от кармана к карману в тщетной надежде узреть
тайну происхождения выдающую нашлепку ("мульку", "кожанку").
Вот.
И после этого представьте и вообразите... Нет, сие невозможно... Увы,
вполне... И воробья, даже для приличия, никто ловить не пытается, куда там,
гадкие слова были повторены не без видимого наслаждения, а рука даже
небрежно опущена на девичье колено, ткань размята пальцами и во всеуслышание
объявлена подходящей.
- Для чего?
- Как для чего, Лапша? Неужели тебе не совестно за чужой счет ехать?
Сто, даже сто пятьдесят, конечно, деньги небольшие, но они вернут тебе
чувство собственного достоинства и...
Тут Смур на секунду задумался, подбирая наилучшее, социальной
значимостью наполненное дополнение, и заговорила Лавруха, о изяществе стиля
совсем не заботясь.
- А ты,- выкрикнула медсестра,- ты, умник, красавчик, не хочешь чувства
собственного достоинства, твоего личного?
И тут же, не переводя дыхания, но уже в сторону Винта:
- Он мне билеты не показывает и не отдает.
- Да отдаст, не бойся,- с искренней убежденностью заверил Лавруху
Кулинич, имевшим, как ни странно, свои причины полагать происходящее делом
правильным и даже полезным.
- Ничего я ей не отдам,- с тем же гадким выражением на лице упорствует
С-м-о.- Нету у меня ничего,- сказал и в доказательство бесстыдно
продемонстрировал дырявое нутро своих карманов.
И тут счастливая и такая простая догадка озарила чело Лапши.
- Коля, Коля, они у тебя? - Медсестра вскочила, встала перед Эбби
Роудом на корточки и глянула в его затуманенные зрачки.
- Тсс-с,- шевельнул Николай губами,- тс-с,- поднес палец. Загадочно и
ласково улыбаясь (о, смолистой субстанцией преображенный в локатор, счетчик
Гейгера, чувствительный усик, бесконечно удаленные колебания воспринимающий
волосок), взял Лапшу за плечо, приподнял, ухом приставил к стенке и.
беззвучно смеясь, спросил: - Слышишь?
- Обед. Первое, второе, третье. Обед, девяносто шесть копеечек,-
донеслось из коридора, бухнуло и повторилось с бодрой монотонностью, но
восторг с лица Бочкаря не сошел, он слышал совсем другую музыку, и она была
прекрасной.
- Лапша, а тебе в самом деле нужны билеты? - спросил неожиданно, удачно
имитируя шутливое добродушие, Смур.
- Да, нужны.
- Но они же на футбол. Лапша. Ты же не любишь футбол, Ленка.
- Врешь!
- Врет,- охотно подтвердил Винт.
- Ну, не веришь, возьми у этого самого, как его, у Грачика и посмотри.
- А что. ты ему отдал?
Смур не счел себя обязанным отвечать, лишь самодовольно оскалился, и
Винт улыбнулся, но он - невероятной изобретательностью Димона пораженный.
Затем Винтяра встал и, высунув башку в коридор, поинтересовался у
неумолкающего разносчика:
- Леха, а что на второе?
- Котлета.
- Давай четыре сюда. И первое тоже.
Однако Эбби Роуд (персональный магнит и вселенский пьезоэлемент), как
тут же выяснилось, принимать еду был неспособен. Смур, презрительно пожав
плечами, отверг свекольный отвар и макароны, удовлетворился хлебом и
компотом, ну а Лапша, несмотря на расстроенные свои нервы, оказала Кулиничу
в деле уничтожения съестного достойную конкуренцию.
Впрочем, на этом низкая, затеянная Смуром игра, увы, не завершилась. К
теме равноправия и уверенности в себе, кои, как ничто, гарантирует
одинаковый со всеми пай в общей копилке, он (кстати, сам на все за неимением
еще ни одной копейки не выложивший) возвращался не раз, попросту говоря,
естественным образом, по мере кристаллизации в его обреченной голове новых
издевательских аргументов.
Правда, упирал ("педалировал", смущая Ожегова и, возможно, Ушакова) он
не столько на человеческое достоинство, сколько на совершенное отсутствие
какой-либо эстетической или моральной ценности в бесконечно дорогом Лапше
предмете туалета, каковое выводил несчастный интриган из "ненастоящей"
природы синек.
- Они ж болгарские,- пытался утверждать мерзавец. А часа через два уже
безо всякого стыда клеветал:
- Да это Свирина работа вообще. Ясно как день, двойной шов только с
внутренней стороны.
Ленка же не реагировала, лишь скупо и редко огрызалась, позволяя Димону
резвиться в свое удовольствие. Но если вчера эту стойкость легко можно было
бы объяснить благотворным воздействием на ее организм двух порций борща со
створоженной сметаной, то сейчас, после памятной встречи Грачика. ясно,-
физическому удовлетворению сопутствовала вера в правдивость той лжи,
которую, безусловно, только очень уставший человек мог признать за нечаянную
оговорку.
Но, впрочем, с каждой секундой приближается Казань. мост железный через
Волгу, текущую издалека долго, а с ними и развязка, точка под i,
превращающая букву в знак пунктуации. Обещанный жирный, самодовольный
восклицательный знак.
Ну а пока, пока еще есть несколько часов, последуем поэтом освященному
примеру деревенского механика Зарецкого и в ожидании приказа "теперь
сходитесь" осудим железнодорожные нравы и порядки, во всяком случае,
расскажем, какое именно из бесконечного ряда безобразий совершенно уже
вывело из себя бухгалтера Евдокию Яковлевну, и что конкретно она там
написала в своем заявлении, и чем, наконец, ее гнев должен отлиться
беззаботному Винту-Винтяре, завершающему, и это не станем скрывать (между
прочим, о чем он и сам пока не догадывается), свой последний в жизни рейс.
Итак, чай мы уже упоминали, но будем искренни до конца, дело вовсе не в
напитке, некогда своей способностью бодрить и утолять жажду поразившем
венецианского купца, тем более обеспокоенным гражданам в первый же вечер (то
есть не доезжая станции Юрга) благоволил Кулинич разъяснить,- нет и не будет
китайского деликатеса, поскольку бюрократы и казнокрады не обеспечили в
Южносибирске своевременного пополнения запасов угля, потребного для
разогрева титана.
Впрочем, и на вопрос: "А почему второй туалет не работает, товарищ
проводник?" - Винт без заминки отвечал, вину за недоступность удобства без
всякого смущения перекладывая на все тех же формалистов и волокитчиков,
бесконечно затягивающих продувку труб и смену прохудившегося толчка.
Опытные, тертые граждане, конечно, сомневались, щурились, глядя с
недоверием в плутовскую рожу Винта, ворчали, но улик, изобличающих
мошенника, не имея, смирялись и отступали. Кстати, угля действительно не
подвезли, что же касается места общего пользования, об этом позвольте позже.
Сейчас о том, как заслуженная чета, несмотря на право внеочередного
доступа к одному-единственному (дальнему) ватеру, не могла ступить на
заветный кафель в полутора часах езды от города Свердловска.
Старости, коей везде у нас почет, перешла дорогу молодость в виде семьи
из папы, мамы, двух дочерей семи и пяти лет и трехлетнего мальчугана по
имени Денис.
И вот в самый неподходящий момент, когда третий ребенок сменял второго
на унитазе, а второй первого у рукомойника, некая белокурая мадам (она, она,
змея в халате без рукавов, всему виной) и обратила взор зеленых своих глаз
на Евдокию Яковлевну.
- Мне, конечно, все равно,- сказала она, явно преувеличивая свое
безразличие,- только чем стоять тут еще десять минут, вы бы сходили к
проводнику и потребовали. чтобы он второй отпер, вам отказать не имеет
права.
И, пробуждая праведный гнев, тут же пояснила:
- Вы-то из купе почти не выходите, а я-то за водичкой хожу и видела,-
те, что с проводником едут, они всю дорогу той стороной пользуются. А девка
ихняя вот минут пять как туда пошла и еще там небось сидит.
Однако девка ихняя, то есть Ладша, как ни странно, но в тот момент уже
успела незаметно шмыгнуть обратно на свое место у окна, поэтому без труда
можно вообразить сердитый, возбужденный вид напрасно минут пятнадцать в
засаде таившейся Евдокии Яковлевны, когда, наконец потеряв терпение, она
ворвалась в служебный пенал с громогласным требованием немедленно открыть
для инспекции и всеобщего обозрения соседнее помещение.
Ну а почему бы и нет? Почему, зададимся вопросом и мы, почему так
самоуправничает Винт с общественной собственностью? Хлорку экономит, тряпку
бережет? И сразу ответим, торопя завершение главы, не станем устраивать
соревнование сообразительных. В отрезанном от пассажиров клозете ехали в
Москву четыре затянутых в полиэтилен (привет, ребята) японские покрышки,
комплект, и два отечественных (мягких и пахучих), доверху набитых
травкой-колбой мешка.
Мешки принадлежали Винту, а скаты - его напарнику Гене, Геннадию
Иннокентьевичу Мерзякову, беззубому тридцатипятилетнему ловкачу, пройдохе и
вору, человеку, в форменной фуражке которого щеголял все это время перед
нами Винт и на непредвиденное отсутствие коего, явки в бригадирский вагон
избежать не сумев, Винтяра вяло ссылался, пытаясь отговориться и свою
нерасторопность оправдать.
- С Мерзяковым мы еще разберемся,- однако, отметает уважительную
причину начальница Винта Ада Федоровна.- Ты, Кулинич, за себя отвечай.
Увы, с Геной, с которым не только Аде хотелось бы разобраться, уже
никому не придется выяснять отношений, но простим женщине самоуверенность,
ибо обезумевший от самоволия пьяных угонщиков автокран протаранил винную
стекляшку, "шайбу" на углу Красноармейской и Дзержинского, где Мерзяков, он
же Кореш, со своим дружком Петей, проводником, кстати, второго вагона,
заканчивал ужин за бутылкой, на этикетке которой обозначена была, правда,
без указания мастей, не очень надежная покерная комбинация "тройка", всего
за два с половиной часа до отправления скорого поезда Южносибирск - Москва.
Короче говоря, неожиданный прогул сразу двух проводников еще никого в
длинном составе не испугал, скорее наоборот.
А между тем Гена, пока мы едем на запад, уже и стонать перестал на
койке реанимационного покоя, куда доставлен был с тремя другими, столь же
нерасчетливо столик выбравшими гражданами. Проводник второго вагона Петя
Глинин и в больницу взят не был, поскольку холодеть начал еще до того, как
врач "скорой помощи" принялся щупать у него пульс и трогать веки.
Кстати, один из угонщиков, прыщавый долговязый малец, переступив через
Петины ноги, пытался дать тягу, но был изловлен.
Все это, однако, коварная и неумолимая бригадирша Ада Федоровна в
расчет принять, увы, не может.
- Не только ты один работаешь,- выговаривает она скучающему Винту и
зачитывает разгильдяю не без видимого удовольствия гневный текст до того
лишь по памяти ею цитируемого заявления.
И мы наконец узнаем полный перечень обид и претензий Евдокии Яковлевны
и, отметая как несущественное и, главное, не к месту и не по адресу
упомянутое сырое белье, с дрожью отступаем после расчетливого и точного
прямого справа - "всю дорогу пьянствует с пассажирами".
- Последний раз,- говорит бравый Винт, отводя глаза.
- Восемьдесят,- отвечает Ада Федоровна с внезапной приветливой улыбкой.
- В Москве, - просит Винт, жестом показывая "истинный крест, сейчас ни
копейки".
- Тогда сто двадцать и не позже пятнадцати двадцати шестого июня,-
устанавливает, вычтя из времени отправления в обратный путь полчаса,
безжалостная Ада последний срок выкупа заявления.
Винт кивает в знак отсутствия выбора и отбывает восвояси.
А времени девятый час, и в ревущем переходе из седьмого вагона в
восьмой у Винта закладывает уши, наш скорый, хода не сбавляя, въезжает на
мост через Волгу.
Как? Неужели и день прошел? Да, и ничего особенного не произошло с
полудня до самого этого момента.
Проходящие мимо проводники дважды (полное сарказма соболезнование
выражая каждый по-своему) передавали Кулиничу приглашение посетить Аду
Федоровну, но он, никаких иллюзий не питая, оттягивал удовольствие. В Казани
же на платформе он имел несчастье свидеться с Адой лично, и забывчивость
(допустим) всех прочих ее гонцов не могла более освобождать его от невеселой
прогулки из своего двенадцатого в седьмой бригадирский.
Ну что, что еще произошло с той поры, как побитая Ленка затихла,
затаилась в своем углу, до той минуты, как Винт, закрыв пыльную зеленую
дверь с цифрой "двенадцать", отправился матросской походкой узнать цену
своей халатности и безалаберности?
Эбби Роуд все напрягал внутреннее мистическое ухо, ловя за сутки
изрядно ослабевшие, отдалившиеся волшебные голоса и звуки, в Казани
задержавшегося на выходе в железном проеме Смура грубо вытолкнул на перрон
Егор Гаврилович Остяков, в жизни бы к Смолеру не прикоснувшийся, кабы был
предупрежден, чей это сын, ну а Лысый, гуляя вдоль вагона, из окна стоявшего
рядом встречного услышал песню, которой, малюя стенгазету. развлекали себя
бойцы стройотряда Московского рудо-разведочного института Яша Цыпер и Леша
Вайновский. Размазывая гуашь, два дурака-отличника орали во всю глотку:
- Жена едет в Есентухес, а я еду в Кислопоцк.
Отчего такое веселье и в чем соль, Лысому было невдомек, и это,
наверное, самое забавное, поскольку в паспорте у него, если помните,
южносибирским каллиграфом была выведена национальность из пяти букв, Цыпер
же. представьте себе, происхождение вел от запорожских сечевиков, а
соответствующая графа в Лехином документе и вовсе объявляла Вайновского
природным русаком.
Ну, вот, собственно, и все, ничего, в сущности, примечательного, о
прошлом нам нечего жалеть, стремительно приближаясь к уже сладко
вибрирующему в ожидании приветственной песни мосту через матерь православных
рек и мусульманского моря.
Пусть о невозвратных мгновениях пожалеет Смолер еще на суше, на
восточном еще берегу пусть пронзит его боль и тоска удручит, когда он
протянет руку к своей из старой латаной куртки сшитой сумке с ремнем. Вот
сейчас, когда опускает С-м-о руку в пустоту, хватает пальцами воздух,
черпает горстями мрак. Нет початого пакета, нечем набить косяк.
- У тебя? - вопрос Бочкарю.
- Ум-ум...
Поворот головы, так и есть,- за спиной С-м-о стоит Лапша и держит в
руке пакет с желтовато-зеленой массой на весу, на ветру, за окном, ее
разбирает смех и коленки от счастья дрожат миру невидимой дрожью
- Билеты.
Поздно искать виноватых, и все равно, будь ты проклят, Бочкарь. дурак,
лопух, шизофреник, не уберег добро, проклевал носом в Казана, клювом
прощелкал, в купе, называется, остался.
- Билеты,- повторяет Лавруха. We shell overcome, беспроигрышный
вариант.
- Дура, да я же шутил, да я же...
- Билеты.
Смур наклоняется и медленно-медленно начинает расшнуровывать тот самый,
некогда на закуску предлагавшийся башмак.
- Хорошо упрятал.
Димон не отвечает, незаметно, миллиметр за миллиметром смещается,
ближе, ближе к Лапше, шнурок не поддается, Смолер слегка привстает,
опускается на колено, разворачивается и вдруг, словно только и дожидался
сатанинского "уааа-ааа", с коим металл приветствует металл, хватает Ленку за
ноги и рывком на себя валит. Лапша (она ведь пугала, всего лишь стращала, о
большем не помышляя) еще крепче сжимает полиэтилен, и он ныряет с ней вместе
вовнутрь, но нет, цепляется в полете за алюминиевую скобку и...
Пз-зз-зз - омерзительный звук распарываемого полимера вплетается в рев
железа, встречный поток подхватывает желтую пыль, сухую траву и бросает в
небо, но, сразу потеряв интерес к бесплотному веществу, разрешает в лучах
заходящего солнца, плавно кружась, опускаться в коричневые воды.
Смур хватает мешок, он не верит, он не верит, на секунду давая свободу
Лапше, и этого достаточно, Ленка вылетает в коридор и бегом, от стены к
стене, вмиг одолевает половину и заскакивает в первую же отворенную дверь.
Проходит пять минут, возвращается Винт.
- Что случилось,- с порога задает он вопрос, обоняя ученым носом
катастрофы холодный scent,- где Ленка?
- Убежала,- сообщает не без заминки, в праве своем не слишком уверенный
свидетель, Лысый.
- Ты, что ли? - с укоризной непередаваемой обращает Кулинич свой взор
на Смура. Видит разорванный мешок и, крякнув, с явным злорадством
интересуется: - Чего добился, волк ты, дурило?
И после меланхоличной паузы добавляет:
- Ээ-эх, а я-то думал, она за эти самые билеты всем нам...- и, видно,
слово сочтя не вполне выразительным, вставляет красноречивый и яростный
жест.
НЕУЮТНАЯ ЖИДКАЯ ЛУНЙОСТЬ
Ну что ж, опыт, кажется, удался, некоторая непоследовательность в
изложении, скачкообразный ход часового механизма, неспешное "тик-так" с
дефисом двухминутной протяженности и слитный стрекот "тиктиктик" с паузой
для вздоха и эффектным (от души, что есть мочи) завершающим "так", все эти
манипуляции со временем пошли на пользу нашему повествованию, ибо,
достоверности не повредив, скрасили занимательностью путь от полудня к
вечеру.
Но если ожидания не обмануты, то не сулит ли нам находок и выгод
покушение на вторую незыблемую мировую составляющую - пространство? Why not?
В самом деле, не провести ли нам несколько оставшихся до утра часов не в
двенадцатом, уже изрядно поднадоевшем, а в новом (старом, оклеенном не
солнечным пластиком, а древностью и клопами отдающим дерматином) четвертом
вагоне.
Итак, оставшись стоять к паровозу (электровозу) передом. повернемся
задом к вагону-ресторану и... И вот уже нашему взору открывается лежащее
тело, задранные ноги составляют острый угол с поверхностью стола, а на
опрокинутой к потолку физиономии смесь нетерпения, разочарования и тайной
надежды.
Штучка, Евгений Анатольевич Агапов, романтичный влюбленный, фигляр и
паяц. герой и жертва, один в четырехместном купе, после Казани отданном в
его распоряжение всецело и безраздельно (то есть с полками, матрасами и,
главное, наплывами то крепчавшим, то слабевшим, но совсем не пропадавшим ни
на секунду запахом, болотным всепроникающим душком разлагающегося белка),
лежит, стоически в такт курьерскому метроному постукивая о полированное
дерево то правой, то левой лопаткой, лежит и ждет.
Естественно, Мару.
Он ждет свою нареченную, которую к отличии от Лысого всплеск
социального оптимизма побудил не к одному лишь освежающему ополаскиванию, но
и к волшебному преображению посредством вдумчивого и неторопливого макияжа.
Но если бы только тенями и румянами ограничилась беглая вокалистка...
ax, знай Евгении, что путь в заведение общественного питания без музыки на
колесах лежит через маникюр, он бы, конечно, раньше, куда раньше... А
впрочем, к чему лукавство, никакое предчувствие, гениальное предвидение и то
спасти его не могло, ибо пригласить возлюбленную отужинать смог он лишь
после того, как на подъезде к столице Советской Татарии дверь соседнего купе
приоткрылась и Мариночка Доктор, повернув к Евгению, у окна в коридоре
покорно пережидавшему сборы своих попутчиков, немного примятое от дорожных
неудобств, но, безусловно, при этом (несмотря ни на что) очаровательное и
несравненное личико, попросила:
- Женечка, купи на станции лимонада.
Губки обнажили зубки, а милая ручка протянула рублик, белым блеском
металла напоминавший о сравнительно недавно отпразднованном пятидесятилетии
пролетарской победы над отжившими свое сословиями и классами.
Тут. дорогие, стойкие и терпеливые читатели, будет вовсе не лишним
заметить,- мирный тон Мариных слов, улыбка, сопровождавшая их, определенно,
означают перемену настроения, долгожданное колебание анероида от гнева к
милости, смену, свидетелем каковой уже отчаялся стать наш рыцарь, потерял
надежду с той (увы, увы) минуты, как встретил средь шумной сутолоки
новосибирского железнодорожного вокзала суженую.
И поделом ему, мерзавцу, вы только подумайте, покуда Мара ради их
общего будущего подвергала себя аморальной процедуре искусственного
прерывания беременности, он, Штучка, бездумно тратил, мотал, пускал на ветер
деньги, остаток реквизированного у Лысого капитала.
Нет, все сбережения токаря завода "Электромашина" он просадить не
успел, сусеки не выскреб, но рублей сорок, а может быть, пятьдесят пять (кто
спустя все эти годы поручится за точность?) выкинуть коту под хвост
умудрился. Во-первых, купил у какого-то проходимца возле музыкального отдела
Центрального (на улице Красный проспект) новосибирского универмага немецкую
губную гapмошку (в исправном, как ни странно, состоянии) и, во-вторых,
конечно же, у какой-то отходняком почти парализованной скотины на
привокзальной площади, считая, что по дешевке, пару, всю страну заполнивших,
сведших с ума, с рельсов и катушек невероятное количество мальчиков и
девочек билетов на заключительный концерт молодежного фестиваля "Московская
инициатива".
Признаться, гармошку, дивный аппарат системы "Вермона", Мара еще готова
была простить (хотя после неизвестно чьих уст ни за что и никогда бы не
дунула в музыкальное нутро), но вот билеты, вернее будет, три бравые,
жилистые стые червонца, за них отстегнутые Штучкой, никогда.
Прискорбно, но по коже ее не пробежал электрическим холодок безумного
восторга, эмоциональное ее возбужде ние ничего общего не имело с тем
переходящим в экстаз недоверием, кое испытал Евгений, потрясающей новостью
осчастливленный, между прочим, все тем же продавцом гармошки:
- Чувак, а ты, кстати, слышал... Да, е моё, в газете пишут...
Какие три десятки? Штучка бы пять отдал, шесть, снял бы рубаху с голого
тела, штаны с розовой задницы, кеды с натруженных ног.
- Правда?
- Да, ё ж моё, на кой мне тебе вешать?
Короче, столкнувшись через час с очумелым от беспорядочного обмена
чуждых телу веществ продавцом уже билетов, Евгений справедливо считал себя
Дедом Морозом, Ноэлем, Санта Клаусом, способным бросить к ногам единственной
фантастический дар в виде двух мест в сорок седьмом ряду трибуны "А"
(существующих, это торопится автор с круглой печатью, имеющихся в наличии и
списочном составе).
Но куда там.
- Болван,- сказала Мара,- дебил,- проговорила, не дав Штучке даже
эффектно завершить задуманную тираду. Утрата тридцатника (сороковника?)
лишила ее остатков хирургом не тронутого самообладания. - Неужели же ты
думал...- вздрагивал маленький, к обидам чувствительный носик, но, чу, тут
не обывательское жмотство. тут аристократическая ненависть к провинциальному
самомнению.- Неужели же ты думал...- вопрошала девушка (и все же отношение к
немыслимой сенсации, как к рядовой новости, удивительно).- Неужели же ты
думал, что я тебя не проведу на какой угодно концерт бесплатно? И места
получу не дальше чем в пятом ряду. Сколько осталось денег? (Нет, все же без
горя по утрате не обошлось.)
- Сотня, наверное.
- Давай все сюда.
- А билеты, Мара, я ж уже в кассе стою?
(О, это "уже", "уже стою", о Штучка, он еще надеялся хотя бы на взгляд,
на знак. пусть воображаемый, но npизнательности.)
- Как стоишь? - нехорошо округлив глаза, прошептала Мара, физически,
нет смысла отпираться, совершенно измученная артистка Южносибирской
государственной филармонии.- Ты что, еще не купил?
- Сезон, Мара, народу тьма.
- Тем более нечего было по магазинам шляться,- отрезала чертова стерва,
мстя беззащитному бедолаге за поруганную свою честь и достоинство, боль,
утомление, дрожь в коленках, все еще не угасшую, и тридцать (сорок?) рублей,
коим, Боже мой, можно было найти куда лучшее применение.
Тут автору невозможно не встрять, не развить некогда сделанный намек,
не уточнить природу замечательных процессов, протекавших в Мариной дивной
черепной коробочке. Мысли крошке заменяли чувства, от раздражителя до
раздражителя сам по себе изменчивый набор многообразных моторных и
вегетативных реакций и составлял ее выстраданные принципы и нерушимые
убеждения. Упрек ей в неискренности, право, нелеп. Автор предупреждает об
этом заранее и вообще готов спорить, что Марина Сычикова-Доктор и есть
искренность собственной персоной.
Итак, сомнения напрасны, возмущение, третьего дня зафиксированное в
здании железнодорожного вокзала,- натуральный продукт сердечного волнения,
обиды на злую любовь, способную бросить в объятия этакого субчика в кедах на
босу ногу и без царя в голове.
А была бы добра (любовь), ну, хотя бы благоволила хоть чуть-чуть, то
чью надежную грудь должна была бы подставить измученному дитя? Ах, ну
конечно же, бархатную, пахнущую camel'ом грудь заслуженного артиста
Марийской АССР, уж восемь лет бессменно руководившего и направлявшего тех,
кто шаг держал с песней.
Но, увы, существа противоположного пола не волновали воображение
художественного руководителя, взгляд его за целый год ни разу не опустился
ниже Мариного подбородка, масленые огоньки, согревавшие пугливого и юного
клавишника, ни разу не зажглись от Мариных улыбок, это в лучшие-то времена,
а теперь, Боже, разве могла жена, хоть и приятеля, но в последние годы
поддающего без меры Сычикова рассчитывать на снисхождение и забвение, на
прощение у опального баловня Москонцерта, лишенного подлейшим, прямо скажем,
образом где-то между Читой и Улан-Удэ первого женского голоса.
М-да, взвесив, прикинув на глаз набор гирек "да" и "нет", приходится
признать,- будущее Мары пока кажется неотделимым от безумца, звавшего в
мейстерзингеры, менестрели, ваганты, в Анапу, на берег морской с его,
несмотря на обилие солнца и фруктов, явственно ощущаемой непонятной тоской.
О горе, горе неразделенное.
Короче, без дальнейших пояснений, пожалуй, ясно,- до посадки в поезд
Тристан и Изольда не обменялись и десятком слов.
Но (с прискорбием продолжаем) и за тридцать восемь последовавших далее
часов движения, в течение всего полуторасуточного перегона (если считать по
тогдашнему телеграфному тарифу) так долго ждавшие единения Штучка и Мара не
наобщались и на тридцать копеек. Иначе говоря, если довели общее число к
друг другу обращенных слов до двух десятков, то это слава Богу.
И напрасно покинул вечером первого дня свое полужесткое ложе Штучка, в
бесплодном томлении провел путь от Голышманова до Тюмени, встречая ночь в
коридоре, маясь между открытой дверью своего купе и запертой соседнего, от
самых сумерками смазанных контуров до совершенно уже непроницаемой синевы за
окном. Увы, не доспав, он все же переспал,- минут за десять до того, как
заступил Евгений на пост, Мариночка, вычистив зубы, вернулась на верхнюю
полку за стенкой, где могла без помех сокрушаться и жалеть свою юную,
стольким опасностям подверженную жизнь.
Утром уже следующего дня наш идальго, порядком наскучавшись спозаранку
в коридоре и подвигнутый, вероятно, блеском и свежестью заоконного мира,
попытался без приглашения войти в соседнее вожделенное помещение, но, увы,
был остановлен дружным "нельзя", едва лишь внезапно (никак о себе не
предупредив) наглая его физиономия возникла в дверном проеме. Мара ехала в
дамском купе, мама с дочкой и гражданка средних лет с толстой книгой Павла
Нилина надежно оберегали свое уединение, а заодно и подругу бас-гитариста от
непрошеных визитеров.
Впрочем, настойчивое бдение в узком проходе в конце концов не могло не
закончиться встречей.
- Мара,- пролепетал Евгений, но ответа был удостоен лишь по возвращении
милой с другого конца коридора.
- Ну?
- Ты чего? - спросил Штучка с глупейшей улыбкой, как-то щурясь, скалясь
и сими манерами коверного, как видно, выражая раскаяние, сожаление и
готовность загладить как-нибудь свою нечаянную вину.
- Ничего,- ровным голосом ответила ему ненаглядная, внутренне, правда,
весьма приободренная жалким видом недавнего триумфатора, и холодно удалилась
в свою келью.
Ну а Штучка поплелся в уголок, имевший честь минуту назад принимать
Мару, и там под торопливое "цок-цок-цок" задвижки стульчака утешил себя ках
мог, опробывая губную, dear and near, гармошку.
Что дальше? За окном, сменяя один другого, мелькали полосатые столбики,
поминутно сообщая об изменении координат нашего скорого поезда в некой
посвященным лишь ведомой системе отсчета, привязанной все же (внушало
надежду вывешенное в коридоре, в рамке под стеклом, расписание) каким-то
образом к приближающемуся центру цивилизации.
До вечера Штучка еще пару раз музицировал в одиночестве и даже,
клянусь, подобрал Yesterday и начало песни Bridge Over Trouble Water.
Mapa же, пребывая в относительной неподвижности, продолжала горевать.
Впрочем, Штучкино унижение, кое случилось ей лицезреть, сознание его
неопасности, неспособности глумиться и переоценивать свои былые заслуги
возродили веру в себя, в свою звезду, судьбу и обаяние, ловкость,
находчивость и, самое главное, чутье, иначе говоря, оставили певицу
сомнения, ехать ли в светлую сторону зорьки или же в угарную дымку заката,
инстинкт не мог ее подвести,- курс взят верно, осталось лишь дождаться
озарения и понять, зачем она едет и к кому. Увы, просветление долго не
снисходило, то длинные пальцы с шариками суставов благоверного приходили на
ум беглянке, то она сама возникала в серебряных "дудках" на сцене, под сухой
треск медиаторов выводящая любимую публикой песню "На земле хороших людей
немало", круглые черные зрачки художественного руководителя изучали Мару и
вдруг сменялись видением новых замшевых лодочек, оставшихся во вместительном
кофре супруга.
И все же в конце концов бедную осенило. Краем глаза ловя зеленое
волнение приволжских просторов, Марина Доктор вдруг вспомнила о жене
бессердечного своего худрука, о Элине Голубко, руководительнице танцевальной
шоу-группы "Магистраль". Ее Mapa видела всего лишь раз на прогоне сборного
концерта в Театре эстрады и запомнила вместе с репликой, обращенной к
долговязому ее спутнику жизни:
- Сычиков, солнышко, эта краля, поверь мне, создана не для таких
забулдыг, как ты.
Мариночкиным ушам слова не предназначались и были до них донесены лишь
благодаря стечению обстоятельств и ввиду особенностей причудливой акустики
кулис. "Этой крале", то есть ей, Маре, предназначалась пара взглядов, кои
воскресила Марина память сейчас, вызывая непроизвольно желание петь и
декламироватъ стихи.
Циничная и хитрая Элина имела пагубную слабость - не могла совсем
обойтись без обаятельного своего мерзавца (цитата) мужа, заслуженного
артиста Марийской АССР, ну а он, порочный и расчетливый, прекрасно понимал
(поскольку состояла Элина Викторовна в отличие от него самого, сына певицы
из кинотеатра, в родстве и кумовстве с половиной, по меньшей мере,
бюрократов всевозможных концертных организаций), - возвращение из сибирской
ссылки ничто так не приблизит, как крепость семейных уз.
Вот, вот к кому, к Элине Голубко, дай ей Бог не быть на гастролях в
Тамбове или Занзибаре, явится Мара, упадет на колени, зарыдает, такими
баснями усладит слух, такими россказнями потешит, и она, Элина, змея, жизнь
посвятившая высокому искусству, еще тогда, давно, на сцене Театра эстрады
разглядевшая, определенно, сразу увидевшая Марино необыкновенное будущее и
предназначение, она войдет в положение, оценит преданность и снизойдет,
замолвит словечко, спасет, не оставит, а Мариночка никогда не забудет, верой
и правдой послужит, а к каждому празднику, ну, по крайней мере, ви дни
рождения преподносить станет через раз то "Шанель", то "Клема"...
Итак, вот в какой, милейшие читатели, момент наша несравненная героиня
перестала страшиться Штучку и даже согласилась принять из его рук
стаканчик-другой газированной воды.
- Женечка,- вымолвила, лучезарно улыбаясь, до того суровая,
неприступная Мара,- купи на станции лимонада.
И Женечка купил, и, что любопытно, в поисках напитка двигаясь по
перрону, Евгений неуклонно и неотвратимо сближался с Лысым, также шагавшим
вдоль вагона мрачно и сосредоточенно. Однако неопрятный киоск с бутылками
"Дюшеса", вовремя ставший на пути Агапова, не позволил нашим знакомым
свидеться при свете дня.
Ну что ж, без приключений напоив голубку, Евгений пригласил ее заодно и
отужинать, а Мара, о, как славно, не отказалась, согласилась посетить
вагон-ресторан и наполнить впервые за двое (даже трое) суток молодой Штучкин
желудок до краев.
Видите ли, сдачи от денег, выданных на билеты (до Москвы), хватило ему
лишь на ужин вчера вечером, приобретенный у разносчика вместе с целлофановым
беспокойным пакетом. Сегодня в обед Евгения покормили попутчики, но, жертва
понятного стеснения, он, съев предостаточно, настоящего насыщения тем не
менее не испытал.
Но конец печалям, все беды и испытания позади. Мара отдохнула, Мара
выспалась и успокоилась, жизнь прекрасна и удивительна, и, может быть, если
все будет хорошо, Женя продемонстрирует Марине свои успехи в освоении
духового инструмента. Но это потом, после того, как они слопают все,
перечисленное в меню, запьют чем-нибудь веселящим, и тогда Евгений молвит:
- А знаешь, пойдем ко мне, я один. все мои соседи вышли в Казани.
Великолепно, прекрасно, замечательно.
Но это в скором (и светлом) будущем, а пока. покуда следовало всего
лишь дождаться завершения маникюра (да, поздравим себя, наведение теней и
румянца с блеском доведено до победного конца), и Штучка ждал, как мы
помним, положив ноги на стол, а руки под голову. И был, ура, за
долготерпение вознагражден.
- Можно? - раздался ангельский голосок, и в купе вошел сон.
- О,- встрепенулся Ромео,- Мара,- вскочил.
- Ты один? - спросила непревзойденная, поводя очами. но тут же,
выразительно сморщив свой дивный носик, скривила и губки: - Господи, а чем
это у тебя воняет?
"Не знаю", - движением плеч выдал свое неведение Штучка.
- Сейчас вроде бы уже не очень.
(Ну, это он от волнения, хотя, честно признаться, дело не столько в
интенсивности запаха, действительно умеренной, при открытом окне близкой к
терпимой, сколько в скверности,- пахло тухлым яйцом, но отвратительный смрад
издавал не скрытый от глаз продукт южносибирской птицефабрики, нет, воняло
изделие кулинаров московского ресторана "Прага", то есть не яйцо, а уже
курица. жаренная в coбственном янтарном жире. купленная впопыхах родителями
исключительно вредного мальчишки по имени Глеб на улице Арбат. Мерзкий
пацан, сидя у окна, пять раз в день (увесистых цесарок? леггорнов? русских
белых? - на самом деле было две) трое суток подряд отправлял свою порцию
благородного белого мяса ловко и незаметно, начиная с пупырчатой, скользкой,
особую ненависть пробуждавшей шкурки, в неприметную дырочку под столом и,
покуда доеха до южносибирской бабушки, нафаршировал стенку, как заправский
повар, ну а пикантное мясцо, протомившись неделю-другую между стенок, само
начало благоухать.)
Однако аромат детского греха не помешал Мариночке перед выходом на
секунду задержаться у зеркала.
- Ну,- сказала она, уже стоя в коридоре.
- Туда,- ответствовал Евгений, одной рукой взяв под локоток, а второй,
свободной, точно указав направление, место, где сейчас для них двоих в
эмалированной кастрюле, должно быть, мариновались шашлыки если не из
домашней птицы, то из свиного розового сальца.
Итак... Впрочем, преодолев понятное искушение слегка потомить,
поинтриговать любезного читателя, сообщим сразу,- ни духовные свои
потребности (сыграть любимой на гармонике), ни тем более физические (поесть
до отвала) Евгению удовлетворить не удастся. Управившись с мясным салатом,
Штучка не станет дожидаться горячего, он покинет, не утруждая себя
предлогом, слегка вибрирующий стол вагона-оесторана, и заказанный им "шашлык
с соусом ткемаль" (из краснодарской томат-пасты) съест другой, он же
(другой), нисколько не церемонясь, разольет в бокалы липкую жидкость с
названием "Айгешат", и лишь одно выйдет в точности, как и задумывал
Евгений,- за ужин заплатит Мара.
Вот. А теперь, чинно и не спеша, с начала.
То есть с того момента, как на пятнистую скатерть между визави
расположившейся парой была поставлена тар...
