страница №1
Альфред Ван Вогт. Слэн
km
Перевод: Юрий Семенычев
1
Он почувствовал холод руки матери, сжавшей его руку.
Они спеша шли по улице, и ее страх передавался скрытой
пульсацией из ее мозга в его. Сотни других мыслей
бомбардировали его мозг, исходившие из кишевших по обе стороны
от них толпы и внутри домов, мимо которых они проходили. Но
только мысли его матери были ясные и последовательные - и в них
был страх.
- Они следуют за нами, Джомми, - телеграфировал ее мозг. -
У них нет полной уверенности, но они подозревают. Мы очень
сильно рисковали, приехав в столицу, хотя я надеялась, что на
этот раз мне удастся показать тебе старый, известный только
слэнам, вход в катакомбы, где припрятана тайна, которой владел
твой отец. Джомми, если случится худшее, ты знаешь, что делать.
Мы достаточно часто прорабатывали с тобой это. И, Джомми, не
бойся и не волнуйся. Пусть тебе всего девять лет, но у тебя
разум не хуже любого пятнадцатилетнего человеческого существа.
"Не бойся - советовать легко", - подумал мальчик и спрятал
от матери свои мысли. Ей, конечно, не понравилось это
утаивание, этот барьер, внезапно разделивший их. Но есть мысли,
которые не следует никому открывать. Она не должна знать, как
он боится!
Все вокруг было неизвестным и поэтому волнующим для него.
Он чувствовал волнение каждый раз, когда попадал в сердце
Центрополиса с тихой окраины, где они жили. Громадные парки,
километры небоскребов, суматошная толчея всегда казались ему
более замечательными, чем рисовало его воображение - но от
столицы мира и следовало ожидать всего в огромных размерах.
Здесь размещалось правительство. Где-то здесь живет Кир Грей,
абсолютный диктатор всей планеты. Когда-то давно - сотни лет
назад - Центрополис был в руках слэнов в короткий период их
возвышения. Но это было когда-то, а сейчас здесь обосновался
Грей...
- Джомми, ты чувствуешь их враждебность? Ты можешь
определять такие вещи на расстоянии?
Он напрягся. Неизменная волна неопределенности, омывавшая
его и исходившая от толп людей, сновавших мимо, переросла в
бурлящий водоворот, вынесший случайный обрывок мысли:
"Говорят, что в городе все еще есть живые слэны, и это
несмотря на то, что приняты все возможные меры. Говорят, что
даже скоро выйдет приказ пристреливать их на месте..."
"... Но разве это не опасно? - возникла другая мысль,
очевидно, вопрос, заданный вслух, хотя Джомми уловил только
мысленный образ. - Я имею в виду, что можно по ошибке убить
кого-нибудь невиновного".
"Именно поэтому так редко полиция стреляет на виду. Их
стараются сначала поймать и проверить. У них отличные от нас
внутренние органы, и на их головах есть..."
"Но теперь будет отдан закон о возможности стрелять в
слэнов не только полиции, но и гражданским лицам.
Представляешь, какая может подняться неразбериха..."
- Джомми, ты чувствуешь их? Они на квартал позади нас. В
большом автомобиле! Ждут подкрепления, чтобы перегородить нам
путь спереди. Они действуют быстро. Ты можешь уловить их мысли?
Он не мог! Несмотря на все отчаянные попытки расширить
восприятие своего мозга, несмотря на то, что он напрягся и до
пота бился над усилением своей способности. Именно здесь
возможности взрослых превышали его неокрепшие инстинкты.
Взрослые могли легко охватывать большие пространства и
выстраивать отдаленные вибрации в последовательные картины.
Ему хотелось обернуться и посмотреть, но он не отважился.
Его небольшие, хотя и длинные ноги так и сверкали, ему
приходилось почти бежать, чтобы идти вровень с нетерпеливой
матерью. Так ужасно быть маленьким и беспомощным, молодым и
неопытным тогда, когда жизнь уже требовала зрелой силы,
мужественности и настороженности взрослого слэна.
Мысли матери вонзились в его размышления.
"Теперь кто-то впереди нас, Джомми, а другие переходят
улицу. Ты должен уходить, дорогой. Не забывай того, что я тебе
говорила. Ты живешь только ради этого: сделать так, чтобы слэны
могли жить нормальной жизнью. Я думаю, что ты должен будешь
убить нашего злейшего врага, Кира Грея, даже если бы это
означало, что за ним тебе пришлось бы войти в Большой Дворец.
Помни, может быть стрельба и суматоха, но ты не вешай голову.
Удачи тебе, Джомми".
И только тогда, когда она отпустила его руку, наспех пожав
ее, Джомми понял, что общее содержание ее мыслей изменилось.
Страх исчез. Из ее мозга источалось ободряющее спокойствие,
которое успокаивало ее нервы и замедляло биение двух его
сердец.
Проскользнув под прикрытие проходящих мимо мужчины и
женщины, Джомми украдкой взглянул на устремившихся к его
матери, которая сейчас выглядела очень обычно, и в своих
спортивных брюках и розовой кофте, с волосами, подобранными
вверх, и туго повязанным шарфом на шее очень напоминала обычную
женщину.
Через улицу шли одетые в гражданское с мрачными лицами, на
которых было выражение неприятной обязанности, которую им
предстоит выполнять. Мысль о непривлекательности этого,
ненависть, которую они несли с собой, ложилась тенью на их
разум, которая падала и на Джомми. Это его ошеломило даже в тот
момент, когда он сосредоточился только на том, чтобы убежать.
Почему так необходимо, что он должен умереть? Он и его
чудесная, добрая, умная мать! Это было чудовищно несправедливо.
Автомобиль, блестящий на солнце, словно длинный бриллиант,
резко затормозил у бордюра. Джомми услышал грубый мужской
голос:
- Стой! Тут есть еще парнишка. Не дайте ему уйти!
Остановите его!
Прохожие остановились и стали озираться. Мальчик
почувствовал вызывающую замешательство мягкость их мыслей. И
тогда он обогнул угол и побежал по Кэпитал Авеню. Какой-то
автомобиль отъезжал от тротуара. Ноги Джомми с бешеной
скоростью застучали об асфальт. Его необычайно сильные пальцы
ухватились за задний бампер. Он подтянулся и повис на нем.
Автомобиль устремился в лабиринт уличного движения и стал
набирать скорость. Откуда-то пришла мысль:
"Будь счастлив, Джомми".
Девять лет она готовила его к этому моменту. Но что-то
подступило к его горлу, когда он ответил:
"Будь счастлива, мама".
Автомобиль быстро мчался, накручивая один километр за
другим. Очень многие из прохожих останавливались и смотрели на
маленького мальчика, едва удерживающегося на сверкающем
бампере. Джомми ощущал силу этих взглядов, мысли, которые
мелькали в их сознании и заставляли их губы издавать робкие, но
резкие пронзительные выкрики. Выкрики, которые водитель
автомобиля не мог слышать.
Джомми внезапно почувствовал мысли людей, которые вбегали
в телефонные будки и сообщали в полицию о мальчике, вцепившемся
в бампер. Малыш изогнулся, пытаясь уловить тот момент, когда за
ним начнет гнаться полицейская машина, которая очень быстро
заставит замедлить ход автомобиля, уносившего его. Встревоженно
он впервые сосредоточил свои мысли на седоках автомобиля.
Он уловил вибрацию двух разумов. Как только он поймал их
мысли, он содрогнулся и опустился почти до самой мостовой,
приготовившись отцепиться. Он взглянул вниз, потом -
ошеломленный - снова взобрался на свое место. Мостовая вызывала
головокружение, скорость автомобиля полностью размывала ее
очертания.
Очень неохотно его мозг снова стал прощупывать сознание
сидевших в автомобиле. Мысли водителя были сосредоточены на
задаче управления машиной. Один раз в его мозгу промелькнула
мысль о пистолете, упрятанном в кобуру на плече. Имя его было
Сэм Эндерс, и он был шофером и телохранителем человека,
сидевшего рядом - Джона Петти, шефа секретной полиции
всемогущего Кира Грея.
Опознание личности шефа полиции как будто электрическим
током пронзило Джомми. Печально известный охотник за слэнами
сидел расслабившись, не обращая никакого внимания на скорость
автомобиля. У него было задумчивое настроение, он никуда не
торопился.
Какой необычный мозг! В нем ничего нельзя было прочесть,
кроме смутных поверхностных пульсаций. "Это не вызывало бы
удивления, - подумал Джонни, - если бы Джон Петти мог
сознательно оберегать свои мысли." Похоже, что здесь
действительно был барьер, столь действенно скрывающий мысли,
барьер, почти такой же, как и у слэна. Но в то же время и
чем-то отличный. Через него проникали обертона, которые
говорили о безжалостном характере, о высшей степени
тренированном и выдающемся уме. Неожиданно через этот барьер
пробился обрывок мысли, вынесенный на поверхность шквалом
бушевавшей внутри страсти, всколыхнувшей спокойствие Петти.
"... придется убить эту девчонку-слэна, Кетлин Лейнтон.
Это единственный способ подкопаться под Кира".
Джомми судорожно старался ухватиться за эту мысль, но она
ушла в тень, за пределы досягаемости. И все-таки он уловил
суть. Девочку-слэна по имени Кетлин Лейнтон должны были убить,
чтобы тем самым подорвать влияние Кира Грея.
- Босс, - донеслась мысль Сэма Эндерса, когда он обращался
к своему шефу, - включите, пожалуйста, вон тот тумблер.
Мигающий красный огонек на панели означает общую тревогу.
Мозг Джона Петти остался равнодушным.
- Пусть их, - отмахнулся он. - Эти тревоги только для
мелких сошек.
- Может быть, все же послушаем, в чем там дело? - сказал
Сэм Эндерс.
Автомобиль чуть-чуть замедлил свой ход, когда он
дотягивался до дальнего края приборной панели, и Джомми,
рискованно свесившись с бампера, стал ждать случая спрыгнуть на
землю. Взгляд его, скользя под крылом автомобиля, видел только
нескончаемую мутную линию на мостовой, не переходящую в
травяной газон и не пускающую его. Спрыгнуть сейчас означало бы
разбиться о бетон. Когда он, потеряв надежду, вновь прижался к
кузову, на него обрушился шторм мыслей Эндерса, поймавшего
сообщение общей тревоги:
"Все автомобили на Кэпитал Авеню и в ее окрестностях
должны следить за мальчиком, которого считают слэном, по имени
Джомми Кросс, сыном Патриции Кросс. Миссис Кросс убита десять
минут назад на углу Главной и Кэпитал. Мальчик вскочил на
бампер автомобиля, который, по показаниям свидетелей, быстро
умчался".
- Послушайте, босс, - сказал Сэм Эндерс. - Мы находимся на
Кэпитал Авеню. Может быть, остановимся и поможем поискам. За
каждого слэна дают вознаграждение в десять тысяч долларов.
Взвизгнули тормоза. Автомобиль так сильно затормозился,
что Джомми буквально придавило к задней части кузова. Он с
трудом превозмог давящую на него силу и как раз перед
остановкой автомобиля опустился к мостовой. Ноги сами понесли
его. Он бросился стрелой мимо какой-то старухи, пытавшейся
схватить его (разум ее был наполнен жадностью). Затем он
оказался на пустой автостоянке, за которой громоздился длинный
ряд почерневших кирпичных и бетонных зданий - начало района
оптовых складов и заводов.
Из автомобиля донеслась до него полная злобы мысль:
"Эндерс, вы понимаете, что мы проехали перекресток с
Главной десять минут назад? Этот мальчик... Да вот он!!!
Стреляйте живее, болван!"
Чувства этого Эндерса, вытаскивающего пистолет, дошли до
Джомми столь отчетливо, что он ощутил даже скребущий звук
металла о кожу. Он почти увидел, как этот человек
прицеливается, причем мысленная картина была такой четкой, как
будто их не разделяло пятьдесят метров.
Джомми нырнул в сторону, когда раздался резкий хлопок
пистолета. Он едва ощутил удар и затем стрелой вскарабкался по
ступеням в открытую дверь какого-то просторного тускло
освещенного склада. Сзади доносились неясные мысли:
- Не беспокойтесь, босс, сейчас этот малютка выдохнется.
- Вы болван, Эндерс, человеку не дано загнать слэна, -
пролаял Петти. - Свяжитесь по радио с управлением и прикажите,
чтобы район 57-й улицы был окружен. Все полицейские машины
должны быть здесь. Позаботьтесь, чтобы солдаты...
Как все вокруг стало неясным! Джомми споткнулся в темноте,
думая только об одном, что несмотря на то, что его мышцы не
знают усталости, мужчина может бежать по крайней мере вдвое
быстрее его. Просторное помещение склада было тускло освещенным
миром неясных очертаний каких-то ящиков и настилов, которые
простирались насколько мог различить взгляд в этой полутьме.
Дважды спокойные мысли людей, перемещавших ящики где-то слева
от него, вторгались в его сознание. Но они не знали ни о его
присутствии, ни о суматохе, поднявшейся снаружи. Далеко впереди
и чуть правее он увидел яркий просвет, ворота. Он понесся в
этом направлении. Когда он достиг двери, его изумила ее
ветхость. Что-то сырое и липкое прицепилось к его боку, и
мускулы начали цепенеть. Ход мыслей его замедлился, сами мысли
стали неуклюжими. Он остановился и выглянул за дверь.
Перед ним была улица, совершенно непохожая на Кэпитал
Авеню. Это была грязная улица с потрескавшейся мостовой. По
обеим сторонам ее тянулись дома, выстроенные из пластика лет
сто или даже больше тому назад. Сделанные из практически
неразрушаемого материала, с вечной окраской, такие же свежие и
яркие на вид, как и в день постройки, они тем не менее несли на
себе отпечаток времени. Пыль и копоть, как пиявки, покрывали их
некогда респектабельную поверхность. Газоны вокруг домов были
плохо ухожены, всюду валялись груды всякого хлама.
Улица была, кажется, пустынной. Неясный шепот мыслей полз
из этих грязных зданий. Джомми был слишком усталым, чтобы
удостоверяться, что мысли исходят только из-за стен домов.
Джомми соскочил с края разгрузочной платформы на твердый
бетон улицы. Сильная боль охватила его бок, но тело не
собиралось покоряться, хотя удар был настолько силен, что
пружинящее действие мышц обыкновенного человека вряд ли
предохранило бы от увечья. Однако, сотрясение было очень
сильным, и все кости мальчика вибрировали.
Мир потемнел, когда он перебегал улицу. Он потряс головой,
чтобы прояснить восприятие, но это ему не удалось. Он только
смог стремглав броситься в переулок между закопченным
двухэтажным домом и небесно-голубым кварталом из прямолинейных
жилых домов-башен. Он не увидел женщину на веранде под ним и не
почувствовал ее, пока она не замахнулась на него шваброй. Это
импровизированное оружие прошло мимо, так как он уловил ее тень
и успел увернуться. - Десять тысяч долларов, - вскричала она
вдогонку. - Радио сказало - десять тысяч! И они мои, слышите!
Пусть никто не прикасается к нему! Он мой! Я увидела его
первая!
Он смутно разобрал, что она кричит это другим женщинам,
повыскакивавшим из квартир. Слава богу, мужчины были на работе.
Ужас жадных умов цеплялся за него, пока он мчался, гонимый
страхом, по узкому тротуару перед жилым домом. Он весь съежился
от отвратительных мыслей и дрожал от самых ужасных звуков в
мире: пронзительных криков людей отчаянно бедных, доведенных до
крайней степени отчаяния в своей безнадежной гонке за
богатством и до крайней степени жадности в своих сокровенных
мечтах.
Его охватил страх от того, что его могут забить всеми
этими швабрами, мотыгами, метлами и граблями, что ему разобьют
голову, переломают кости, истерзают плоть.
Извернувшись, он обогнул угол дома. Бурлящая толпа
продолжала преследовать его. Он чувствовал, как они нервничают,
судя по потоку их мыслей. Они наслышались рассказов о слэнах, и
эти воспоминания даже в некоторой степени затмевали жажду
обладать десятью тысячами долларов. Но то, что они были в
толпе, придавало смелость каждому в отдельности. Толпа
напирала.
Он попал в крохотный задний дворик, с одной стороны
которого были навалены пустые ящики. Груда ящиков возвышалась
над ним, темная масса, которую было трудно рассмотреть,
несмотря на яркий солнечный свет. В его затуманенном усталостью
сознании мелькнула мысль, и через мгновение он уже взбирался на
эту рукотворную гору.
Боль от напряжения была подобна боли от зубов хищника,
впившегося в его бок. Он рискнул пробежать немного по ящикам и
затем быстро опустился в пустое пространство между двумя
старыми рамами для перевозки стекла. Места вполне хватало,
чтобы опуститься до самой земли. Почти в полной темноте ему
удалось различить еще большую черноту в пластиковой стене
жилого дома. Он вытянул руки и стал ощупывать края отверстия в
совершенно гладкой стене. Через мгновение он протиснулся через
это отверстие и залег в изнеможении на сырой земле внутри.
Острые камни впились в тело, но в течение некоторого времени он
был настолько утомлен, что не был в состоянии что-нибудь
предпринимать, и просто лежал, едва дыша, пока толпа
неистовствовала снаружи, обезумев от безуспешных поисков.
Темнота успокаивала его, так же, как и слова матери,
сказанные ею при расставании.
Кто-то взбирался по ящикам как раз над ним, и это помогло
ему понять, где он очутился: в небольшой полости под черной
лестницей. "Интересно, - подумал он, - почему это прочный
пластик был в этом месте разрушен?"
Лежа здесь, оцепенев от страха, он размышлял о своей
матери - теперь уже мертвой, как сообщило радио. Мертвая! Она,
конечно, не боялась смерти. Он давно знал, что она страстно
желала дожить до того дня, когда она могла бы воссоединиться со
своим мертвым мужем в тишине могилы. "Но я должна прежде всего
вырастить тебя, Джомми. Отказаться от жизни так легко, так
приятно, но я обязана сохранить тебе жизнь до той поры, когда
кончится твое детство. Твой отец и я потратили все, что было у
нас в жизни, на работу над его великим изобретением, и все
окажется истраченным впустую, если ты не сможешь продолжать
наше дело".
Он оттолкнул от себя это воспоминание, потому что от него
у него в горле встал комок. Теперь уже его сознание не было
столь затуманенным. Короткая передышка, должно быть, помогла
ему. Но теперь он гораздо острее чувствовал, как досаждают ему
острые камни, на которых он лежал, и терпеть боль стало гораздо
труднее. Он попытался изменить положение тела, но место было
очень узким.
Машинально он стал щупать камни одной рукой и сделал
открытие. Это были пластиковые черепки, а не камни. Пластик,
который упал внутрь, когда ударили по небольшой секции стены, и
образовалось отверстие, через которое он и пролез. Было как-то
странно размышлять об этом отверстии, сознавая, что кто-то еще
- кто-то там снаружи - думает об этом же отверстии. Шок от этой
неясной мысли, донесшейся снаружи, пламенем обжег всего Джомми.
Испугавшись, он стал пытаться изолировать эту мысль и
разум, который породил ее. Но вокруг было слишком много других
разумов, слишком большое волнение. Переулок кишел солдатами и
полицейскими, которые обыскивали каждый дом, каждый сарай,
каждое строение. Из всего этого хаоса мыслей он уловил
отчетливую, хладнокровную мысль Джона Петти.
- Вы говорите, что именно здесь видели его в последний
раз?
- Он свернул за угол, - сказала женщина, - и затем как в
воду канул!
Трясущимися пальцами Джомми стал извлекать черепки из
влажной земли. Усилием воли он заставил успокоиться свои нервы
и начал старательно и быстро заполнять отверстие, используя
влажную землю для того, чтобы зацементировать ею куски
пластика. Хотя он и понимал совершенно отчетливо, что эта
работа не выдержит тщательной проверки.
И все то время, в течение которого он работал, он ощущал
чью-то мысль снаружи, хитрую и проницательную мысль, которая
безнадежно смешивалась с диким потоком мыслей, бурлившим в его
сознании. Кто-то там, снаружи, не переставал думать об этом
отверстии ни на секунду. Джомми никак не мог разобрать, то ли
это мужчина, то ли женщина. Но мысль присутствовала все время,
как дьявольская вибрация какого-то изощренного разума.
Когда стали оттаскивать ящики в сторону и заглядывать под
них, мысль эта все еще была здесь - и затем постепенно стала
удаляться по мере того, как затихали крики, и стал отодвигаться
хаос мыслей преследователей. Его искали повсюду. Еще долгое
время Джомми мог слышать мысли охотников за ним, но в конце
концов все вокруг стало успокаиваться, и он понял, что
наступает вечер.
Однако, почему-то возбуждение, порожденное дневным
происшествием, никак не угасало. Из домов ползли приглушенные
мысли - люди в своих квартирах думали о том, что произошло,
обсуждали это событие.
Наконец, он осмелился не ждать больше. Где-то там,
снаружи, был ум, который все время знал, где Джомми находится,
но почему-то промолчал об этом. Этот ум был злонамеренным, что
наполняло мальчика дурным предчувствием и побуждало поскорее
убраться из этого опасного тайника. Орудуя замлевшими пальцами,
он разобрал отверстие, затем, все еще одеревеневший от долгой
неподвижности, он осторожно протиснулся наружу. Каждое движение
вызывало приступ боли в боку, и волна слабости затуманивала
сознание, однако, он осмелился не возвращаться. Постепенно он
подтянулся наверх ящиков, а затем уже снаружи их стал
спускаться вниз. Его ноги почти коснулись земли, когда он
услышал быстрые шаги - и впервые почувствовал личность того,
кто так долго ждал его.
Тонкая рука схватила его за лодыжку и раздался
торжествующий голос старухи:
- Вот и хорошо! Спускайся-ка к Гренни. Гренни позаботится
о тебе, да, да. Она все время была уверена, что тебе осталось
только залезть в эту дырку, и что эти дураки не догадаются об
этом. О, да, Гренни очень ловкая. Она ушла, а затем вернулась,
и, так как слэны могут читать мысли, она держала свой мозг
очень спокойным, думая только о кухонных делах. И это сбило
тебя с толку, не так ли? Гренни хорошо знает, что может сбить
тебя с толку. А сейчас пойдем. Гренни присмотрит за таким
хорошеньким мальчиком, ведь она так ненавидит полицию.
От страха у Джомми перехватило дыхание, но он все-таки
узнал ум жадной старухи, которая хотела схватить его, когда он
убегал от автомобиля Джона Петти. Тот мимолетный взгляд
запечатлел образ злой старухи в его сознании. И теперь от нее
исходило такое дыхание ужаса, такими омерзительными были ее
намерения, что он взвизгнул и набросился на нее.
Тяжелая палка в свободной руке старухи опустилась на его
голову прежде, чем до него дошло, что у нее есть такое оружие.
Удар был умопомрачительным. Мышцы его стали непроизвольно
дергаться, и тело рухнуло на землю.
Он почувствовал, как руки его связывают, а затем,
наполовину подняв его, она оттащила его на несколько шагов в
сторону. В конце концов старуха ухитрилась запихнуть мальчика в
шаткую тележку и накрыла тряпьем, пропахшим конским потом,
машинным маслом и урнами для мусора.
Тележка покатилась по ухабистой мостовой заднего проулка,
и сквозь громыханье колес Джомми уловил ворчание старухи:
- Какой же была бы Гренни дурой, если бы позволила поймать
тебя, мой мальчик. Награда в десять тысяч - ха! Мне бы ни за
что не дали столько. Думаю, что я не получила бы и цента! Уж
Гренни-то знает этот мир. Когда-то она была известной актрисой,
теперь же просто мусорщица. Они бы никогда не дали не то что
сотню сотен, но и одной-единственной сотни собирательнице
тряпья и утиля. Ни за что! Гренни еще покажет им, что можно
сделать с молодым слэном. Гренни наживет огромное состояние с
помощью этого дьяволенка...
2
Опять здесь этот отвратительный мальчишка.
Кетлин Лейнтон застыла в защитной позе, но затем
расслабилась. От него нельзя было убежать оттуда, где она
стояла, на этой почти двухсотметровой зубчатой стене дворца. Но
не составило бы особого труда, после всех этих долгих лет в
качестве единственного слэна среди столь большого количества
враждебных существ стоять лицом к лицу с чем угодно, даже с
Дэви Динсмором, которому одиннадцать лет.
Она не обернется. Она не покажет ему, что ей стало
известно, что он идет по широкому застекленному переходу. Она
непреклонно старалась не думать о нем, поддерживая едва
уловимый контакт, необходимый для того, чтобы он не мог подойти
к ней неожиданно. Она должна продолжать смотреть прямо на
город, как-будто не зная, что он подходит.
Город начинался совсем неподалеку от нее, обширное
пространство зданий и сооружений, бесчисленных форм и цветов,
постепенно обволакиваясь легкой дымкой сгущающихся сумерек. Еще
дальше чернела зеленая равнина и обычно голубая, несущаяся
потоком вода реки, извивавшейся снаружи города. Она сейчас
казалась более темной, лишенной блеска в этом почти лишенном
солнца мире. Даже горы в отдалении у покрытого туманом
горизонта имели темный оттенок. В них была какая-то печальная
задумчивость, которая была так подстать грусти в ее собственной
душе.
- А-а-а! Нужно смотреть получше. Это твой последний.
Нестройный голос резанул по ее нервам, как совершенно
бессмысленный звук. Некоторое время настолько сильным было
предположение о полностью нечленораздельных звуках, что
значение слов не проникло в ее сознание. А затем помимо своей
воли она резко повернулась в его сторону.
- Мой последний? Что ты имеешь в виду?
Она тут же пожалела о своем поступке. Дэви Динсмор стоял
менее, чем в двух метрах от нее. На нем были длинные
шелковистые брюки и желтая рубаха с открытым воротом. На его
мальчишеском лице было выражение "ух, какой я хулиган!", и губы
его кривились в усмешке, убедительно ей напоминая, то, что она
заметила его, было его же победой. Но все же - что могло
заставить его произнести такие слова? С трудом верилось, что он
мог сам додуматься до таких слов. Ее охватил короткий импульс
поглубже порыться в его сознании. Она вздрогнула и решила не
делать этого. Войти в его мозг в его нынешнем состоянии
означало на добрый месяц почувствовать отвращение к наблюдению
за происходящим вокруг.
Уже много времени, несколько месяцев, как она решила
прекратить контакты своего разума с потоком человеческих
мыслей, с надеждами людей и их ненавистью, превращавшей в ад
атмосферу во дворце. Лучше всего сейчас - презирать этого
мальчишку, так же, как она делала это в прошлом. Она
повернулась к нему спиной, и даже ничтожнейшее из ничтожнейших
прикосновений к его разуму донесло до нее обертона неистовства,
побуждавшего его к действию. И затем снова раздался его голос:
- Й-э-э, в последний раз! Я ЭТО сказал, и ЭТО я имел в
виду. Завтра твой одиннадцатый день рождения, не так ли?
Кетлин не отвечала, притворившись, что не слышит. Однако,
чувство опасности жалило своей неопределенностью. В его голосе
было слишком много едва скрываемого злорадства, слишком много
уверенности. Может быть, происходит нечто ужасное, составлены
ужасные планы в течение этих месяцев, когда она изолировала
свой мозг от мыслей этих людей? Может быть, она совершила
ошибку, замкнув себя в своем собственном мире? А теперь
реальный мир проломил ее защитную броню?
- Ты думаешь, что очень хитрая? - не унимался Дэви
Динсмор. - Посмотрим, как ты себя будешь чувствовать завтра,
когда настанет твой конец! Может быть, ты об этом еще не
знаешь, но мама говорит, что по дворцу ходит слух, что когда
тебя впервые привели сюда, мистер Кир Грей вынужден был обещать
правительству, что он велит убить тебя в день твоего
одиннадцатилетия. И ты не думай, что это обещание не будет
выполнено. Вчера убили женщину-слэна прямо на улице. Вот был
спектакль! Мне было бы очень интересно знать, что ты думаешь
обо всем этом, а?
- Ты... сошел с ума!
Слова помимо ее воли слетели с ее губ. Она едва ли
сознавала, что превосходит их потому, что они вовсе не такие,
как она думала. Так или иначе, он говорил правду. Это вполне
соответствовало нравственности этих убогих людишек. Это было
столь логичным, что ей вдруг показалось, что она всегда знала
об этом.
Весьма странным было упоминание о том, что его мать
сказала своему сыну о том, что хранилось в памяти Кетлин.
Девушка сразу вспомнила, как три года назад этот мальчишка,
пользуясь молчаливым покровительством своей матери, которая
находилась рядом, напал на нее с целью запугать и превратить в
забитое, бессловесное существо. И какое было удивление, какой
был крик и барахтанье ногами от страха, когда она оторвала его
от пола и держала высоко в руках, пока вперед не бросилась его
разъяренная родительница, выкрикивая угрозы о том, что она
собирается сделать с этим "грязным, подлым, маленьким слэном".
И затем неожиданно появился Кир Грей, неумолимый, высокий,
властный, и миссис Динсмор раболепствовала перед ним.
- Мадам, на вашем месте я бы и рукой не дотронулся до
этого ребенка. Кетлин Лейнтон является собственностью
государства, и когда понадобится, будьте уверены, что
государство сможет само избавиться от нее. Что же касается
вашего сына, то я видел все, что здесь сейчас произошло. Он
получил то, что полагается каждому забияке, и я надеюсь, что
этот урок пойдет ему на пользу.
Как она была глубоко тронута тем, что он защитил ее! И
после этого она поместила Кира Грея в своем сознании в совсем
отличную категорию от той, к которой она причисляла другие
человеческие существа. И это несмотря на его жестокость,
несмотря на все жуткие рассказы о нем. Но теперь она знала
правду и то, что он ничего другого не имел в виду, когда
говорил, что "государство может само избавиться от нее".
Она сбросила с себя состояние горькой задумчивости и
увидела, что город внизу меняет свой облик. Вся его огромная
масса оделась в свое вечернее великолепие с мириадами мерцающих
огней. Сейчас город казался удивительным, он раскинулся перед
нею, как огромный сверкающий бриллиант, как какая-то
невообразимая страна зданий, которые грандиозно вздымались к
небесам и ярко сияли своим сверкающим великолепием. Как она
всегда страстно хотела уйти в этот город и воочию увидеть все
то, что так волновало ее воображение. Теперь, конечно, она
никогда уже не увидит все это. Она так и не сможет увидеть весь
этот мир красоты, попробовать его, насладиться им.
- Й-э-э, - снова раздался нечленораздельный крик Дэви. -
Смотри хорошенько и думай, что смотришь в последний раз!
Кетлин задрожала. Она чувствовала, что не в силах больше
вынести присутствие этого... этого гнусного мальчишки, ни
секунды более. Не произнося ни слова, она повернулась и
спустилась вниз, во дворец, в одиночество своей спальни.
Было уже поздно, но сон не приходил.
Кетлин знала, что уже очень поздно, так как уменьшился
шумовой фон, создаваемый мыслями снаружи, - люди давно уже были
в кроватях... кроме часовых, гуляк и страдающих бессонницей.
Странно, что она не могла уснуть. По сути, она ощущала
облегчение, теперь, когда ей стало известно все... Жизнь изо
дня в день была ужасной, ненависть слуг и большинства других
человеческих существ была близка к пределу, который она могла
вынести. Она, должно быть, все-таки задремала, так как жестокая
мысль, которую она уловила откуда-то извне, в искаженном виду
превратилась в нереальный сон, который она увидела.
Кетлин беспокойно зашевелилась. Усики слэна (тонкие пряди
волос, тускло поблескивающие, как полированное золото, на фоне
волос, которые обрамляли ее точеное детское личико) целиком
приподнялись над остальными волосами и слабо колыхались, как
будто их обвевал слабый ветерок... Слабо, но настойчиво.
Вдруг эти чувствительные антенны подцепили угрожающую
мысль из мрака окутанного ночью дворца Кира Грея. Кетлин
проснулась, дрожа от страха.
В ее мозгу застряла на мгновение мысль - мысль отчетливая,
жестокая, мысль, выражающая намерение совершить хладнокровное
убийство. Подобно холодному душу, эта мысль полностью прогнала
ее сон. А затем она вдруг исчезла, исчезла совершенно, будто ее
и вовсе не было. Осталась только смутная неразбериха мысленных
образов, которые лились нескончаемым потоком из бесчисленных
помещений огромного дворца.
Кетлин лежала очень тихо, и из глубины ее собственного
сознания пришло понимание того, что все это означало. Кто-то не
хочет ждать до завтра. Кто-то сомневается в том, что над ней
совершится казнь. И он намеревается поставить Совет перед
свершившимся фактом. Могло быть только одно лицо, достаточно
могущественное, чтобы не бояться последствий: Джон Петти, глава
секретной полиции, фанатик, ненавидевший слэнов и вместе с этом
и ее, ненавидел столь люто, что даже в этой берлоге анти-слэнов
его мысли были наиболее яркие и впечатляющие. Убийца, должно
быть, из его приспешников.
Она усилием воли успокаивала свои нервы и заставила свой
разум начать зондаж все дальше и дальше, до самых крайних
пределов ее возможностей. Тянулись секунды, но она продолжала
лежать, разыскивая мозг, который хоть на короткое мгновение
таил бы в себе угрозу ее жизни. Шепот мыслей извне превратился
в рев, который потряс ее сознание. Уже несколько месяцев она
обследовала мир неконтролируемых умов. В ее сознании никогда не
ослабевала память об их ужасах. Однако реальность была хуже
воспоминаний. Неумолимо, почти со взрослой настойчивостью она
удерживала себя в этой буре разумов, изо всех сил стараясь по
очереди изолировать индивидуальность каждого. Откуда-то
внезапно выплыла фраза:
"О, господи, надеюсь, они не обнаружат, что их обманывают.
Сегодня - на овощах!". Это, должно быть, жена помощника повара,
несчастная богобоязненная женщина, которая жила в постоянном
смертельном страхе перед днем, когда будет разоблачено
вероломство ее мужа.
Кетлин на миг прониклась жалостью к этой испытывающей
ужасные муки совести маленькой женщине, лежащей без сна в
темноте рядом со своим мужем. Но не слишком сильной жалостью,
так как эта маленькая женщина однажды, повинуясь абсолютно
злобному импульсу, остановилась, когда Кетлин проходила мимо
нее по коридору, и безо всякого предварительного раздумья, что
могло бы предупредить девушку, с силой ударила ее по лицу.
Разум Кетлин спешил, движимый все более растущим чувством
безотлагательности.
Разные картины мелькали в ее голове, настоящий
калейдоскоп, причем, некоторые из них были настолько ярки, что
почти полностью перекрывали все другие. Здесь был целый мир
дворца с его интригами, с его бесчисленными личными трагедиями,
с его жестоким честолюбием. Здесь были самые сокровенные мечты
ворочающихся во сне людей. И здесь присутствовали также и мысли
людей, всю ночь занимающихся составлением хитроумных планов.
И вдруг к ней ворвался обрывок грубого желания, жестокой
решимости убить ее! В тот же момент он пропал, как неуловимая
бабочка, но сам он не напоминал бабочку. Беспощадность этой
мысли была подобна шторе, доводящей ее до отчаяния. Потому что
этот второй проблеск угрожающей ей мысли был таким мощным, что
источник ее мог находиться где-то рядом, только где-то в
непосредственной близости от нее.
Ее начало лихорадить, и тут она уловила эту мысль в третий
раз. Сейчас она смогла определить и ее источник. Теперь девушка
поняла, почему этот мозг так долго избегал ее. Его мысли были
тщательно рассеяны, умышленно рассредоточены на тысячи
различных дел, которые казались просто обертонами в
неразборчивом шуме, создаваемом множеством находившихся вокруг
разумов.
Он, должно быть, имел практику. Но даже если это было так,
то это был не Джон Петти и не Кир Грей, каждый из которых
придерживался бы жесткого хода мыслей, подчиненного законам
логики, которые ни за что бы не позволили хоть одной искринке
задуманного проскользнуть из своего разума. Ее возможный
противник, несмотря на весь свой ум, выдал себя. И как только
он войдет в комнату, она...
Мысль оборвалась. Ее разум был потрясен обрушившейся на
нее истиной. Человек был уже в ее спальне и в этот самый момент
подползал на коленях к ее кровати.
Кетлин показалось, что время остановилось. Этому чувству
способствовали и темнота, и то, как вся она, даже ее руки, были
укрыты одеялами. Она знала, что от малейшего движения
зашелестят плотные накрахмаленные простыни. Он набросится на
нее, прежде чем она успеет двинуться, прижмет ее под одеялами,
и она всецело окажется в его руках.
Она не могла ни шевельнуться, ни что-либо разглядеть в
темноте спальни. Она могла только чувствовать, как нарастает
возбуждение в пульсирующем мозгу убийцы. Его мысли стали более
быстрыми, и он перестал рассеивать их. Пламя его убийственной
страсти обожгло ее разум, оно было настолько мощным и
неистовым, что ей пришлось отключить часть своего сознания от
этого воспаленного разума, потому что она внезапно
почувствовала настоящую физическую боль.
И в этом полном откровении его мыслей Кетлин прочла всю
предысторию этого покушения. Этот человек был часовым, пост
которого был снаружи, за дверью. Но это не был обычный часовой.
Странно, что она не заметила подмены. Наверное, ее сделали,
когда она спала. Либо тогда, когда она была полностью погружена
в свои собственные мысли.
Она уловила его план действий, когда он поднялся с
покрытого ковром пола и склонился над кроватью. Впервые ее
глаза уловили неясный блеск ножа в его руке, которую он отвел
для замаха.
Оставалось единственное. Единственное, что она могла
сделать! Она быстро и решительно поднялась и швырнула одеяла на
голову и плечи ошеломленного убийцы. Затем она спрыгнула с
кровати - и стала еще одной тенью среди теней комнаты.
Позади нее раздался приглушенный одеялами крик. В этом
низком вопле был испуг и страх перед тем, что может случиться.
Она уловила его мысли, услыхала шум его движения, когда он
одним прыжком перепрыгнул кровать и начал молотить руками,
стараясь обыскать самые дальние уголки комнаты. В этот момент
ей показалось, что ей не следовало бы вскакивать с кровати.
Если все равно завтра наступит смерть, то к чему эта отсрочка?
Но она знала, что ответом была охватившая ее всецело воля к
жизни; и в ее разуме вновь шевельнулась мысль, уже во второй
раз, что этот полуночный посетитель был доказательством того,
что кто-то, кто желал ее смерти, боялся, что казни не будет.
Она постаралась перевести дыхание. Ее собственное
возбуждение смешалось с презрением, которое она испытывала,
глядя на неуклюжие старания убийцы.
- Дурак ты, - сказала она своим детским голосом, полным
презрения, но абсолютно недетским своей разящей логикой. - Ты в
самом деле веришь, что можно поймать слэна в темноте?
То, как убийца прыгнул в направлении ее голоса и
размахивал во все стороны кулаками, было отнюдь не
привлекательно. Это было жалкое и уродливое зрелище, потому что
мысли этого человека стали теперь совсем гадкими от ужаса,
охватившего его. В этом страхе было что-то нечистое, и Кетлин
брезгливо поморщилась, стоя босиком у противоположной стены
спальни.
Еще раз она заговорила своим высоким детским голосом:
- Лучше бы ты ушел прежде, чем кто-либо услышит, как ты
здесь спотыкаешься. Я не сообщу о тебе мистеру Грею, если
только ты уйдешь немедленно.
Она почувствовала, что человек ей не поверил. В нем было
слишком много страха, слишком много подозрительности и, что
было неожиданным, коварства! Бормоча проклятия, он перестал ее
искать и опрометчиво кинулся к двери, где был выключатель
освещения. Она почувствовала, что он вытаскивает пистолет и
наощупь ищет выключатель. Девушка поняла, что он предпочел
рискнуть и попытаться убежать от часовых, которые обязательно
прибегут на звук выстрела, чем решиться на встречу со своим
начальником, которому придется сознаваться в своей неудаче.
- Ты глупый дурак! - сказала Кетлин.
Она знала, что предпринять, хотя раньше никогда не
сталкивалась с такой ситуацией. Она беззвучно прокралась вдоль
стены, ощупывая пальцами ее поверхность. Затем она открыла
обшитую филенками дверь, проскользнула в нее, заперла за собой
и побежала вдоль тускло освещенного коридора к двери в конце
его. Та открылась от ее прикосновения в большой, роскошно
обставленный кабинет.
Внезапно испугавшись смелости своего поступка, Кетлин
задержалась в проеме, глядя на человека, который сидел за
столом и что-то писал при свете затененной настольной лампы.
Кир Грей не сразу поднял голову. Но через мгновение девушка
поняла, что он уже знает, кто это вошел, и тут к ней пришла
смелость хорошенько рассмотреть этого могущественного человека,
пока он молчит.
Было что-то величественное в этом повелителе людей, что
всегда восхищало ее, и даже сейчас, когда страх перед ним
навалился на нее всей своей тяжестью, она не могла это не
отметить. Резкие черты придавали его лицу благородное
выражение; сейчас он задумчиво склонился над письменным столом,
размышляя над очередной фразой письма.
По мере того, как он писал, она была в состоянии следовать
по поверхности за его мышлением, но не более. Потому что Кир
Грей, она обнаружила это давным-давно, разделял с этим самым
ненавистным человеком, Джоном Петти, способность мыслить в ее
присутствии, не отклоняясь, причем, таким образом, что чтение
его мыслей становилось практически невозможным. Она могла
уловить только скользящие по поверхности мысли, слова письма,
которое он писал. И ее возбуждение и нетерпеливость перебороли
всякий интерес к его писанине.
- Там, в моей комнате, какой-то человек, - взорвалась она.
- Он хотел убить меня!
Кир Грей поднял голову. Его лицо стало более суровым,
когда он полностью перенес на нее свое внимание. Благородные
линии его профиля уступили место решительности и властности.
Кир Грей, повелитель людей, холодно смотрел на нее. Когда он
заговорил, его ум двигался с такой точностью, а голос и разум
были столь тесно скоординированы, что она не была в состоянии
определить, издает ли он вообще какие-либо звуки.
- Какой-то убийца, да? Продолжай!
Кетлин разразилась дрожащим потоком слов, в которых было
все, что случилось с ней с того времени, когда Дэви Динсмор
насмехался над нею еще на стене дворца.
- Значит, ты думаешь, что за всем этим стоит Джон Петти? -
спросил он.
- Только он мог бы решиться на это. Секретная полиция
распоряжается людьми, охраняющими меня.
Грей медленно кивнул, и она почувствовала, что его мозг
чуть-чуть напрягся. Однако мысли его продолжали быть глубокими,
спокойными и неторопливыми.
- Значит, это случилось, - сказал он наконец мягко. - Джон
Петти делает заявку на высшую власть. Я почти чувствую жалость
к этому человеку. Он слишком слеп к своим собственным
недостаткам. Никогда шеф секретной полиции не станет
пользоваться доверием народа. Меня боготворят и боятся. Его же
- только боятся. А он думает, что это важнее всего.
Карие глаза Грея серьезно смотрели на Кетлин.
- Он намеревался убить тебя до срока, установленного
Советом, потому что я бы уже ничего не смог предпринять,
поставленный перед свершившимся фактом. И эта беспомощность в
противодействии ему, он это точно рассчитал, снизила бы мой
авторитет в Совете, - теперь его голос был совсем низким, как
будто он совсем забыл о Кетлин и размышлял вслух. - И он прав.
Совет был бы только раздражен, если бы я попытался навязать им
какое-то решение относительно смерти ненавистного слэна. И все
же они не предприняли бы никаких действий против меня. Они
отлично знают, что это было бы началом конца. Распад, раскол на
группы, которые постепенно становились бы все более враждебными
друг другу, пока так называемые реалисты не воспользуются
сложившейся ситуацией и не примкнут к какой-нибудь группе,
обеспечивая ей победу, или же начнут эту приятную игру, которая
известна, как игра центра против обоих крайних направлений.
Он помолчал немного, затем продолжал:
- Как ты можешь видеть, Кетлин, положение очень трудное и
опасное. Так как Джон Петти, чтобы дискредитировать меня в
Совете, был неутомим в распускании слухов, что я намерен
оставить тебя живой. Соответственно, и это как раз то, что
может заинтересовать тебя, - впервые улыбка озарила суровое
лицо мужчины, - соответственно, мой авторитет и мое положение
теперь зависят от того, сумею ли я сохранить тебе жизнь
несмотря на все старания Джона Петти.
Он еще раз улыбнулся.
- Ну, а что ты думаешь о нашем политическом положении?
Кетлин презрительно поморщилась.
- Он дурак, выступая против вас, вот что я думаю. И я буду
помогать вам, как могу. Я могу помочь читать мысли и намерения.
Широкая улыбка озарила все лицо Кира и стерла суровые
линии с него.
- Ты знаешь, Кетлин, - сказал он, - мы, человеческие
существа, должны иногда казаться слэнам очень странными.
Например, как мы обращаемся с вами. Ты знаешь причину этого, не
так ли?
Кетлин покачала головой.
- Нет, мистер Грей. Я часто читала в умах людей об этом, и
как-будто никто не знает, почему все ненавидят нас. Что-то есть
в войне между слэнами и людьми, которая была давным-давно. Но
ведь войны были и раньше, но после них люди же не ненавидели
друг друга. И кроме того, все эти ужасные истории, настолько
абсурдные, что не могут быть ничем иным, кроме ужасной лжи.
- Ты слышала, - сказал он, - что делают слэны детям людей?
- Это именно одна из тех глупых и лживых историй, -
презрительно скривилась девушка. - О, боже, какая низкая ложь!
- Да, вот теперь я знаю, что ты слышала эти истории, -
рассмеялся диктатор. - И, возможно, это потрясет тебя: такое
действительно происходило с детьми. Что тебе известно об уме
взрослого слэна, чьи умственные способности на двести-триста
процентов выше, чем у среднего человеческого существа? Все, что
ты знаешь, ты знаешь только о себе. Ты этого бы не делала, но
ты еще ребенок! Но не обращай пока на это внимания. И мне, и
тебе, пожалуй, придется еще побороться за наши жизни. Сейчас,
наверное, убийца уже покинул твою комнату, но ты все же должна
взглянуть на его мозг, чтобы идентифицировать его. У нас теперь
будет откровенный обмен мнениями. Я приглашу сюда Петти и
Совет. Им наверняка не понравится то, что их оторвут от
прекрасного сна, но черт с ними! Ты оставайся здесь. Я хочу,
чтобы ты прочла их разум и рассказала мне, о чем они думали во
время этого небольшого расследования.
Он нажал кнопку на столе и вежливо сказал в маленький
похожий на коробочку прибор:
- Скажите капитану моей личной охраны, чтобы он зашел в
мой кабинет.
3
Сидеть под ослепительно сияющими лампами было нелегко. На
нее смотрели слишком часто. В мыслях у нее была смесь
нетерпения и безжалостности. Их ненависть придавливала ее дух и
отравляла сознание. Они ненавидели ее лютой ненавистью. Они
страстно желали, чтобы она была мертва. Девушка в ужасе закрыла
глаза и отвела свое сознание от них, стараясь поудобнее
устроиться в кресле, как-будто посредством своей силы воли она
могла сделать невидимым свое тело.
Но слишком много было поставлено на кон, чтобы она могла
осмелиться упустить хоть какую-нибудь мысль или образ.
Глаза и разум ее распахнулись, и снова комната, люди, вся
эта грозная ситуация.
Джон Петти резко встал и сказал:
- Я возражаю против присутствия слэна на этой встрече на
том основании, что ее невинная детская внешность может
пробудить в ком-нибудь из нас искру милосердия.
Кетлин удивленно взглянула на него. Шеф секретной полиции
был коренастым мужчиной среднего роста, и на его лице, которое
было, скорее, похоже на ворону, чем на орла, не было никаких
следов добросердечия. Кетлин подумала: "Неужели он и в самом
деле верит в это? Неужели он думает, что кто-нибудь из этих
людей по какой-то причине сможет проявить милосердие?"
Она попыталась прочесть то, что было упрятано за этими
словами, но его мозг был преднамеренно затуманен, а мрачное,
властное лицо лишено было какого бы то ни было выражения. Она
уловила очень слабый оттенок иронии и поняла, что Джон Петти
всецело осознает сложившуюся ситуацию. Это было его заявкой на
власть, и все его тело и ум были насторожены и беспощадны.
Кир Грей сухо рассмеялся, и неожиданно Кетлин уловила
отблеск магнетической силы этого человека. Что-то в вожде было
от тигра, невообразимо захватывающее дух, подобная пламени
эманация, которая делала его более сильным и решительным, чем
все остальные в комнате.
- Не думаю, что нам нужно беспокоиться, - сказал он, - о
наших добрых побуждениях, которые могут превозмочь здравый
смысл.
- Совершенно верно, - сказал Мердю, министр транспорта. -
Судья должен сидеть в присутствии обвиняемого.
Министр остановился, но про себя продолжил: "Особенно,
если судья наперед знает, что приговором будет смерть!" Он
слегка хихикнул про себя, однако, взгляд его оставался
бесстрастным.
- Но я хочу, чтобы эту паршивку выставили отсюда, -
сердито проворчал Петти. - Вы знаете, что она _С_Л_Э_Н, и,
клянусь небом, я не хочу, чтобы слэн сидел в одной комнате со
мной!
Ответный поток коллективных эмоций на это популярное
изречение физическим ударом обрушился на Кетлин.
ПРисутствующие яростно загалдели:
- Вы чертовски правы!
- Выставите ее вон!
- Грей, что это вы так разнервничались, если решились
посреди ночи разбудить нас...
- Совет уладил все это одиннадцать лет назад. До недавнего
времени я даже не знал об этом.
- Приговором была смерть, не так ли?
Поддержка присутствующих заставила Джона Петти с триумфом
посмотреть на Кира Грея. Глаза их встретились, как шпаги
фехтовальщиков перед решающим уколом. Кетлин сразу поняла, что
Петти пытается повлиять на результат. Но если диктатор и
чувствовал, что он проигрывает, это не отражалось на его
бесстрастном лице, и ни тени сомнения не мел...
