Эдуард Тополь. Журналист для Брежнева или смертельные игры
страница №4
...! Что у настут, своих наркотиков не хватает?
А он - ничего, с чувством юмора, этот капитан.
- А что у вас, много наркотиков? - спрашиваю.
Он смотрит на меня, пропускает вопрос мимо ушей, говорит лениво: ї -
Документы.
- Документы на аэродроме остались, в сумке. Я просил милиционера
поискать... - я еще не выбрал, как себя вести: выдавать Зиялова или не
выдавать, все-таки школьный приятель и его сестра, в которую я втюрился с
первого взгляда, но с другой стороны - как я буду выкручиваться с этим
гробом, если не скажу, что его владелец - мой знакомый, зачем же я полез
тащить этот гроб?
Но пока я обдумывал, сразу мне требовать какое-нибудь начальство,
чтобы доказать, что я - это я, корреспондент всесоюзной газеты, или
наоборот потянуть резину, поиграться в арест, чтобы потом красочней
описать его в репортаже, все решилось само собой:
- Где работаешь? - спросил капитан.
- В "Комсомольской правде".
- Что такое - "в Комсомольской правде"? - не понял он. - Артель
такая?
- Газета! - психанул я. - Ты газеты читаешь?
Капитан встал, медленно, будто лениво, подошел ко мне и вдруг почти
без замаха коротким ударом врезал мне по уху так, что я не устоял на
ногах, упал на грязный, в окурках, пол дежурной комнаты. Как?! За что? По
какому праву? - оглушенный, держась за голову, я поднялся на ноги, а он
сказал, уже садясь на свое место:
- Еще раз скажешь мне "ты" - совсем голову оторву. Понял? В своей
Москве будешь наркотики продавать. Не у нас!
Теперь я молча смотрел на него, запоминая все: его лицо - эту наглую,
с кавказскими глазами навыкате морду и раннюю залысину под черными
волосами. Ничего, он у меня еще будет в ногах валяться, паскуда!
- Ну? - повторил он. - Где работаешь?
Да, теперь я тебе много скажу, жди!
- Я хочу говорить с начальником милиции, - сказал я как мог спокойно.
- Сейчас, - усмехнулся он. - Он тебя как раз ждет! Значит, нигде не
работаешь, просто спекулянт. По какому адресу прописан?
- Я буду говорить только при начальнике милиции. Или при прокуроре.
Он посмотрел мне в глаза, выдержал паузу, нажал какую-то кнопку на
столе, за дверью прозвучал гудок, и в двери появился дежурный сержант.
Капитан кивнул ему на меня:
- Забери в КПЗ! - и бросил мне презрительно: - Москвич хуев!
Гетверан! <азербайджанское ругательство, матерный синоним слова
"гомосексуалист">
Я давно, еще с детства, знал, что больше, чем евреев, больше, чем
армян, азербайджанцы ненавидят теперь русских, считают русских
оккупантами, но чтобы вот так открыто, без обиняков, ничего не
стесняясь... впрочем, а что ему стесняться, кого - спекулянта наркотиками?
Он же мне ясно сказал, что у них тут своих спекулянтов хватает, и я
уверен, что поймай он своего торговца анашой, какого-нибудь азербайджанца
- разговор был бы другой, во всяком случае азербайджанца он бы не бил, это
точно. А вот попался москвич - даже если я действительно корреспондент,
почему бы не стукнуть, ведь нет ни свидетелей, ни закона. Была бы при мне
красная книжка - другое дело, а без красной книжки и убить могут - не
взыщется.
Крашенный бурой краской коридор, зарешеченные окна на уровне
тротуара, так, что видны только ноги прохожих и слышны крики мальчишек,
которые во дворе моей школы играют в футбол. Дежурный сержант провел меня
к какой-то двери, втолкнул внутрь, и сам остался снаружи...
Внутри меня уже ждали. Привычные грубые руки тут же обшарили карманы
джинсов, и только после этого дюжий русский милиционер - старшина -
приказал:
- Бруки сымай, ипонать! Обувь тоже! Шнурки вынай и пояс.
Снял брюки, кеды, жду. Старшина тщательно и спокойно, почти
флегматично прощупал резинку трусов, затем высыпал на стол содержимое
карманов - полпачки сигарет, носовой платок, восемь рублей (все мои
остальные командировочные деньги вместе с документами остались в дорожной
сумке, в руках у Ани Зияловой). Вслед за этим так же не спеша, старательно
прощупал швы джинсов и вернул мне всю одежду, кроме ремня и шнурков от
кед. Пересчитал сигареты в пачке - там было шесть штук, подумал с
полминуты, сказал:
- Ладно, держи, ипонать! Покуришь.
Я оделся, взял сигареты.
- Пошли, - сказал он.
Коридор как бы продолжался, но теперь вместо дверей кабинетов были
металлические, с глазками и запорами, двери камер. Я насчитал их шесть.
Старшина мягко, на цыпочках подошел к четвертой, заглянул в глазок,
беззвучно выругался матом, потом разом отодвинул засов и открыл дверь.
Смесь спертой вонищи, табачного дыма и немытых тел пахнула мне в лицо.
- Фулевый! - крикнул в камеру старшина. - Карты отдавай, ипонать!
- Какие карты? - послышалось из камеры.
- Заходи, - кивнул мне внутрь камеры старшина, и я шагнул в КПЗ -
пыльную, с двухэтажными нарами, с высоким немытым зарешеченным окном
камеру. В одном углу, недалеко от окна, стоял толчок с краном смыва, в
другом - бачок с водой и прикованная цепочкой кружка. Вот и вся "мебель" в
камере. На верхних нарах кто-то спал, а на нижних валялись и сидели
человек восемь, и один из них - худой, сорокалетний, в свитере на голое
тело, с татарскими глазами - пытался спорить со старшиной:
- Какие карты, старшина, ты что?
- Кончай ваньку ломать, ипонать, - спокойно сказал старшина. - Давай
карты или Багирова позову.
Я понял, что Багиров - этот тот капитан, который меня только что
саданул по уху так, что уже синяк над виском.
- Багирова, Багирова! - передразнил старшину татарин и протянул
сидевшему рядом парню стопку крошечных, величиной со спичечный коробок
бумажек - рисованные на клочках ученической бумаги карты. - Шах, отдай
ему, х... с ним.
Шах взял карты, подошел к двери, на ходу окинул меня коротким
взглядом, сказал старшине:
- Дали бы книжку почитать...
- Давай, Сашка, давай, - потребовал у него карты старшина. -
Читатель, ипонать! - Он взял карты, спросил: - Все тут?
- Бубновой дамы не хватает, - сказал парень.
- А где она, дама эта? - спросил старшина.
- А я ее трахнул, - сказал из глубины камеры Фулевый. - А теперь она
инвалиду сосет. - И расхохотался своей остроте, и вся камера тоже
расхохоталась, кроме спавшего наверху инвалида с подвязанной к ноге
культей.
Сашка Шах тоже улыбнулся.
Старшина ухмыльнулся беззлобно, глядя то на хохочущего Фулевого, то в
глубину камеры, куда ему, охраннику, нельзя было входить без хотя бы еще
одного дежурного, то на Сашку. Сашка, все еще улыбаясь, стоял у двери. И
вдруг ногой в пах старшина так саданул Сашку, что тот согнулся вдвое и тут
же попал подбородком на уже приготовленное к удару колено старшины, и
старшина только чуть-чуть, несильно поддел этот подбородок коленом, отчего
Сашка опрокинулся на спину. В тот же момент старшина захлопнул дверь,
грохнул снаружи засовом и, даже не взглянув в глазок, пошел прочь - нам в
камере были слышны из коридора его спокойные шаги.
Так - через Сашку - он сквитался с Фулевым, балбес!
Я смотрел на арестованных. Никто из них, даже этот Фулевый, не
поднялся помочь своему сокамернику, этому семнадцатилетнему мальчишке.
Сашка катался по полу, держась двумя руками за пах, хватая воздух
раскровавленным и безмолвно кричащим ртом, а они, сидя на нарах, просто
смотрели на него, как в цирке. В нудной камерной жизни это зрелище было
для них тоже развлечением.
Я выпростал из джинсов рубаху, оторвал кусок, подошел к бачку с
водой, хотел намочить, но оказалось, что бачок пуст, и тогда я просто
нагнулся к Сашке и куском рубахи стал вытирать ему кровь с лица.
- Уйди, сука! - вдруг крикнул мне Фулевый.
Этого я, конечно, не ожидал, удивленно повернулся к нему. ї - Отойди
от него! Убери руки, наседка! ї - Ты что, сдурел, что ли? - спросил я.
Фулевый встал с нар, подошел ко мне вплотную, и я видел, как он то ли
жует что-то во рту, то ли еще непонятно зачем двигает желваками, а когда я
сообразил, что он просто собирает слюну, было уже поздно - он вдруг сочно
и звучно харкнул мне прямо в лицо.
Ну, такого еще не было! Я потерял контроль над собой, забыл, что я -
столичный журналист и так далее. Тем же милицейским приемом - коленом в
пах - я достал этого Фулевого, и когда он от удара согнулся, как Сашка
минуту назад, я двумя кулаками еще долбанул его по затылку. Падая, эта
скотина ухватила меня за ноги, и мы покатились по заплеванному полу камеры
- он пытался меня укусить, а я вытирал свое лицо о его свитер, выворачивал
ему руку и не знаю, чем бы кончилась эта драка, если бы в этот момент не
распахнулась дверь. Два новых милиционера ворвались в камеру, схватили нас
обоих - меня и Фулевого - и потащили мимо улыбчатого старшины в комнату
для допросов. Только на этот раз это была другая - без окон - комната, и
там, в глухих бетонных стенах, украшенных портретами Дзержинского и
Калинина, эти двое стали профессионально-умело избивать нас.
Я получил сразу три оглушительных удара - в челюсть, в печень и снова
по уху, и рухнул без сознания, а Фулевый, кажется, продержался чуть
дольше, не помню, знаю только, что нас обоих облили водой, заставили
встать и "помириться". Мы стояли друг против друга, шатаясь, а
милиционеры, резвясь, диктовали нам:
- Скажи: "больше бить не буду, клянусь!"
Я молчал, скорей не потому, что не хотел сказать, а потому, что не
мог выговорить и звука разбитой челюстью. За это я тут же схлопотал от них
еще один удар по уху, снова скопытился на цементный пол, снова облили меня
водой и подняли, и я затуманенным мозгом, как сквозь слой воды, услышал,
что Фулевый прохрипел:
- Б-больше б-бить н-не б-буду...
- Клянись матерью! - приказали ему.
- Клянусь...
- Теперь ты! - ткнули меня.
Я промычал что-то распухшими губами, но они не удовлетворились,
заставили промычать внятней. И только после этого нас обоих снова волоком
оттащили назад в камеру, бросили не на нары, а просто за двери на пол.
Мы лежали рядом, и теперь Сашка Шах куском моей рубахи утирал наши
окровавленные лица, но я уже мало что соображал, я отключился в
полусон-полузабытье и пришел в себя, может быть, часа через два-три. В
камере уже горела лампочка, убранная под потолком в решетку. Я лежал на
нарах - не знаю, кто перетащил меня сюда с пола. Надо мной сидел Сашка Шах
и переругивался с Фулевым. Сквозь боль во всем теле и полусон я слышал их
голоса.
- Был бы он стукач, они б его не били.. - говорил Сашка.
- Бьют и осученных, - отвечал Фулевый. - Чтоб им верили.
- Может и бьют, но не так. Ты что?! Смотри, что с ним сделали.
- Ну, хрен его знает... - произнес Фулевый. - Только чего он к тебе
кинулся кровь вытирать. Рубашку свою порвал, прямо театр устроил. Я и
решил, что он наседка. За что его взяли?
- Ну, так ты ж даже не дал спросить...
- Да-а, лажа вышла. Есть курево?
- Его же сигареты курим. Одна осталась.
Тут я понял, что они вытянули у меня из кармана сигареты, и курить
захотелось ужасно, и я прохрипел шепотом:
- Курить...
Сашка поднес мне к губам свою свою сигарету, я затянулся жадно,
глубоко, и словно что-то давящее отпустило душу. Я открыл глаза.
- Ты кто? - спросил Сашка. - За что взяли?
Я не отвечал, курил.
- Слышь? - сказал Сашка, но я опять молчал.
- Слушай, друг, - тронул меня Фулевый. - Я думал, ты - тихарь, падло
буду. Но они тебя так отделали - хуже меня. Так что я - твой должник. За
что тебя взяли? Тут пятнадцатисуточники сидят, "по мелкому", можно на волю
письмо передать, тебе нужно?
- Угу, - промычал я. - Нужно.
- Эй, бухгалтер! - Фулевый толкнул в бок спящего рядом мужика лет
пятидесяти, типичного алкаша, и тот проснулся испуганный и заискивающе
готовый на все. Фулевый приказал ему:
- Пиши. - И сказал мне: - Говори, у него башка светлая, он -
бухгалтер, все запомнит. Запомнит и завтра на работе черканет, куда тебе
надо. Они его на на работу водят отсюда. Ты диктуй, он запомнит.
Я понимал, что тем самым Фулевый хочет меня проверить еще раз, но
теперь мне было уже наплевать на него, пора было выбираться отсюда,
доигрался в погружение в жизнь, идиот!
Где, в какой нашей газете можно опубликовать то, что со мной тут
произошло? Я посмотрел в расширенный от страха и ужаса - наверно, у меня
был еще тот вид! - глаза бухгалтера и сказал:
- Возьмите телефонную книгу. Найдете два телефона: корреспондентский
пункт "Комсомольской правды", там Изя Котовский, и отдел пропаганды ЦК
Азербайджана - там Керим Расулов. Скажите им, что я здесь. Моя фамилия
Гарин.
- А ты кто? - оторопело спросил Фулевый.
Но я не ответил ему, я спросил у бухгалтера:
- Вы поняли?
- Повтори! - пнул его ногой Фулевый.
- Взять телефонную книгу, - тут же процитировал меня бухгалтер. -
Найти два телефона: корреспондентский пункт "Комсомольской правды", там
Изя Котовский, и отдел пропаганды ЦК Азербайджана - там Керим Расулов.
Сказать, что вы здесь, ваша фамилия - Гарин.
- Ну? Точно? - Даже с какой-то гордостью сказал Фулевый и спросил у
меня: - А ты кто?
- Я - сотрудник "Комсомольской правды", - сказал я.
- Писатель? - удивился Фулевый.
Я усмехнулся опухшими губами и тут же охнул от боли.
- Еф-тать! - воскликнул он. - Опиши нашу жизнь, еф-тать! С меня же
роман можно писать! Напишешь? Я тебя прошу - напиши! Гляди! - он открыл
рот и еще раз раздвинул губы рукой и обнажил полный рот металлических
зубов. - Видал? Это мне на пересылке выбили, мне еще пятнадцати лет не
было. А за что? Ни за что! А теперь сюда смотри, - он обнажил локоть и
показал руку всю в игольных уколах. - Видел? Пятнадцать лет колюсь. Да я
тебе всю жизнь расскажу - ты такой роман напишешь, как Толстой! Еф-тать! А
за что тебя замели?
Я рассказал - и про гроб с опиумом, и про Зиялова. Не сказал только
про сестру, как-то неохота было впутывать.
- Целый гроб с опиумом! Еф-тать! - обалдел Фулевый. - Ты видал, Шах!
Ты видал, как они на нас варят! Это ж миллион рублей! Хрен его знает -
может, два миллиона! Вот это люди работают! Еф-тать! Слушай, писатель, а
ты это напишешь? Напишешь, как нас тут с тобой отпиздили? А? Еф-тать, так
они с тобой влипли, мусора! Бухгалтер, если ты не позвонишь куда он сказал
- в камеру не приходи, понял?! А если заложишь - я тебя и из Колымы
достану., учти! Перо вставлю! Ты понял?
- Понял... - испуганно сказал бухгалтер и отодвинулся от нас
подальше.
Всю ночь под храп остальных заключенных Фулевый и Сашка рассказывали
мне свои истории. Фулевый был вором-домушником, гастролером и наркоманом,
его взяли вчера утром что называется "с поличным" - в квартире главного
инженера трубопрокатного завода, - он уже точно знал, что ему "пришьют"
сто сорок четвертую статью, часть третью, и впаяют "червонец" - десять
лет, и он только прикидывал, куда его могут послать - на БАМ, или в
Воркуту, или на Нарынскую ГЭС.
Потом мы обсуждали Сашкину историю. У Сашки, по словам Фулевого, было
абсолютно чистое дело. Да, он на ходу запрыгнул на трамвайную подножку, но
вот, собственно, и все преступление. А дальше - те два неизвестных ему
парня его сталкивали с подножки, били сверху ногами, а он в порядке
самообороны стащил их с подножки. Кажется, там был этот "товарищ в очках",
но - часы?? Какие часы? Откуда?! Я снял ваши часы? Да вы что? Вы видели,
что я снял ваши часы? Ах, вы не видели! Ну, так о чем речь? И вообще,
гражданин следователь, как я мог снимать с него часы, если он говорит, что
видел, как меня били те двое?! Значит они меня били, а я в это время
снимал с него какие-то часы? Так?
Фулевый так точно, так правдоподобно и подробно выстроил Сашкину
защиту на следствии, что, забегая вперед, скажу, что Сашке на допросе
оставалось только повторить заготовленные реплики. Утром, после того, как
троих пятнадцатисуточников (в том числе и бухгалтера) увели на работу,
Сашку вызвали на допрос, и он вернулся через час с большим пакетом в руках
- там был чурек, виноград и короткая записка: "Мы тебя будем ждать. Мама,
Лина".
Но не успели мы справиться с этим пакетом, как на допрос вызвали
меня. Уже в том, что конвойный повел меня сразу на второй этаж, я
почувствовал некоторые изменения. Коридор второго этажа был крашен не
бурой краской (теперь-то я понял, почему на первом все крашено в бурый
цвет - чтобы кровь не так бросалась в глаза, если попадет на стены), так
вот, коридор второго этажа был крашен в свежесалатный цвет, а на полу
лежала ковровая дорожка, и таким образом было очевидно, что бить тут уже
не будут, - хотя бы чтобы не пачкать эту дорожку кровью.
В комнате следователя, обставленной не по-казенному, а хорошим
письменным столом, нормальными венскими стульями и даже холодильничком в
углу, сидел за столом молодой, голубоглазый мужчина в гражданском костюме,
писал что-то.
- Присаживайтесь, - кивнул он мне на стул, и я сел. Не поднимая
головы, он еще минуты четыре, если не пять, писал какой-то протокол, потом
расписался внизу и поднял на меня глаза, откинулся на стуле. - Н-да...
Значит, вы - Гарин? Из "Комсомольской правды"? А как вы это докажете?
Я молчал. Просто молчал и все. Демонстративно.
- Ну? Что же вы молчите?
То, что он говорил мне "вы" и что привели меня сюда, в этот
нормальный кабинет, говорило само за себя. Значит, бухгалтер уже позвонил
Изе Котовскому или Расулову в ЦК, или даже им обоим.
- Ну? Что же вы молчите? - спросил он.
Не глядя на него, а глядя в стену, я произнес:
- Не знаю, с кем разговариваю.
- А-а... - он опять откинулся на стуле, сказал небрежно: - Ну, а
зачем вам знать? Ну, допустим, я - следователь. Это сейчас неважно. У нас
будет просто небольшой разговор, не для протокола. Вот смотрите. Некий
человек вместе с грузчиками выгружает из самолета гроб и несет его к
выходу из аэропорта. Так? По дороге гроб случайно падает, разбивается, и
оказывается, что в нем наркотики. Человека, естественно, арестовывают,
везут в милицию. Но при водворении в камеру до выяснения обстоятельств
дела он оскорбляет сотрудника милиции, грозит, что всех посадит в тюрьму,
что он корреспондент всесоюзной газеты, хотя у него при себе никаких
документов. Видите, все занесено в протокол, - он показывает мне протокол.
- Дальше, в камере предварительного заключения едва переступив порог, он
затевает драку с уголовниками, избивает арестованного по кличке Фулевый.
Смотрите, вот показания ваших сокамерников. Понимаете, товарищ Гарин, в
нашей стране демократия и вы не имеете права оскорблять милицию и бить
заключенных, даже если вы действительно корреспондент...
Я молчал. Если у них есть показания трех моих сокамерников, значит,
это пятнадцатисуточники, и значит, это бухгалтер настучал. Никуда он не
позвонил, сука, а просто выдал наш ночной разговор милиции и получит за
это какие-нибудь поблажки, и в нашу камеру его, конечно, больше не вернут.
- Ну? Я вас слушаю, - сказал мой "следователь".
- Я буду говорить только с начальником милиции, - сказал я.
- Опять! - поморщился он. - Послушайте... как вас по отчеству?
- Думаю, вы уже знаете... - сказал я. ї Он усмехнулся:
- Действительно, знаем: Андрей Борисович. Больше того, я читал ваши
очерки - про Заполярье, про сибирских шоферов и геологов, и прямо скажу -
я ваш поклонник, вы прекрасно пишите. Но! Никто не имеет права поднять
руку на сотрудника милиции. А вы оскорбили капитана советской милиции. Вот
его рапорт! Что будем делать?
- Судить, - сказал я, глядя ему в глаза. ї - Кого?
- Меня, - сказал я. - Устроим открытый судебный процесс и выясним:
кто на кого поднял руку. Вызовем на суд "Комсомолку", отдел агитации и
пропаганды ЦК...
Он помолчал, разглядывая меня, словно назначая мне другую цену, или
прикидывая, с какой стороны зайти на этот раз.
- Н-да... Странный вы человек, Андрей Борисович. Неужто вы не знаете,
что у нас милицию не судят. Хотя, конечно, и у милиции бывают ошибки, мы
тоже люди, знаете. Не ошибается только тот, кто ничего не делает. Ведь и
газеты ошибаются, мы-то с вами знаем. Напишут про кого-нибудь, что он
ударник труда, герой, а он, оказывается, жулик. Приписками занимается,
очковтиратель. На него в ОБХСС целое дело. Но ведь газету не судят, верно?
Поэтому, Андрей Борисович, мы с вами свои люди. А вы сразу - суд,
разбирательство при открытых дверях, отдел агитации и пропаганды! Между
прочим, еще не доказано, что вы и Зиялов - не одна компания. Зачем вы с
ним из Ташкента в Баку прилетели? Кто он вам?
- Одноклассник, - сказал я. - И только.
- Ну, так это еще надо доказать! - он встал и прошелся по комнате,
раскуривая трубку, и я невольно усмехнулся - так он стал вдруг похож на
Сталина. Внешне совершенно иной человек, а двигается и говорит просто
по-сталински: - Смотрите. С точки зрения органов, это выглядит так. Два
одноклассника, один из них корреспондент всесоюзной газеты, везут из
Ташкента в Баку партию наркотиков, и одного из них ловят, а второму
удалось убежать в неизвестном направлении. Пока. Найдем и этого, конечно.
Что вы улыбаетесь?
- Нет, ничего. - Все-таки было занятно, как по-сталински у него это
звучало.
- Вы напрасно улыбаетесь. Наркотики - это очень серьезно. По Указу от
25 апреля 74 года "Об усилении борьбы с наркоманией" это теперь считается
особо опасным преступлением. Так что по этому делу мы можем держать вас
под стражей во время следствия до девяти месяцев, и имейте в виду -
никакая редакция не поможет. Понимаете: девять месяцев вот в таких
камерах, с уголовниками, убийцами, педерастами. В любую ночь они могут с
вами сделать, что захотят. Ну, потом, может быть, и выяснится, что вы
невиновны, но... Этот Фулевый - он к вам не приставал этой ночью? Ведь он
педик, имейте в виду! А если не станете жить с ним - придушит. А не он -
так другой. Я не могу дать вам отдельную камеру, хоть вы и корреспондент.
Но... - Он вскинул на меня улыбающиеся глаза: - Собственно, это ваш выбор.
Мы вас можем и отпустить... А? Как насчет того, чтобы прямо сейчас, вот
отсюда пойти домой, принять душ, поспать, позагорать на пляже несколько
дней, и - в Москву. А?
Подлюга, он знал, на что брать! Нежная плоть зеленого Каспия накатила
на меня, я представил, как именно сейчас, после этой жуткой ночи, этих
нар, как можно вот сей момент нырнуть избитым телом в целительную йодистую
плоть солоновато-теплого моря, а после, развалясь на пляжном песке,
жариться под солнцем и пить холодное пиво...
И будто разгадав мои мысли, эта падла открывает холодильник, и там
стоят у него несколько бутылок чешского пива "Сенатор"! Вы представляете?!
Я даже обалдел от этого совпадения! А он, улыбаясь, берет пару бутылок за
холодные, в ледяной испарине, горлышки, ставит на стол, открывает, нажав
металлической пробкой на крышку стола, и разливает нам двоим по стаканам.
- Прошу. Чешское. Как в "Сокольниках".
Я восхитился такой идеальной психологической работе. Взял стакан,
выпил залпом и спросил:
- Слушайте. Кто вы такой? Это ведь не ваш кабинет. ї - Не мой? Почему
вы так думаете?
- Потому что вы не стали бы открывать пиво о крышку їсвоего
письменного стола...
Он улыбнулся:
- Андрей Борисович, давай на "ты". Мы одногодки. И оба в одной
системе работаем, только в разных ведомствах. Ну, ошибка вышла с тобой,
поторопились ребята. Так они извинятся. Я их сейчас позову - и этого
капитана и двух сержантов, они тут сейчас на коленях ползать будут,
хочешь?
Я молчал. Он нажал какую-то кнопку под крышей стола, в дверях тут же
вырос дежурный.
- Капитана Багирова, срочно, - приказал мой "следователь".
Охранник исчез, мой "следователь" молча смотрел на меня, разглядывая.
Потом сказал:
- Да ты пей пиво! Оно ведь греется... - он открыл еще одну бутылку,
налил мне в стакан.
Не знаю, наверное, по законам литературы, если бы эту повесть написал
Гюго или хотя бы Юлиан Семенов, герой, то есть я, швырнул бы сейчас
стакан, или выплеснул пиво в лицо этому следователю и гордо удалился бы в
тюремную камеру, где его еще раз избили бы милиционеры или уголовники. Но
я не Гюго, не Юлиан Семенов, не Штирлиц. Кроме того было непонятно, за что
мне тут сидеть. Чтобы не выдать Зиялова? Так они, оказывается, уже знают
его фамилию. А ради очерка о тюрьме - такой очерк вряд ли опубликуют.
Короче говоря, я сидел в комнате и ждал капитана Багирова. Я еще ничего не
сказал - ни "да", ни "нет", собственно, я не знал, чего он от меня
добивается, этот "следователь", и почему вдруг такой политес...
Дверь открывается, вошел капитан Багиров - те же самые, на выкате
наглые азербайджанские глаза, молодая залысина на потном лбу, черные усы.
- Разрешите, товарищ...
- Отставить! - резко прервал его мой "следователь", видимо, чтобы
чтобы тот не успел назвать его звания или фамилию. - Закрой дверь. - И
когда Багиров закрыл дверь, он подошел к нему вплотную, сказал негромко: -
Ты что, негодяй, милицейский мундир позоришь?! За что, ети твою мать, ты
думаешь, тебе деньги платят? За эти звездочки на погонах? Так я их сорву
сейчас к едреной матери! Ты должен видеть, когда перед тобой дерьмо
всякое, а когда руководящие работники, за это тебе деньги платят, понятно?
- Понятно, товарищ... - поспешно сказал Багиров.
- Отставить "товарищ"! Тамбовский волк тебе товарищ! Ты знаешь, на
кого вчера руку поднял?
- Никак нет... - поспешно ответил Багиров, потея от страха.
- То-то! Извиняйся теперь! Проси прощения! Если он скажет встать на
колени - встанешь! Иначе выкину из милиции в два счета! У тебя дети есть?
- Двое детей, товарищ...
- Заткнись! И дети твои без хлеба останутся, а ты - без погон. Или -
проси прощения у товарища Гарина. Ну?
Да, это была отвратительная сцена. Даже не спрашивая, не раздумывая,
этот боров-капитан вдруг рухнул на колени и пополз ко мне, ухватив себя
рукой за кадык:
- Мянулюм, <умоляю (азерб.)> товарищ Гарин! Я больше не буду! Матерью
клянусь!
Я видел, как "следователь" смотрит на меня с прищуром, ждет реакции,
видел этого лживо-кающегося капитана Багирова, и все это вместе, весь этот
спектакль был настолько отвратителен, что я повернулся к этому
"следователю" и сказал с отвращением:
- Ну, хватит! Достаточно!
- Вы его прощаете?
- Да.
- Иди, Багиров, и помни!
- Сагол! - по-азербайджански стал благодарить его капитан. - Сагол,
товарищ...
- Хватит, - снова брезгливо оборвал его "следователь". - Иди отсюда!
- И когда за капитаном закрылась дверь, спросил у меня: - Теперь позвать
этих двух сержантов?
- Не надо, - сказал я. - Что вы от меня хотите?
- Ну, мы ведь уже на "ты"! - он протянул мне "Марлборо". - Закуривай.
Что я хочу? Чтобы ты забыл эту историю. Никто тебя не бил, и вообще - ты
не был в милиции. Зиялова мы найдем, Зиялов - бандит, но ты не имеешь к
этому делу никакого отношения. Зачем тебе впутываться, слушай? На
следствие будут таскать, на суде придется выступать - тебе это нужно? Вот
я рву - смотри - все протоколы допросов, все показания сокамерников. Ты не
был у нас в милиции, вообще, а? А то потянется одно за другое: как
арестовали? Куда привезли? Как отпустили? За что? Ну? Рву?
- Подожди, - сказал я. - Ведь у Зиялова моя сумка с документами. Как
же я без документов? Мне же нужно восстанавливать паспорт, редакционное
удостоверение. Писать заявление в милицию. А то его где-нибудь возьмут с
моим паспортом...
- Ага! Это ты верно сообразил, молодец. Но как, по-твоему, - откуда я
узнал, что ты корреспондент Гарин?
- От бухгалтера, - сказал я.
Он усмехнулся:
- Ну, от него тоже, правильно. Но еще до него, сегодня ночью к нам
позвонила какая-то женщина и сказала, что на морвокзале в камере хранения
в ящике номер 23 лежат вещи арестованного корреспондента "Комсомольской
правды". - Тут он открывает ящик письменного стола, вынимает мою дорожную
сумку и пассом, через стол посылает ее мне. - Как ты думаешь, кто эта
дама?
Я молча смотрю ему в глаза, он говорит:
- Я тоже не знаю. Аноним. Дежурный офицер, который с ней
разговаривал, только записал номер ящика, как она положила трубку. Нет,
она еще сказала, что ты ни в чем не виноват. Но это к делу не имеет
отношения...
Конечно, я понимаю, кто это звонил - Аня Зиялова. Но зачем говорить
им это? Кроме омерзения и желания побыстрей уйти отсюда, уже ничего не
осталось в душе. Я проверил документы в своей дорожной сумочке, убедился,
что все на месте: паспорт, редакционное удостоверение, водительские права,
книжка "Союза журналистов" и даже деньги (!) и встал.
- Я могу идти?
- Если мы договорились, конечно! А я это могу порвать? - он все еще
держал в руках протоколы допросов и показания моих сокамерников. Я был
уверен, что это только копии, но мне было все равно.
Я сказал:
- Да. Можешь рвать.
Он с хрустом надорвал листы - сначала вчетверо, потом на восьмушки и
демонстративно выбросил в корзину.
- Отлично. Значит, ты никогда не был в бакинской милиции, ни по каким
делам, точно? Историю с гробом забыл и Зиялова тоже. Да?
- Да, - выдавил я из себя.
- Спасибо! - Он протянул мне руку, но вдруг, будто спохватившись,
открыл ящик стола, вытащил какую-то папку с надписью "ГАРИН А.Б.
Оперативно-агентурное дело". Папка была старая, выцветшая, он открыл ее и
достал пожелтевший лист бумаги, протянул мне. Я взглянул и обомлел. Это
был мой почерк, перефраз Лермонтова, детские, более чем десятилетней
давности стихи, отклик на чешские события 1968 года.
Слава Богу, подписи под стихами не было.
Он сказал с усмешкой, забирая листок:
- Я уверен, что это не твои стихи, что ты тогда просто по детской
глупости переписал у кого-то. Я помню, горячее было время. Так что пусть
лежат у нас, мы даже в КГБ не передали. Но если ты не сдержишь наш
договор... Имей ввиду - этот листочек всю карьеру ломает. Никакой
Лермонтов не поможет. Договорились?
Через минуту я вышел из здания городского управления милиции на
улицу. Яркое полуденное солнце ослепило глаза. Я остановился, прислушался.
На улицах гудели машины, на школьном дворе моей родной 71-ой школы пацаны
матерились по-азербайджански, русски и армянски и гоняли футбольный мяч,
старик-мороженщик тащил по мостовой ящик на скрипящей роликовой повозке и
кричал "Ма-арожени прадаю!", а у Управления милиции доблестные
азербайджанские милиционеры дремали в готовых к старту милицейских
"Волгах".
Словно женщина, которой сделали аборт, будто изнасилованный и
бессильно-никчемный, я поплелся по улице Красноармейской вниз - к
бульвару, к морю. Ни тогда, когда эта скотина капитан Багиров саданул меня
по уху, ни даже тогда, когда Фулевый харкнул мне в лицо, я не чувствовал
себя таким униженным и использованным, как в эту солнечную минуту моего
освобождения.
Олег Зиялов - вот от кого они получили эти стихи десять лет назад и
потому выгораживают его сегодня, подумал я. Олег Зиялов - это их человек,
наверно...
Тот же вечер, 22 часа 30 минут
Да, с этим Белкиным действительно не соскучишься!
Я сидел на 12-ой Парковой, на двенадцатом этаже беленького
домика-башни в однокомнатной квартире машинистки "Комсомольской правды"
Инны Кулагиной. Точь-в-точь такая же квартира (крохотная прихожая,
маленькая кухня с балконом и одна комната 16,2 кв. метра) была у меня
самого в точь-в-точь таком же белом доме-башне возле метро Измайловский
парк. Если бы не женский уют, не прозрачные кисейные занавески на
распахнутом в ночь окне, не уютная софа, на которой, свернувшись
калачиком, задремала сейчас эта Инна в ожидании, пока я прочту повесть
Белкина, - если бы не эти, значительные конечно, детали, я мог бы легко
представить, что сижу у себя дома, за своим письменным столом, и размышляю
над очередным делом. Настольная лампа освещает машинописные, аккуратно
отпечатанные Инной страницы белкинской повести, стакан крепкого
остывающего чая и небольшую вазу, в которой лежат мои любимые сушки. Чай и
сушки - это единственное угощение, на которое я согласился, когда мы
поднялись к Инне.
Но и сушки я не грызу, не хочу хрустом разбудить Инну. Над ее софой
висит фото смеющейся восьмилетней девочки, дочки Инны от неудачного
("трудного", как она сказала) брака. Сейчас девочка под Москвой, в
Болшево, в летнем лагере "Комсомольской правды". У меня в квартире над
письменным столом тоже висит фото моего двенадцатилетнего Антошки...
Ладно, не будем отвлекаться, обдумаем, "что мы имеем с гуся", а точнее - с
этой третьей главы белкинской рукописи. Кое-какие мысли были по ходу. Ну,
во-первых, безусловно он был арестован и находился в КПЗ - вопреки
сообщению начальника бакинской гормилиции. Потому что описать КПЗ с такими
подробностями может только тот, кто в ней побывал. Вообще я, конечно же,
не литературный критик, но даже как следователь я заметил, что в первых
главах своей рукописи Белкин еще старался сохранить газетный слог и стиль,
ориентировался на цензуру, думая, наверно, написать цензурную повесть и
потому приукрашивал что-то или недоговаривал, но когда дошло до больного,
когда стал описывать, как били в КПЗ, - не удержал руку, описал все подряд
с ожесточением и злостью. Поэтому в третьей главе куда больше точных
деталей и правды жизни. Но кто же этот "следователь"? Ровесник Белкина, с
голубыми глазами, имеющий власть срывать погоны с капитана милиции - нет,
это не просто начальник бакинской милиции, это кто-то повыше. Курит
по-сталински трубку и говорит со сталинскими интонациями - значит, он не
русский, у Сталина были кавказские интонации... А с этими лермонтовскими
стихами он, конечно, крепко подрезал Белкина. Действительно, ничто не
проходит бесследно в нашем "датском" королевстве. Бездумный юношеский
стишок лег в архив МВД Азербайджана и дождался своего часа, драка в
якутском ресторане легла секретной справкой в архив Спецотдела МВД СССР.
Невольно подумалось - а где и что лежит на меня? Ведь даже нас,
Прокуратуру СССР, которой поручена проверка работы всех органов власти,
включая МВД и КГБ, - даже нас раз в году КГБ "берет в разборку". И тогда
прослушивается неделю (если не больше) наш рабочий и домашний телефоны,
перлюстрируется переписка, выявляют связи, знакомства, характер и
содержание разговоров, и все это агентурными сведениями, справками и
доносами ложится в мою папку в 4-м Спецотделе КГБ. Никто не знает, когда
именно его "берут в разработку", даже Генеральный не знает, но все мы
знаем, что, как минимум, раз в году...
Я осторожно нагнулся, вытащил из портфеля привезенную Бакланычем с
юга, из отпуска, бутылку "Черные глаза". Конечно, при таких размышлениях
нужно было бы выпить что-нибудь покрепче, но сейчас и это сгодится, не
зря, оказывается, я таскал целый день ее в портфеле. В портфеле же у меня
лежал карманный нож со штопором, так что открыть бутылку без шума было
делом несложным, а неслышно взять рюмку из серванта тоже не составляло
труда...
РУКОПИСЬ ЖУРНАЛИСТА В.БЕЛКИНА (продолжение)
Глава 4. Морская нимфа
Тихий крохотный островок в зеленом Каспийском море. Сорок шагов в
длину и двести в ширину. Или наоборот - это как вам угодно. Островок в
сорока минутах езды от Баку, если будете ехать по дороге на Бильгя, то
перед самым поселком Рыбачий сворачиваете направо, километра полтора по
старой грунтовой дороге, и вот вы на берегу моря - пустынном, выжженном
солнцем. Перед вами в море цепочка крохотных островков, каменисто-песчаных
и пустых. Вокруг ни души, чуть в стороне крохотный поселок Рыбачий -
несколько жалких домишек и пара рыбачьих баркаса, еще дальше тонет в
знойном мареве пологий каспийский берег и там, уже за горизонтом - Бильгя
с его пляжами, дачами, санаториями.
А тут - никого. Море, солнце, песок. Нежная и плотная прохлада
подводного мира, куда я ныряю, вооруженный ружьем для подводной охоты. О,
если бы я мог вообще переселиться, эмигрировать в этот подводный,
изумрудно-коралловый, с желтыми цветами и серебряными рыбами мир! Плюнуть
на газеты, гонорары, поездку в Вену, и уйти под воду, вернуться к жизни
наших предков, перейти в мир, где нет власти, милиции, морального кодекса
строителя коммунизма и очереди за колбасой! Здесь, под водой, свои сады,
свое солнце, своя натуральная жизнь... Четвертый день наш собкор Изя
Котовский по утрам привозит меня сюда на своем "Жигуленке", оставляет до
вечера и уматывает по своим корреспондентским делам, ни о чем не
спрашивая, не бередя душу, а по вечерам возвращается, и я кормлю его
шашлыками из свежедобытой кефали и лобанов, и мы тихо молчим или обсуждаем
мелочи жизни, вроде погоды на завтра или футбольного матча между
"Спартаком" и "Динамо". Чудный Изя, мой худенький доктор - он выхаживает
меня, как больного, точнее - выгуливает к этому морю, как нянька, а потом
увозит к себе, в свою холостяцкую квартиру на Приморском бульваре, и мы
пьем по вечерам крепкие напитки или сидим в маленькой шашлычной в
бакинской Крепости.
Конечно, какая-то жизнь, какие-то разговоры, запахи и шумы
пробиваются ко мне сквозь толщу моего отвращения к жизни, но я не хочу
видеть вашу дешевую жизнь! Мне, одному из лучших журналистов страны,
представителю центральной всесоюзной газеты, какой-то вшивый
провинциальный капитан милиции дал по морде и какие-то болваны милиционеры
били по печени, по сердцу, и затем назавтра мне заткнули рот лживыми
извинениями и детским лермонтовским стишком. На кой мне ваша свобода, если
я должен молчать? Разве это свобода? Идите, идите к такой-то матери с
вашими статьями, пишмашинками, редакционными звонками, телексами, премиями
Союза журналистов и прочим дерьмом!
Боже мой, почему я не пошел на геофак, как треть нашего класса, как
восемьдесят процентов нашего географического кружка при Дворце Пионеров?
Работал бы геологом или гляциологом, в горах, в тайге, в тундре - на кой
мне хрен талант журналиста, если я должен молчать как рыба. Так уж лучше
стать натуральной рыбой, вот такой кефалью, лобаном, дельфином...
Море, зеленое Каспийское море, успокаивало меня, качало на своих
волнах, остужало приступы бешенства и бессильной злобы, убаюкивало и
лечило. А на пятый день появилась Она. В морской глубине, в пенной кипени
серебристых пузырьков воздуха вдруг мелькнуло передо мной длинное
бронзово-загорелое тело и вытянутые потоком встречной воды волосы. Я
обалдел и чуть не выпустил изо рта дыхательную трубку своей маски. Эта
почти мистическая фигура, это бронзово-загорелая нимфа с коротким ружьем
для подводной охоты ушла от меня на такую глубину к подводным рифам и
водорослям, что даже за лучшей кефалью я не рисковал нырять так глубоко.
Тихий всплеск ласт и очередной выброс серебристых пузырьков воздуха
остались передо мной, и я закружил на поверхности моря, ожидая, когда же
она всплывет.
Она вынырнула совсем не там, где я дежурил, а далеко от меня, почти у
моего острова. Я увидел, как она выходит на берег, снимает ласты и садится
к моему костру. Я поплыл к берегу. Когда я подошел к костру, она уже
жарила на огне куски свежей кефали, и еще три рыбины лежали рядом с ее
коротким, старого образца, с резиновым натяжением, ружьем для подводной
охоты. Ей было 16 лет. Стройное сильное тело, привыкшее к морю, крепкая
грудь в узком купальнике и сильные бедра в тугих узких трусиках.
Мокрые, выжженные на солнце волосы, карие глаза на курносом круглом
лице внимательно смотрят, как я выхожу на берег, снимаю ласты и маску и
плетусь, усталый, к костру. Мне, конопатому, с кожей, шелушащейся от
загара, было неловко шагать под этим взглядом, надевать поспешно рубашку,
чтобы полуденное солнце вконец не сожгло мое изнеженное столичной жизнью
тело. Но она молчала, только смотрела.
Натянув рубашку и шорты, я улегся у костра, прежний, чуть насмешливый
журналистский апломб вернулся ко мне, и я спросил:
- Ты откуда?
- Оттуда, - она кивнула на рыбацкий поселок. - Держи.
И на шампуре протянула мне кусок поджаренной кефали.
Что вам сказать? Через час, одни на этом острове, мы уже целовались с
ней, катались по песку, она сжимала меня в своих крепких сильных бедрах, и
ее карие зрачки закатывались под смеженные веки, а полуоткрытые губы
хватали воздух короткими шумными глотками. Потом, устав от секса, мы
голяком лежали на воде, лениво поводя ластами и чуть касаясь друг друга
кончиками пальцев. Две рыбины, два дельфина, два морских существа
встретились в воде и молча, по законам естества, отдались друг другу,
только и всего. А отдохнув, мы набрасывались на жаренную рыбу, помидоры и
хлеб, которые оставлял мне с утра Изя Котовский, и затем - опять друг на
друга.
За час до приезда Изи Котовского она уплыла в свой Рыбачий, а
назавтра появилась снова. Так продолжалось четыре или пять дней, и,
кажется, за все это время мы с ней говорили в общей сложности минут
двадцать. Все остальное было море, песок, горячие камни под лопатками,
секс и снова море, его теплая, зелено-плотная купель!
Но на пятый день я стал томиться этим.
Природа мудро поступила с женщинами, дав им очистительные циклы, и
наверно поэтому одинокие женщины могут обходиться без мужчин годами,
сохраняя ровный характер, душевный покой и даже искреннюю веселость духа.
Не так с мужчинами. Только женщина может очистить нас от душевных шлаков,
усталости, нервного раздражения и злости. И вот Моряна - так я звал про
себя мою морскую любовницу - стала тогда моим катарсисом, возвращением к
жизни, она извлекла, выпила, растворила в себе и горечь унижения в
бакинской милиции, и трезвое понимание бессилия перед системой, и
отвращение к самому себе и своей профессии. Все ушло. На третий день наших
любовных и морских утех я снова был насмешливо-иронично-столичный
супержурналист, а на пятый я уже бил копытом, как застоявшийся рысак в
стойле. Ни море, ни подводная охота, ни шестнадцатилетняя любовница не
утоляли моего нового приступа - действовать, куда-то лететь, ехать, что-то
писать и публиковать, короче - самоутверждаться. Лежа рядом с Моряной или
ныряя за ней в темно-холодную глубину подводных скал, я уже думал не о ней
и не об очередной стае серебристой кефали, которая метнулась вдали, я
думал о той единственно возможной форме мести, на которую я могу пойти,
чтоб сквитаться с бакинской милицией. Я сам, своими журналистскими
методами, выйду на бакинских наркоманов, а через них - на торговцев
наркотиками - и напишу об этом детективную повесть, и там будет все
правда, кроме имен и еще кое-каких деталей. И первой главой будет очерк
для "Комсомолки" о будничной жизни молодых бакинских наркоманов, это я
опишу подробно, в деталях, с утра до ночи - жизнь компании Сашки Шаха,
Мосола, Фулевого и им подобных. Я уже видел этот очерк, я чувствовал его,
как хорошая ищейка чует издали жирную дичь. Только мне нужно самому
увидеть то, что рассказали мне ночью Сашка Шах и Фулевый, увидеть и
описать, как пятнадцатилетние мальчишки, шпана, с утра выходят на работу -
на всех трамвайных маршрутах, на вокзалах, рынках и магазинах. Воруют
кошельки, снимают часы, срезают сумочки, а по вечерам грабят одиноких
прохожих на темных улицах, все это с одной целью - купить на эти деньги
наркотики. Я должен описать, как они курят гашиш, колются опиумом на своих
"горках" и ловят "кайф".
Никто и никогда в советской журналистике не делал этого, я буду
первый, я - сделаю! Это как раз для нашей молодежной газеты - очерк о
пятнадцатилетних наркоманах, и это будет ударный материал, сенсация,
фитиль всем газетам.
На шестой день я просто не приехал на Рыбачий остров. Снова молодой,
самоуверенный и упрямый, я вернулся к "нормальной" жизни, на ее бакинское
дно - через адресный стол я легко нашел домашний адрес и телефон Сашки
Романова. Я позвонил его матери, терзаясь, что не сделал этого раньше и не
знаю, где он сейчас: все еще в тюрьме, или - на свободе.
Саша сам взял трубку - в его деле все произошло так, как описывал в
камере Фулевый: его освободили "за недостаточностью улик". Быстро, в две
минуты, мы договорились о встрече на приморском бульваре, у главного
входа, и при этом Саша спросил:
- А можно я буду с Линой?
В мои планы не входило посвящать какую-то девчонку в свои
журналистские предприятия, но тут мне было интересно взглянуть на ту,
которая в минуту отучила Сашку от наркотиков, да и вообще - она тоже могла
стать персонажем моего очерка.
Они появились на бульваре, держась за руки, как дети, или точнее, как
два существа, открывших друг друга, словно новую планету. Это было именно
так - Сашка Шах, крепкий, загорелый, в спортивной рубашке и одесских
джинсах, и Лина - худенькое синеглазое существо с кегельными ножками и
вольно распущенными по плечам льняными волосами - даже гуляя со мной по
приморскому бульвару, среди людей и детских колясок, даже в
кафе-мороженом, где мы сидели в тесноте и в тени под парусиновым тентом, -
всюду они все равно были вдвоем, только вдвоем, будто отгородившись от
мира биополем своей влюбленности.
В таком состоянии о чем было разговаривать с ними?
Сашка ничего не понимал, ничего не слышал, и вряд ли был способен
что-то понять. Все же я спровоцировал ситуацию, чтобы мы с ним хоть на
пару минут остались одни, - я уговорил Лину покататься на детской
карусели, и пока она кружилась вместе с пятилетними детьми, я в две минуты
объяснил Сашке свою идею - внедриться в среду наркоманов, провести с ними
несколько дней, покурить, поиграть в карты, даже принять участие в
каком-нибудь воровстве или краже, чтобы затем я смог сделать очерк для
"Комсомолки". Однако на Сашку это не произвело впечатления. Он был словно
в другом измерении, он расстался с блатным миром и перешел в другой, и
все, чего я добился от него, было обещание помочь мне в этом предприятии
только "когда Лина уедет".
- А когда она уедет?
- Через три дня.
- А где она живет? Все еще у тебя?
- Нет. У тети.
- Значит, ты не все время с ней? Когда она у тети, ты бы мог мне
помочь.
- Нет, извините, я прямо с утра еду на Баилов, к ней... - при этом на
протяжении всего разговора он смотрел только на нее, провожая ее глазами,
когда она укатывала на карусели, и махая ей рукой, когда она появлялась
снова. Я понял, что тут каши не сваришь, что с этим влюбленным Шахом
говорить бесполезно. Все-таки любовь отупляет, прямо скажем.
- Ладно, - сказал я, чтобы сменить тему. - А где Фулевый? ї - Его
должны были пару дней назад этапировать в Сибирь, по старому делу.
- Куда?
- Не знаю...
- Саша, - сказал я. - Как же так? Вы сидели в одной камере, делили на
двоих сигарету, а теперь ты не знаешь, где он. Может, он еще здесь, может,
ему можно передачу передать...
- А вы? - вдруг резко повернулся ко мне Сашка и, вмиг забыв о своей
влюбчивости, сказал в упор: - А вы не сидели с нами в одной камере? А вас
не били с Фулевым? Куда же вы делись, когда вышли? Хоть бы пачку сигарет
передали! А теперь... Я вам нужен, чтобы очерк написать, вот вы и
вспомнили!
Он был прав.
Я смотрел ему в глаза - что я мог ему объяснить? Даже если бы я
рассказал ему во всех деталях о моем разговоре со "следователем" на втором
этаже Управления бакинской милиции, - это бы все равно меня не оправдало.
Действительно, почему я забыл о своих сокамерниках, едва вышел на свободу?
Почему не передал им - хотя бы через того же Изю Котовского - передачу,
какие-нибудь фрукты, сигареты, книги. Я посмотрел Сашке в глаза и сказал:
- Ты прав.
- Вот то-то ж... - сказал он и взял за руку подбежавшую к нам Лину. -
Пока!
- До свидания, - мягко, сияя глазами, сказала мне Лина, и, держась за
руки, они ушли по тенистой аллее бакинского бульвара, ушли, не
оглянувшись, забыв обо мне в ту же секунду, как попрощались.
Глава 5. Выстрелы на Песчаной косе
Что может остановить журналиста, я имею в виду профессионала, то
есть, простите за нескромность, себя самого, - так вот, - что может
остановить журналиста, если он уже "загорелся темой"? Я взял у Изи
какие-то старые спортивные сатиновые трусы, вылинявшую майку и домашние
тапочки и, переодевшись, в таком затрапезном виде поехал трамваем в
Арменикенд, в сторону Дворца культуры им. Гагарина. Там, сойдя с трамвая,
я легко нашел заросший кустарником тенистый сквер, в котором Сашка Шах
навестил Мосола в день появления Лины в Баку.
Скверик был пуст, только какие-то русские голопузые пятилетние малыши
возились тут с двумя сцепившимися жуками. Но я не отчаивался. Огляделся.
За сквером были видны так называемые "хрущобы" - пятиэтажные коробки с
прежде разноцветными, а теперь одинаково вылинявшими балконами. В моем
наряде - в этой вылинявшей майке и сатиновых трусах, - я вполне мог сойти
за местного, и спросил у одного из пацанов:
- Тебя как зовут? Сережей?
- Нет, я - Алик, - ответил он мне удивленно.
- А фамилия?
- Красавин...
- А в каком доме ты живешь?
- А вон там, - показал он на одну из хрущоб.
- А большие ребята тут бывают?
- Это которые анашу курят? - деловито спросил другой мальчишка.
- Да.
- Они потом придут, после обеда.
- А где они живут? В этих домах?
- Нет, они не с наших домов, - сказал Алик Красавин.
Этого было достаточно. Я тоже считал, что Мосол и его компания не
могут жить именно в этих домах, так близко от своей "горки", где они курят
анашу и колются опиумом. Иначе каждый из них был бы на глазах у своих
родителей. Не зря же Сашка Шах жил на Мельничной, а "горку" себе выбрал у
Сабунчинского вокзала, это пять остановок трамваем от дома. И, значит,
вряд ли они тут знают всех...
Я сел на скамейку в тени деревьев и стал ждать. Не могу сказать, что
это ...
