Эдуард Тополь. Журналист для Брежнева или смертельные игры
страница №3
...ся.Я уже изложил Чурбанову и Минаеву свою просьбу: Белкин - любимый
журналист Леонида Ильича - должен быть найден в ближайшие дни, и найти я
его могу только с помощью Светлова, только, если коллеги из МУРа
по-товарищески помогут Прокуратуре СССР. Минаев сразу разгадал мой ход,
насупился, сказал:
- Так отдали бы нам это дело вообще, если справиться не можете. А то
видишь, Юрий Михайлович, и следствие у себя держат, 30 тысяч следователей
по стране у прокуратуры, а чуть что серьезное - сразу в МУР, помогите!
Но Чурбанов, похоже, уже неплохо был подкован в основах советской
власти, и тесть безусловно просветил его в главной стратегии - удерживать
баланс между тремя органами властвования: КГБ, МВД и Прокуратурой, не
давая ни одному из этих органов целиком исполнительную и карающую власть.
До тех пор, пока Руденко, Щелоков и Андропов соревнуются между собой, они
страшны друг для друга, но не для Брежнева, но как только кто-то из них
возьмет верх... Чурбанов - агент семьи Брежнева в МВД, волевым порядком
назначенный Щелокову в заместители - живо заинтересовался делом Белкина.
- Да я же его знаю! Вадим Белкин! Свой парень! Я его по ЦК комсомола
знаю. Ой, так больно, дядя Стасик! Игорь Есич, вам нетрудно вон пивко мне
подать? Угощайтесь и сами, чудесное пиво, немецкое. Я чешское не люблю,
сладкое больно, а вот немецкое - в самый раз. А что там за бриллианты ты
нашел? - повернулся он к Светлову.
Хотя, думаю я, он видел Светлова первый раз в жизни, но уже говорил
ему "ты". Я видел, что Светлова это покоробило - короткая тень мелькнула
по его лицу, но он тут же убрал ее, сказал:
- Бриллианты редкие, замечательные. В кулонах, в подвесках и явно
старинная работа. Я думаю, если показать опытным ювелирам, можно найти
прежних владельцев и через них выйти на...
- А где они сейчас, эти бриллианты? - перебил его Чурбанов.
- У меня на Петровке, в сейфе. Приобщены к делу.
- Ну, что же ты их сюда не привез? - сказал Чурбанов. - Чудила!
Ладно! Сейчас попаримся еще разок, поедем смотреть твои бриллианты, а там
и решим.
15 часов 25 минут
МУР - легендарный Московский уголовный розыск - размещается в левом
крыле не менее легендарного дома N38 на улице Петровка. На первом этаже
столовая и огромный холл с памятной доской во всю стену, на ней золотом
выбиты имена и фамилии муровцев, погибших на войне и в операциях по
обезвреживанию врагов советской власти. Второй и третий этаж занимает
непосредственно МУР - все его отделы и отделения. Народ здесь работает
простой и шумный, не то что в нашей прокуратуре или, скажем, в КГБ, где
все разыгрывают из себя интеллектуалов, разговаривают только на "вы" и
негромкими, сдержанными голосами. Нет, в МУРе мат стоит на всех этажах, с
матом допрашивают арестованных, да и в разговоре друг с другом не
заботятся о литературном стиле и местоимение "вы" просто вычеркнули из
русского языка. За это Светлов называет своих подчиненных "мои архаровцы".
Мы сидим в кабинете Светлова на третьем этаже - Минаев, Чурбанов,
Светлов, я и уже вызванный из Прокуратуры Пшеничный. Светлов вытащил из
сейфа черный чемоданчик - "дипломат" и выложил на стол найденные
бриллианты и золотые украшения. Да, тут действительно было на что
посмотреть! Это были прекрасные, тончайшие ювелирные изделия! Я вел в
своей практике не одно ювелирное дело, но, пожалуй, таких изысканных
украшений из прозрачно-бледно-зеленого хризолита, таких ажурных оправ к
бриллиантам в виде золотой виноградной грозди или веточки розы я не
встречал давно, разве что в Музеях Алмазного фонда. Безусловно, названная
в следственных документах стоимость этих украшений - 100 тысяч рублей -
была явно занижена, это обычная предосторожность оценщиков угрозыска, чтоб
впоследствии было меньше хлопот с отчетностью.
Чурбанов поднял глаза на Светлова:
- Это не музейные вещи?
- Нет, - сказал Светлов. - Мы проверили - из музеев такие вещи не
пропадали. Но, как видите, тут неполная коллекция, до гарнитура не хватает
кольца, бус, серег.
Чурбанов вертел в руках самую эффектную вещицу - золотую брошь в виде
розочки, украшенную хризолитом и бриллиантами.
- Галина Леонидовна эти штучки очень любит, - сказал он. - Я возьму
эту до завтра, покажу ей. - И повернулся к Минаеву: - Завтра у меня
заберешь. А вообще, я думаю, им надо дать возможность найти этого Белкина
и остатки коллекции. Белкина действительно Леонид Ильич читает иногда, и я
знаю, что после Вены он собирается писать еще одну книгу, ему нужны
помощники. А эти цацки, - он кивнул на стол с украшениями, - если будет
полная коллекция, МУР вполне может Галине Леонидовне на день рождения
подарить, достойный подарок.
- А когда день рождения? - живо поинтересовался Минаев.
До этого момента генерал-майор Павел Сергеевич Минаев,
пятидесятилетний высокий блондин с тонкими, нервными чертами лица,
довольно хмуро выслушивал мои пояснения по делу Белкина и косо поглядывал
на Светлова, явно готовя ему разнос за этот "прорыв" к Чурбанову. Но когда
Чурбанов сам сказал, что МУР может сделать личный подарок Галине
Брежневой, Минаев мгновенно оживился. Не нужно большой сметливости, чтобы
понять, что на дне рождения дочки будет и сам папа, и уж если Минаеву
будет позволено быть на этом дне рождения с подарком...
- В октябре, - сказал Чурбанов. - Время есть... - И встал, бросив во
внутренний карман новенького генеральского кителя золотую брошь,
украшенную хризолитом и бриллиантами.
Минаев повернулся ко мне, сказал:
- Светлов поступает в ваше распоряжение вместе со всем третьим
отделением. Только напишите мне официальное письмо за подписью Руденко. -
И добавил отдельно Светлову: - Все, что будет нужно - обращайся прямо ко
мне, понял?
- Так точно, товарищ генерал-майор.
15 часов 35 минут
Мы остались втроем - Светлов, Пшеничный и я. Наконец-то можно было
заняться делом. Впереди еще была масса канцелярской работы, а главное -
большая часть одного из семи дней уже отлетела, а я еще не сделал ни
одного следственного шага, кроме разве вот этого - получил в бригаду
Светлова с его отделением и Пшеничного. Впрочем, это тоже не мало.
Пшеничный доложил:
- Игорь Есич, машина "МК 46-12" внизу, с радиотелефоном, как вы
просили. План следствия я составил. - Он положил перед собой стандартную,
листов на 12, тетрадь. - Разрешите прочесть?
- Подождите! - прервал его Марат Светлов. - Кое-что нужно сделать
срочно. - И крикнул в полуоткрытую дверь секретарше: - Зоя, Ожерельева ко
мне!
- Тута я, - на пороге появилась статная, франтоватая фигура майора
Ожерельева.
- Так! - распорядился Светлов. - Срочно в картотеку МУРа и МВД. Нужен
человек с такими данными: мужчина, внешне бесцветный, лет 50-55, с
металлическими зубами. К сожалению, это все.
- Но Марат Алексеевич! - взмолился майор Ожерельев. - С
металлическими зубами у нас пол-Союза. У меня папа с металлическими
зубами.
- Это раз, - не слушая его, продолжал Светлов. - Второе: посмотри в
нашей картотеке, что у нас есть на Белкина Вадима Борисовича,
корреспондента "Комсомольской правды".
Я удивленно взглянул на Светлова, он пояснил:
- Это на всякий случай. Надо бы еще и в КГБ узнать, но не хочется
одалживаться. У них наверняка есть на него что-нибудь, раз он в
"Комсомолке" работает, но, скорей, политические данные, а не уголовные. И
третье, - он опять повернулся к Ожерельеву: - Подбери человека для
командировки в Баку на два-три дня. Даже пару человек, для верности.
Задача простая: взять в Аэрофлоте списки пассажиров рейса "Ташкент-Баку"
за 12 мая этого года и сличить их по спискам учеников бакинской школы
номер 171 за 67-69 годы. Если совпадет хоть одна мужская фамилия, -
пояснил он мне и Пшеничному, - это и будет Олег Зиялов. Все. Доложишь
через двадцать минут, - сказал он Ожерельеву. И опять повернулся к нам с
Пшеничным: - Так, теперь можно разговаривать. Надеюсь, Валя, я ничего не
взял из вашего плана?
Я понимал, что Светлов несколько бравирует своей расторопностью и
смекалкой, показушничает, но, в конце концов, он все делает правильно. Во
всяком случае - пока. Идея с Аэрофлотом безусловно стоящая, хотя и не
стопроцентная - в Баку и в Ташкенте есть тысячи людей с одинаковыми
фамилиями - какие-нибудь Гасановы, Мамедовы, Багировы и т.д. - там их
такое же количество, как в Москве Ивановых и Петровых. Поэтому там может
совпасть десяток фамилий, а не одна. Тем не менее, идея безусловно требует
отработки.
Пшеничный, поддерживая свои тезисы на столе левой рукой, улыбнулся
Светлову, сказал:
- Я послал в Аэрофлот требование на список пассажиров этого рейса еще
1-го июня, как только прочел рукопись Белкина. Но ответа пока нет.
- Теперь будет, - сказал Светлов. - Если к нам приедет кто-нибудь из
МУРа, они быстро зашевелятся.
Я увидел, что его ни сколько не уязвило то, что Пшеничному пришла в
голову точно такая же идея. Как человек, у которого идеи возникают на
каждом шагу, он не жалел их, не скупердяйничал и не ревновал к другим. Я
сказал Пшеничному:
- Пожалуйста, Валентин. Мы вас слушаем.
- Хорошо, - Пшеничный устроил поудобнее свои записи и сказал: - С
самого начала нужно определить или хотя бы обозначить: почему похитили
Белкина. Я полагаю, что он либо знал что-то о действиях группы
преступников, спекулирующих наркотиками и бриллиантами, либо вот-вот
должен был узнать. Нельзя отметать и такое предположение, что они были
похищены какой-то конкурирующей бандой. Ведь почти наверняка те, кто
похитили Рыбакова и Белкина, убили Рыбакова...
- Это не доказано, - вставил Светлов. До этого момента он слушал
Пшеничного молча, но нетерпеливо, потому, что любил конкретные действия, а
не рассуждения. Пшеничный же был ему полной противоположностью - дотошный
и последовательный педант. Судьба дала мне прекрасное для бригады
сочетание. Светлов повторил: - Это не доказано. Нет гарантий, что Рыбаков
убит. Он мог под кайфом от своих наркотиков потерять чемодан с
бриллиантами и выпрыгнуть за ним с поезда, стукнуть головой о камень.
- Я разговаривал с экспертами, - сказал Пшеничный. - Они считают, что
парня сначала ударили чем-то по голове и проломили височную часть, а с
поезда он упал на грудь. Как бы там ни было, нужно искать похитителей
Белкина и Рыбакова. Что мы имеем для этого? Санитарную машину, к
сожалению, без номера. И неких санитаров - может, переодетых, а может и
подлинных, один из них с металлическими зубами, и явно не санитар, если
предположить, что он же был на Бакинском аэродроме при встрече гроба с
наркотиками.
- А что это за Айна Силиня из Риги? - спросил Светлов, думая явно о
чем-то своем. - Она и эта Лина Бракните из рукописи Белкина - одно лицо?
- К сожалению, Айна Силиня уехала из Москвы 30 мая сразу после
опознания трупа, а блокнот Белкина я нашел 31-го. Поэтому вопросов,
связанных с рукописью Белкина, я ей не задавал. К тому же после опознания
трупа она была в таком состоянии... Но родители Рыбакова, прилетевшие
потом за трупом, подтвердили, что с 12 по 18 девушка по имени Айна жила у
них.
- Ясно, - сказал Светлов. - Нужно вызвать эту Силиня повторно, это
раз. И срочно заняться Курским вокзалом. Там полно постоянного жлобья -
шпаны, алкашей, торговцев пирожками. Бью на полбанки, что там можно найти
свидетеля похищения, и не одного.
- Итак, я записываю, - сказал я. - Вызвать Айну Силиня из Риги. И -
Курский вокзал, найти свидетелей похищения. После распределим, кто чем
занимается. Дальше.
- Пункт третий, - продолжал ровным голосом Пшеничный, давая понять,
что первые два, названные Светловым, были записаны в его наметках. - Кроме
Курского вокзала, нужно проехать по всей ветке Курской дороги километров
двести-триста от платформы "Москворечье" и допросить всех
железнодорожников, кто работал в ночь гибели Рыбакова. Авось, кто-нибудь
видел его в какой-нибудь компании. Заодно проверить, какие поезда шли в
эту ночь через платформу "Москворечье".
- И что? - вмешался Светлов. - Опрашивать всех проводников? Это мы
год будем работать. Нужно придумывать блицкриги, резкие ходы во все
стороны. Пиши! - сказал он мне. - Предъявить драгоценности опытным
ювелирам, этим я сам займусь.
- У вас все, Валентин? - спросил я Пшеничного.
- Нет. В "Комсомольской правде" нужно допросить сотрудников. Зная,
что я произвел выемку рукописей и книг на квартире у Белкина, в их числе
там был "Архипелаг ГУЛАГ" Солженицына, кто-то из его друзей, я думаю, на
следующий день изъял в редакции все его рукописи. Но там может быть
продолжение этого блокнота, не зря же на обложке стоит цифра "один".
Значит, должен быть и блокнот номер два.
- Так, - сказал я. - Теперь мы прекратим этот живой обмен мнениями и
поделим работу. По-братски. Поскольку сроки у нас действительно, как в
блиц-турнире, берем сначала самые жирные куски. Кто-то из твоих
архаровцев, Марат, занимается аэрофлотом и летит в Баку, в школу номер
171. Ты их проинструктируешь, дашь прочесть рукопись Белкина. Это раз. Я
беру на себя "Комсомольскую правду", поиски белкинских блокнотов.
Опознанием ценностей и бриллиантов занимается Светлов. А на Валентина
выпадает Курский вокзал. Таким образом есть работа на сегодня и на завтра
примерно до полудня. Завтра во второй половине дня, если не будет ЧП, -
сбор у меня. Есть вопросы?
- Ожерельев, войди! - сказал в полуоткрытую дверь кабинета Светлов.
Видимо, с его места было видно в щель, что там уже замаячила фигура
майора.
Ожерельев открыл дверь кабинета спиной и обеими руками внес огромную
пачку папок с розыскными делами, тяжело грохнул их на кожаный диван и
отряхнул пыль с кителя.
- Фу! - сказал он. - 72 пятидесятилетних преступника с металлическими
зубами. В Баку поедут в командировку старший лейтенант Рогозин и лейтенант
Шмуглова. И вот вам данные на Белкина Вадима Борисовича, корреспондента
"Комсомольской правды", 1952 года рождения.
- Чьи данный? - спросил Светлов. - Наши, из МУРа или из МВД?
- Из МВД СССР, первого спецотдела, - Ожерельев держал в руках листок
бумаги с машинописным текстом.
- Читай, что там, - приказал Светлов.
- Донесение министра внутренних дел Якутской автономной республики
подполковника милиции Халзанова.
"Начальнику первого спецотдела МВД СССР генерал-майору внутренней
службы Егорову. Сообщаю, что 6 января сего года, находясь в командировке в
городе Мирный Якутской АССР, корреспондент газеты "Комсомольская правда"
гр. Белкин Вадим Борисович, будучи в нетрезвом состоянии, в группе лиц
принимал участие в драке работников алмазной фабрики N-7 с поварами и
официантами ресторана. При задержании ругался нецензурной бранью.
Следствие прекращено по просьбе редакции газеты "Комсомольская правда"
ввиду нецелесообразности привлечения гр. Белкина к уголовной
ответственности, о чем ставлю Вас в известность. Статистическую карточку
по форме N-1 отчета о зарегистрированных преступлениях для регистрации
прилагаю. Подполковник Халзанов, министр ВД Якутской АССР".
Мы со Светловым переглянулись. То наркотики, то бриллианты, а тут -
якутские алмазы. Да, с этим Белкиным не соскучишься. А почему его носит по
таким местам?
16 часов 20 минут
- Сегодня двенадцатый день как похищен ваш сотрудник Вадим Белкин. Он
или уже убит, или находится в руках у преступников...
Я сидел в кабинете главного редактора "Комсомольской правды" Льва
Александровича Корнешова, здесь же был ответственный секретарь редакции
Станислав Гранов. Огромная плоская поверхность письменного стола Корнешова
была устлана стопками рукописей, гранок и свежих газетных полос
завтрашнего, как я понял, номера газеты. Такие же газетные страницы-полосы
были приколоты к стене. Корнешову, невысокому шатену с мягкими карими
глазами, было лет сорок или даже чуть меньше, а Станиславу Гранину - от
силы тридцать.
- По заданию ЦК, - продолжал я, - про Прокуратуре СССР создана
специальная бригада для срочного розыска Белкина. В состав бригады входит
один из лучших сыщиков, начальник отделения МУРа подполковник Светлов,
несколько опытных следователей и оперативных работников угрозыска. Я
руковожу этой бригадой. Мы считаем, что по роду своей деятельности Белкин
имел доступ к самым разным объектам на территории СССР, в том числе к
таким, как якутские алмазы, пограничные заставы, наркотики. Я хочу, чтобы
вы поняли меня правильно: интересы государства заставляют нас просчитывать
все версии и варианты. Могли Белкин вольно или невольно быть втянут в
какие-то махинации с алмазами, бриллиантами, наркотиками? Юноша, которого
похитили заодно с Белкиным и который был убит через два дня, явно
принадлежал к уголовному миру - наркоман, рядом с его трупом найден был
чемодан с редчайшими драгоценностями. Разгадку мы могли бы получить из
командировочных блокнотов Белкина, вот первый из них, изъятый у него на
квартире. Смотрите: "Если я не отдам бумаге весь ужас случившегося - впору
топиться в этом Каспийском море.". Возможно, он сам описал все, что с ним
произошло. Но второй блокнот, продолжение рукописи, - исчез, и нам кажется
- он исчез здесь, в редакции...
Корнешов взял блокнот и рукопись Белкина и стал читать
профессионально быстро, словно глазами снимая текст со страниц, и одну за
другой передавал их ответственному секретарю газеты Гранову. При этом
сказал мне:
- Продолжайте, пожалуйста, я слушаю.
- Мы должны найти остальные блокноты, - сказал я.
- Вы, как и тот следователь, который делал тут обыск, считаете, что
их похитили сотрудники редакции? - спросил он, не отрывая глаз от
белкинских страниц.
- Я так не формулировал. Но подумайте сами: 31 мая в квартире у
Белкина следователь Пшеничный нашел "Архипелаг ГУЛАГ" Солженицына и
рукописи Белкина, тон которых порой далеко не газетный. Понятыми при
осмотре квартиры были его соседи - сотрудники вашей редакции, то есть
друзья Белкина. Безусловно, через час об этом могли узнать, по крайней
мере, полредакции. И среди них те или тот, кто решил на всякий случай
убрать от следователя другие блокноты Белкина - мол, мало ли что там у
него написано, а вдруг что-нибудь "анти", вы понимаете... Сделано это по
дружбе к Белкину, а на самом деле - во вред нашим поискам.
Тут они оба почти одновременно долистали рукопись Белкина, обменялись
короткими взглядами, Гранов сказал "я сейчас вернусь" и вышел из кабинета.
- Вы хотите допросить Локтеву и Жарова? Они были понятыми, - сказал
мне Корнешов.
- Нет, это цепочка в никуда. Допустим, они сказали четырем знакомым,
те - еще четырем, на пятом витке мы будем иметь геометрическую прогрессию;
всей моей бригады не хватит допрашивать. Нет, этот путь не годится.
Блокноты могли взять или друзья Белкина - у него были друзья в редакции?
- Полредакции, если не больше.
- Или враги, чтобы бросить тень на него. Или, наконец, что тоже не
исключено, - кто-то не любит следственные органы и ставит нам палки в
колеса. Так тоже бывает. Но мы работаем по заданию ЦК, и я надеюсь на вашу
помощь.
- Короче, вам нужно допросить всю редакцию. Что ж, давайте начнем с
меня, - предложил он мягко, но с внутренним вызовом.
- Давайте, - согласился я с улыбкой, понимая, что он, конечно же,
ждал другого ответа, мол "что вы! вы вне подозрений!" и т.п. - Скажите,
вот Белкина не было в редакции целую неделю, и никто его не хватился.
Почему? Разве ему не положено каждый день ходить на работу?
- Формально положено, конечно. Но такие журналисты, как Белкин... Он
только приехал из командировки, должен был отписаться, то сеть - написать
свои материалы. А в редакции писать трудно. Поэтому... Вы понимаете, есть
допуски...
- Лев Александрович, если бы не эти вольности с трудовой дисциплиной,
если бы Белкина хватились в день похищения или хотя бы назавтра - мы бы
сейчас не были в цейтноте. А то 15-го Брежневу ехать в Вену, а 4-го мы
только начинаем искать журналиста из его пресс-группы. Я думаю, что в
наших с вами интересах не терять время на ведомственные перепалки, а
сотрудничать. Мне нужно не допросить, как вы сказали, всю редакцию, а
побеседовать. Побеседовать со всей редакцией сразу. И как можно скорей.
Он чуть медлил с ответом, будто подсчитывал в уме все "за" и
"против", потом сказал:
- Хорошо, я вас понял. - Вслед за этим он наклонился к селектору: -
Женя, через десять минут - срочная летучка в Голубом зале. Для всей
редакции, без исключения. - Он взглянул на меня: - Что еще?
- Личное дело Белкина, - сказал я.
- Женя, личное дело Белкина из первого отдела, - приказал он по
селектору. И опять ко мне: - Еще?
- Пока все, - я добился своего: редактор понял, что найдем мы Белкина
или нет, окажется этот Белкин жертвой или соучастником преступления, ему,
Корнешову, лучше сейчас играть в моей команде, а не защищать честь
мундира. И в эту минуту в кабинет вернулся ответственный секретарь Гранов.
В руках у него были длинные серые узкие полосы бумаги с жирным свежим
газетным текстом.
Корнешов поглядел на Гранова удивленно, тот объяснил:
- Пришлось идти в типографию, тиснуть по новой. В редакции нет ни
одного оттиска этого очерка, все в цензуре. - И он положил передо мной
принесенные гранки. - Это последний очерк Белкина, который он продиктовал
из Баку по телефону. Точь-в-точь повторяет вторую главу этой рукописи,
только без концовки, без последнего абзаца. Поэтому мы не знали, что Вадим
был арестован, сидел в КПЗ.
- Бакинская милиция нам сообщила, что никогда Белкина не
арестовывала, - сказал я. - Скажите, а он вообще привирал в своих очерках?
- Ну-у... Трудно сказать. Нет, пожалуй. У нас с этим жестко. Просто
отбор деталей у любого журналиста - дело субъективное. В этом очерке тоже
что-то типизировано, наверно. Ты с ним общался по этому очерку? - спросил
Корнешов у Гранова.
- Да. Он сказал, что тут все правда, кроме фамилий. Что этого Шаха он
на днях, возможно, даже привезет в редакцию. И все. И на другой день он
исчез.
- Шах - это тот парень, с которым его похитили и которого нашли
мертвым через два дня, - сказал я. - Но об этом я расскажу подробней на
общем собрании. - Я взглянул на часы, десять минут истекали. На пороге
кабинета показалась сорокалетняя молодящаяся секретарша с розовыми
ноготками. В руках у нее была папка - личное дело Белкина.
- Через десять минут все будут в зале, Лев Александрович, - негромко
сказала она, кладя личное дело Белкина передо мной.
Не открывая его, я спросил:
- Скажите, а что за история была с ним в Мирном, в Якутии? Какая-то
драка в ресторане.
- Знаю, - сказал Корнешов. - Но Белкин не был пьяница, это уж точно.
Просто на каждого журналиста рано или поздно приходят из командировок
такие "телеги". Я думаю, что и на следователей тоже. Он уличил кого-то в
приписках, кого-то в воровстве и, пожалуйста, - раньше, чем собкор
прилетает из командировки, на него уже тут анонимка или коллективное
письмо. И, знаете, что любопытно? Нет, чтобы пришло письмо от одного
человека, хотя в одиночку люди чаще всего пишут именно правду. Но этого
нет. Письма коллективные. Потому что доносы строчат по сговору, чтобы
больше веры было.
- Но в данном случае драка была, это зарегистрировано в МВД, - сказал
я.
- Была, конечно. Рабочие-алмазники набили морду повару ресторана за
то, что тухлой олениной кормил. По-моему, правильно сделали - между нами,
конечно. А Белкин был при этом и даже написал очерк "Драка", так и
назывался, очень неплохой был материал, жалко, цензура не пропустила. Ну,
а там, в Мирном, своя мафия, вот и состряпали дело на журналиста. Во
всяком случае, так мы к этому отнеслись. Иначе в журналистике и работать
нельзя. И пока вы не докажите, что Белкин действительно там чем-то
спекулировал - мы хоть и готовы вам помочь, но обвинять Белкина -
извините.
Уж не знаю, говорил ли он это только для меня или в расчете на то,
что Гранов расскажет всей редакции, как Главный защищает своих
сотрудников, но я почувствовал к нему симпатию. Он поднялся с кресла,
сказал:
- Идемте, вся редакция уже в Голубом конференц-зале. Имейте,
пожалуйста, ввиду, что мы прервали выпуск газеты, там даже метранпажей
вытащили из типографии...
- Понял, - сказал я.
В Голубом конференц-зале редакции, в том самом прославленном зале,
где "Комсомолка" устраивает встречи со знаменитыми космонавтами,
композиторами, артистами и путешественниками, передо мной сидело человек
пятьдесят - весь состав редакции, который оказался в тот час на работе,
включая машинисток, стенографисток и курьеров. Молодые, загорелые,
наездившие по командировкам тысячи километров журналисты - девушки,
женщины, юноши и мужчины - они смотрели на меня чуть иронично, но
заинтересованно, как смотрят на мир все повидавшие на своем веку газетные
волки.
Я коротко изложил им то, что сам знал об этом деле. Не форсил, не
строил из себя Шерлока Холмса и "важняка", а скупо перечислил факты
похищения Белкина и Рыбакова, причины обыска на квартире Белкина и
результат - обнаружение рукописи о бакинских наркоманах и исчезновение
остальных блокнотов. Я сказал, что меня не интересует, кто взял эти
блокноты и по каким мотивам, просто эти блокноты позарез нужны следствию,
чтобы найти похитителей Белкина и его самого - пока есть надежда на то,
что он еже жив.
- Если тот, кто взял эти блокноты, не хочет себя объявлять, - сказал
я, - предлагаю сделать проще. Вот я вижу здесь телефон. Я останусь возле
него и просижу здесь полчаса. За это время человек, который взял эти
блокноты, может анонимно мне позвонить и сказать, где и когда я могу их
найти. И даю вам честное партийное слово, что никаких выяснений, кто взял
эти блокноты, я производить не буду. Уже хотя бы потому, - сказал я с
улыбкой, - что мне это просто ни к чему. Мне поручено искать Белкина, и я
не хочу терять время на посторонние вещи.
В зале была тишина. Кто-то курил, кто-то отвлеченно смотрел в окно, а
кто-то уже поднялся, спросил нетерпеливо у главного редактора:
- Все? Можно идти?
- Минуточку, - сказал я, - если кто-то может дополнить мои знания о
Белкине, о его врагах, если такие были, о его связях с какими-либо
сомнительными людьми, или о том, что он делал накануне исчезновения, все
это, любая деталь может помочь следствию. Поэтому я прошу всех, кто знает
хоть что-то, зайти ко мне в эти полчаса или позвонить мне на работу, в
Прокуратуру СССР.
Теперь они с явным облегчением загремели стульями и стали гурьбой
двигаться к выходу, скептически усмехаясь, переговариваясь на ходу. Но все
же какая-то долговязая и совсем юная девица, ну не старше семнадцати лет,
не утерпела, спросила, краснея:
- Скажите, все знают, что у Вадима Белкина забрали "Архипелаг ГУЛАГ".
И все знают, что за хранение самиздата, Солженицына, Авторханова и прочих
у нас дают как минимум три года. Так? Выходит, если вы Вадима найдете, вы
его все равно посадите. Так?
Я ждал этот вопрос, я очень хотел, чтобы его задали, и вот он
прозвучал, слава Богу! Вся редакция задержалась у двери, ожидая ответа.
Ведь именно в этом, на их взгляд, и была загвоздка.
- Нет, - сказал я, - не так. Я исхожу из того, что вы, как работники
идеологического фронта, должны знать оружие своих противников, методы
работы западной пропаганды. Поэтому в том, что Белкин держал у себя
Солженицына, для меня нет криминала. Юпитеру это позволено. Он же не читал
Солженицына вслух в московском метро, я надеюсь. - Это вызвало улыбки. -
Сейчас же речь идет не о юридических проблемах вообще, а о жизни и смерти
вашего коллеги. Даже если в его рукописях будет нечто вольноїдумное или
нецензурное, - я нарочно сделал нажим на слове "вольно", давая им понять,
что именно я имею в виду, - я обещаю вам, я даю вам честное слово, что это
не отразится на его биографии.
- Если она продлится, - сказала девушка.
- Да, - сказал я, - если мы с вами примем срочные меры, чтобы она
продлилась.
Было похоже, что я проиграл. Они скептически улыбались, их глаза
выражали явное недоверие и насмешку. Молча, почти не переговариваясь между
собой, они покинули конференцию, и мы остались втроем - я, главный
редактор и ответственный секретарь. В глазах у Корнешова можно было
прочесть немой вопрос, мол, что дальше? что еще я должен для вас сделать?
- Мы вам нужны? - спросил меня ответственный секретарь.
- Нет. Спасибо. Я посижу тут у телефона, как и сказал.
Корнешов сказал:
- Тогда мы пошли работать. Если вам что-то понадобится...
- Да, да, конечно. Спасибо, - сказал я.
И они ушли, закрыли дверь за собой. Я снял телефонную трубку,
проверил - телефон работал. Я положил трубку и стал ждать. Читать личное
дело Белкина не хотелось, его уже читал до меня дотошный Пшеничный, и если
тут что-то было, он бы уже выудил.
Время шло. Ни звонка, ни скрипа открываемой двери. До конца
назначенного мной получаса осталось три минуты, потом две, потом одна. Я
решил подождать еще минут пять, но было ясно, что мой эксперимент не
удался. Отвращение к следственным органам, внедренное в общественное
сознание за все годы сталинского режима, недоверие к прокуратуре, милиции,
следователям не искоренить и не преодолеть вот такими попытками поговорить
по душам или моим личным честным словом. Эти газетчики боятся
скомпрометировать своего приятеля и попасть в сексоты, доносчики, боятся,
что назавтра к ним могут нагрянуть, перетрясти их дом, рукописи. И ведь
можем, чего тут темнить, действительно, можем, закон как дышло, и всегда
можно найти повод войти в любой дом, а можно и без повода, Боже мой, чего
только не делается в нашем "датском королевстве"! Да. Но что же, бросать
профессию?
С горечью думая обо всем этом, глядя на тихий закат, на уплывающее за
крыши домов оранжево-желтое солнце, я еще прислушивался к шумам за дверью,
ожидая, как чуда, чьих-то шагов, стука в дверь. Но чуда не было. Где-то в
отдалении звенели телефоны, в машбюро трещали пишущие машинки. Я стал
собирать свою папку, бумаги, рукопись Белкина, ее небрежную, с опечатками,
первую страницу, и остальные - отпечатанные идеально. И вдруг смутная идея
родилась в мозгу.
Я встал, полистал белкинский блокнот, вырвал из середины самую
грязную и неразборчивую страничку и пошел в машбюро - мимо комнат с
надписью "отдел новостей", "студенческий", мимо сотрудников газеты,
которые смотрели на меня с холодным любопытством.
Дверь в машбюро открылась легко, одним касанием руки. За дверью, в
комнате, залитыми одновременно лампами дневного света и заходящим солнцем,
сидело восемь машинисток, с пулеметной скоростью они стучали на
электрических пишущих машинках. Едва я вошел, как этот стук прекратился,
все подняли на меня вопросительные глаза. Разного возраста, но с
одинаковой старательностью в косметике, они восседали за своими столами
как манекены - руки их застыли над клавиатурой невыключенных урчащих
пишущих машинок.
Подняв в воздух листок из белкинского блокнота, я спросил как можно
оживленней, почти развязно, как обычно говорю машинисткам нашего машбюро:
- Девочки! Кто почерк Белкина знает? Мне полстранички отпечатать...
Все молчали, но кто-то непроизвольно повернул голову к сидевшей у
окна стройной брюнетке в зеленом сарафане. Этого было достаточно. Я шагнул
к этой, уже ярко краснеющей машинистке.
- Будьте добры! Сделайте мне эту страничку! Как вас зовут?
- Инна, - сказала она негромко и тут же, почти без перехода, бледнея.
Я сделал вид, что ничего не замечаю, положил перед ней страничку из
белкинского блокнота:
- Пожалуйста. Вам не трудно?
Молча, не отвечая, она вытащила из машинки прежний лист бумаги,
вставила чистый, придвинула к себе белкинский лист. В комнате возобновился
старательный, я бы даже сказал - чересчур старательный - стрекот машинок.
Через секунду к ним присоединился треск пишмашинки Инны. Не глядя на
клавиатуру, а глядя только в разбегающиеся строчки белкинской скорописи,
она промчалась пальцами по клавишам машинки без единой запинки. Это было
место, где Белкин описывал, как он в один момент, с первого взгляда
влюбился в бакинском аэропорту в Аню Зиялову. Искоса наблюдая за Инной, я
видел, как, печатая этот текст, она сжала челюсти и потемнела лицом.
Допечатав страничку, она выдернула из машинки лист и протянула мне. Я
сказал как можно беспечней:
- Большое спасибо. А то я мучился, не мог прочесть. Спасибо еще раз.
И - ушел.
Конечно эту машинистку Инну можно было допросить немедленно. Но я не
хотел спешить, не хотел делать это в редакции. Было шесть часов; два часа,
оставшиеся до восьми, до конца ее рабочего дня, ничего не решали. В списке
редакционных телефонов среди фамилий машинисток была только одна Инна -
Кулагина Инна Витальевна, и этого было достаточно. На улице ждала меня
черная "Волга".
В машине водитель Сережа - мой давний знакомый, обслуживающий нашу
прокуратуру уже три года, - читал "Анну Каренину". Я взял трубку
радиотелефона, вызвал коммутатор Петровки и через нее - адресный стол
Москвы. "Кулагина Инна Витальевна, возраст 25-26 лет, место работы -
"Комсомольская правда" - продиктовал я и через минуту получил ее адрес:
"12 Парковая, 17, кв.73".
- Вот что, - сказал я Сереже. - До восьми ты мне не нужен. Езжай
поужинай или что хочешь. А я тут погуляю, мне тут все равно к восьми надо
быть.
- Может я полевачу? - спросил Сережа.
- Это твое дело. - Какой московский водитель не "полевачит" в
свободное время, не зарабатывает "левым образом" на подвозе пассажиров? И
какое начальство не закрывает на это глаза?
- А вы меня по радио вызовите, если что, через коммутатор Петровки, -
сказал Сережа и включил двигатель. Теперь, когда потекло его "левое"
время, ему была дорога каждая секунда.
Я дошел до угла, до газетного киоска, размышляя, куда бы двинуть свои
стопы, и не пойти ли просто в стекляшку на Ленинградском проспекте
шашлычка съесть, когда услышал вдруг за спиной:
- Извините. Можно вас?
Я повернулся на этот тихий женский голос.
Зеленый сарафан, короткая черная стрижка над темными глазами. Инна
Кулагина. А я собирался звонить ей через час, назначить встречу после
восьми.
- Мне нужно вам что-то сказать. Эти блокноты у меня.
- Я знаю, Инна. Где они у вас? В редакции?
- Нет. Дома. Только... - она замялась.
- Что?
- Не знаю... Там есть такие выражения... Я боюсь, что...
- Инна, давайте отойдем за угол. Тут окна вашей редакции. Может быть,
вам не нужно, чтобы вас видели.
- Все равно наши в машбюро уже все поняли! - сказала она почти в
отчаянии.
- Вам нечего бояться, - я взял ее под локоть и свернул за угол, в
сторону циркового училища. Веселая компания юных циркачей шла нам
навстречу. Возбужденный, темпераментно размахивая руками, они хохотали,
изображая кого-то, и мы услышали на ходу: "И за это ему влепили трояк!". Я
подумал, что сейчас июнь, в цирковом училище как раз идут экзамены, и
где-то там должен быть мой бывший "клиент", а теперь заведующий кафедрой
иллюзиона и фокуса Василий Кождаев, в прошлом "Цыган", "Профессор",
"Черный" и "Король Птичьего рынка".
- Вот что, Инна, слушайте. Там что у него, антисоветчина в рукописях?
- Ну, я не знаю... - беспомощно сказала она.
- Хорошо. Я вам обещаю, что все, что не относится к этому делу, в
материалах следствия фигурировать не будет. Когда я могу получить эти
блокноты?
- Может быть, я вам завтра принесу? - Похоже, что она уже жалела, что
догнала меня.
- Нет. Мне нужно сегодня. Вы хотите, чтобы мы его нашли? - спросил я
в упор. - Я имею в виду - живым, если он жив?
- Да. Конечно! - сказала она негромко. - Он всегда влезает в такие
истории... Я ему говорила...
В голосе у нее уже дрожали слезы, и было бы неловко, если бы она
расплакалась сейчас, на глазах у прохожих. Я поспешил сменить тон:
- Ну-ну! Все будет хорошо. Значит, мы встречаемся здесь, вот на этом
углу, в восемь часов и едем к вам за блокнотами? Договорились?
- Лучше возле метро, - сказала она. - Тут все наши будут в восемь
часов. Возле метро "Белорусская" в 8.15, у кольцевой. А?
- Годится, - утвердил я. - Я ваш сосед, живу возле Измайловского
парка.
- Да? А как вы узнали, что я...
- Потому что первую страницу своего блокнота он перепечатывал сам,
наспех, с ошибками и опечатками. А дальше... Кто-то сидел у него дома и
печатал все остальное - тот, кто хорошо знает его почерк и прекрасно
печатает. Вы печатали при нем? Он что-то рассказывал об этом Шахе?
- Нет, - она покачала головой. - Я вообще не видела Вадика в этот
раз. Он прилетел из Баку и даже не зашел в машбюро и не позвонил мне. А
потом он пропал - день, два, три. Я не выдержала и поехала к нему. У меня
есть ключ...
Ну, остался с тех пор, знаете... Я приехала поздно и ждала его всю
ночь и печатала ему то, что он начал...
Я представил себе, как в холостяцкой квартире общежития ЦК ВЛКСМ
сидит всю ночь эта молодая женщина, ждет гуляющего, как ей кажется,
любимого человека, и вместо ревности, битья посуды и мебели, вместо
истерик и прочей киношной галиматьи покорно-рабски печатает на машинке его
дневник, его рассказ о том, как в командировке он в очередной раз
влюбляется и волочится за очередной красоткой. О, верность русской
женщины!..
- А потом у него был обыск, забрали Солженицына, - продолжала она. -
Когда мне сказали, я так испугалась...
- Что на следующий день забрали у него все его блокноты из редакции.
- Нет, в тот же день. Я ведь до восьми работаю, а обыск был в шесть
или в семь. Через полчаса знала вся редакция. Я осталась позже всех и...
Слушайте, ему ничего не будет за то, что у него был Солженицын?! -
спросила она почти с мольбой.
- Я вам обещаю! Честное слово! - Я уже начал терять терпение.
- Хорошо, - сказала она. - До свидания.
И ушла назад, в редакцию. Я представил, каково ей будет сейчас
работать эти оставшиеся два часа, и в размышлении куда же все-таки убить
время, добрел до Училища Циркового Искусства. Что-то подстегнуло меня
(скорее просто безделье и любопытство), и я шагнул в училище, но
привычно-натасканный взгляд дежурного вахтера тут же выделил меня из
потока шастающих в училище и обратно подростков и юношей.
- Куды идем?
Пришлось вытащить красное удостоверение прокуратуры:
- Мне нужен Василий Николаевич Кождаев.
Кирпичная морда откровенного выпивохи-вахтера тут же изменилась:
- Проходьте, канешно! Он на экзамене, на арене. Вот по этой лестнице,
- теперь он услужливо показывал мне дорогу.
- Когда-то тоже работал в цирке? - спросил я его на ходу.
- Кто? Я-то? Було дило... У юность на ринге с Королевым дрался,
медали имел. А опосля - в цирке гири бросал, пустые конечно...
- Змий покусал? Зеленый? - спросил я, невольно держась за вахтера,
когда мы по темной круговой какой-то лесенке спускались в специально
сделанный для разных фокусов ход под учебно-цирковую арену.
- Ну! - подтвердил вахтер. - Воно ж сначала как? Примешь сто грамм
для допинга, а тогда еще сто, а тогда еще... Оно ж в тей-то годы не було
нонешних всяких наркотиков. Вот он, Василий Николаевич... - и вахтер,
вытянув руку вверх, тронул за штанину кого-то сидящего прямо над нами. Я
чуть поднял голову и увидел, что наш люк приходится прямо под столом
экзаменационной комиссии, а над ними, над этой учебно-цирковой ареной
парит в воздухе на тонком тросе молодой мальчишка, ногами играет на
скрипке, а руками жонглирует какими-то огненными булавами.
- Василь Николаевич! - дернул вахтер еще раз штанину светлых и хорошо
отутюженных брюк.
Знакомое цыганское лицо Кождаева выглянуло из-за стола и, увидев
меня, Кождаев, удивленно вскинул черные брови.
- Какими судьбами, дорогой?!
Через минуту я уже сидел за столом комиссии, в числе бывших именитых
звезд цирка, а теперь профессоров циркового училища. Было странно слышать,
как бывших знаменитых клоунов, наездников и жонглеров, чьи имена были
знакомы мне по цирковым афишам моей молодости, тут называли
"профессорами", особенно это было смешно в применении к Кождаеву - его
снова, как на Птичьем рынке, величали "профессором" и при этом хитро, с
улыбкой косил на меня свои черные, с огоньком глаза.
Вслед за юным скрипачом-жонглером Шиманским выступили Надя и Оля
Цурюпа - две близняшки-гимнастки, потом Иван Урема - смешно, как
чебурашка, мальчишка-клоун, за ним - Борис Нежданный, фокусник с картами и
теннисными шариками. Две из этих фамилий - Урема и Цурюпа - показались мне
знакомыми на слух, я с недоумением взглянул на профессора Кождаева. Он
буквально расхохотался мне в лицо, даже хлопнул рукой по плечу:
- Вспомнили?
Теперь я действительно вспомнил. Урема и Цурюпа пятнадцать лет назад
были притчей во языцех московского МУРа. Урема был талантливым
медвежатником, вскрывал сейфы в сберкассах, а Цурюпа -
красавчиком-альфонсом, в две минуты способным "закадрить", "склеить",
"зафаловать" или, попросту говоря, соблазнить любую, даже самых строгих
правил дамочку. Наутро дамочка звонила в милицию и в ужасе заявляла, что у
нее пропали драгоценности, деньги, столовое серебро и золото. При этом ни
одна из них не показывала, что в эту ночь сама привела к себе в квартиру
мужчину.
- Угадали! - смеясь, говорил мне в своем кабинете кождаев. - Это те
самые Цурюпа и Урема. Только дети, конечно. Я их забираю из того мира в
этот. Всем своим талантливым дружкам, бывшим, конечно, пишу письма, чтобы
слали мне своих детей. А они часто и не знают, где их дети. Так что
кой-кого я сам разыскиваю. Смотрите...
Он открыл сейф, вытащил узкий длинный ящик.
- Моя картотека! - сказал он гордо. - Как в МУРе. По именам и
кличкам.
- А Генерала у тебя там нет? - спросил я.
- Генерал? Знаю одного Генерала. Только он бездетный и умер шесть лет
тому назад в Темиртау на рудниках. Кравцов его фамилия. Бездетных у меня в
картотеке нет.
- Нет, - сказал я. - Это другой. Вот, почитай.
И положил ему на стол рукопись Белкина, первые две главы. Пока он
читал, я с интересом листал его картотеку - тут были знакомые,
полузнакомые и незнакомые имена, фамилии и клички, а рядом значились
адреса их детей, возраст, данные об их способностях и даты получения от
них писем и ответов. Я с уважением взглянул на бывшего "Цыгана" и
"Профессора Птичьего рынка". Тихо, без рекламы и пафоса он делает большое
и доброе дело, какой-нибудь Белкин написал бы об этом звонкий очерк в
"Комсомолке" или "Юности"...
Кождаев закрыл последнюю страницу белкинской рукописи и взглянул на
меня.
- Продолжение есть?
- Нет, но будет.
- Вы знаете, тут все клички выдуманы, и в Баку я никогда не был, все
руки не доходили. И вообще тут есть какая-то туфта, как в кино. Но вот эта
история с конкурсом на то, кто больше снимет часов... Я думаю, что это -
Сало, он же - Старшой. Как он мазал часы - никто не мазал, и как он
подличал - никто не подличал в нашем деле. Сажать пацанов на иглу, чтоб
они на него работали - это на него очень похоже. Я даже не удивлюсь, если
он же и торговлю наркотиками там организовал, чтоб и с другого бока на
своей же шпане наживаться.
- Как он выглядит?
- Да он никак не выглядит. Такой - безликий. Как вот тут описано.
Правда, тут у него зубы металлические, этого я не помню, но, может быть,
он вставил, я его двенадцать лет не видел. Паскуда! Тут за каждого пацана
воюешь, а он их пачками на иглу сажает!
- Ты думаешь, что Генерал и этот тип с металлическими зубами - одно
лицо?
- Конечно!..
Через двадцать минут я был на Петровке, 38, в кабинете Светлова.
Вдвоем с капитаном Ласкиным мы перебрали брошенные Ожерельевым на диван
папки розыскных дел, и уже в двадцатой папке в графе "Клички, прозвища,
под которыми совершал преступления", наткнулись: "Старшой, Сало, Пахан,
Курево.".
Тут же взглянули на первые графы подколотой к обложке статистической
карточки: "Гридасов Семен Яковлевич, 1926 года рождения, четырежды судим
за воровство и разбой по ст.ст. 144 и 146 УК РСФСР. Рост 1м. 72 см. Глаза
голубые, волосы белесые, телосложение - среднее, особые приметы - передние
зубы металлические. 17 мая 1973 года совершил побег из колонии особого
режима N-402-77 Иркутской области. Местонахождение - неизвестно".
Тот же день, понедельник, 4 июня, после 21.00
РУКОПИСЬ ЖУРНАЛИСТА БЕЛКИНА (продолжение)
Глава 3. КПЗ
Итак, меня арестовали на Бакинском аэродроме из-за этого дурацкого
гроба с опиумом.
Что чувствует человек в тот миг, когда его арестовывают? Первое
желание - выдернуть плечо из-под руки милиционера, освободиться и
крикнуть: "Вы с ума сошли? Да вы знаете, кто я?!". И тут же - руку в
карман пиджака, достаешь красную книжечку "Комсомольская правда", где
сверху еще значится золотыми буквами "ЦК ВЛКСМ", и все - человек меняется
в лице, любой милиционер берет под козырек. О, сила красной книжки! Она
открывает двери закрытых цековских буфетов и пляжей, начальственных
кабинетов, билетных касс, спецраспределителей, гостиниц, складов и даже -
женские сердца! Человек с красной книжкой - с хорошей цековской красной
книжкой - может все: пригласить девушку с Дом журналиста или в Дом кино на
закрытый просмотр зарубежного фильма, получить путевку в закрытый дом
отдыха, достать мясо в Елисеевском магазине, купить импортные шмотки в
сотой секции ГУМа, получить столик в любом ресторане, курить "Марлборо" и
пить "Скотч-виски" из редакционного буфета, нарушать правила вождения
автомобиля и даже послать к такой-то матери постового милиционера! Все
можно под прикрытием хорошей цековской красной книжки. Но в тот момент,
когда бакинский милиционер взял меня за локоть и сказал с акцентом: "Ви
арэстованы", я вдруг с ужасом понял, что спасительная красная книжка,
волшебная палочка-выручалочка, вместе со всеми документами, блокнотами
памирской командировки, электробритвой и еще какой-то мелочью осталась в
руках Ани Зияловой и ее брата, которых уже, как говорится, след простыл с
аэродрома. А я в затасканной ковбойке, нестиранных джинсах и грязных кедах
- сразу превратился в заурядную личность, в плебея.
Я оглянулся на багажное отделение.
- Послушайте, у меня там рюкзак в багаже... - пробовал я втолковать
милиционеру.
- Ладно, ладно, иди! - грубо толкнул он меня сторону дежурной
"раковой шейки" - закрытого, занавешенного милицейского микроавтобуса, в
котором возят задержанных и арестованных.
- Да подождите! - рванулся я. - Я - корреспондент из Москвы! Из
"Комсомольской правды"!
- Документы есть?
Документы в сумке, пропали. Но может быть, они их бросили...
- Пропали! - передразнил он. - На себя посмотри! Жулик ты, а не
корреспондент! Опиум возишь! Контрабандист! Давай, давай, лезь в машину,
меньше разговаривай!..
Да, без красной книжки, без редакционного удостоверения и паспорта я
вдруг почувствовал себя голым и безоружным, я сразу стал простым
человеком, никем и ничем. И когда он просто взашей, как ничто, как быдло,
толкнул меня в "раковую шейку", я вдруг остро почувствовал, как страшно,
как опасно быть простым человеком...
Но затем, через несколько минут, уже когда автобусик тронулся и через
решетку в крохотном заднем окне я увидел, что меня везут с аэродрома в
город, я успокоился и даже с интересом взглянул сам на себя. В конце
концов все выяснится, а пока - я попал в неплохое приключение. Прекрасная
тема для газетного очерка или репортажа. В голове тут же возникли варианты
газетных заголовков: "Гроб без покойника", "Летающие наркотики", "Репортаж
из тюремной камеры" - о, от такого материала вся редакция закачается, а в
"Литературке" или в "Известиях" лопнут от зависти!
Все-таки они идиоты, подумал я о милиции. Вместо того, чтобы
блокировать дороги и ловить Зиялова с его прекрасной сестрой (черт побери,
неужели она на пару с братом занимается перевозкой наркотиков?!), так вот,
вместо того, чтобы ловить Зиялова, перекрыть дороги, блокировать
железнодорожную станцию и морской порт, допросить грузчиков, изъять
багажные документы на этот гроб и так далее - вместо всех этих срочных
мер, доступных пониманию даже такого невежды в уголовных делах, как я, они
арестовали первого попавшегося человека, везут черт-те куда, теряют время.
Пропал мой рюкзак, впрочем, его-то, этот рюкзак, они, наверное, арестуют,
поскольку кому же его выдадут без багажной квитанции? Но вот сумка, сумка
с документами накрылась...
Да, так, арестантом, я еще не въезжал в Баку... Вот уже Черный город
- предместье Баку с низкокрышими домами, олеандрами вдоль улиц и
трамвайными путями. Сейчас будет Сабунчинский вокзал, тут рядом, в трех
кварталах, живет моя бабушка, хорошо, что я не дал телеграмму о приезде, а
то было бы сейчас паники в доме! Свернули направо - значит, везут в
городскую милицию как раз напротив моей школы на улице Кецховели.
Потрясающе! Гордость школы, выпускник 10-Б класса, работающий нынче в
Москве, в "Комсомольской правде", приезжает к воротам родной школы в
милицейском воронке, и его под конвоем ведут в городское управление
милиции, и дежурный капитан, малограмотный азербайджанец, заполняет первый
протокол задержания:
- Фамилия? Имя?
- Гарин Андрей.
- Где живешь?
- В Москве, - отвечаю, чуть передразнивая его акцент.
- В Москве живешь, а наркотики из Ташкента в Баку возишь...
