Андрей Балабуха. Чудо человека и другие рассказы
страница №3
...ти во сне; наследственная, генетическаяпамять: способность ко мгновенному устному счету( Этот ряд можно было бы
продолжать почти до бесконечности. "Бухарец-1" оказался настолько непохожим
на нормального человека, что не только Баржину, — даже Старику и то,
похоже, стало не по себе.
"Бухарец-2" отличался от первого усложнением внутренней структуры. Для
удобства была принята такая модель: предположи, что мозг человека, как
известно, задействованный лишь на три-пять процентов, состоит как бы из двух
зон — рабочей, включающей в себя эти пресловутые три-пять процентов, и
резервной, причем рабочая окружена неким барражем. Не будем вдаваться в
генезис этого барража — пусть такими вопросами занимается Озол, это по его
части. (Кстати, Озол-таки занялся: написал рассказ, в котором все сводилось
к очередному поколению космических пришельцев, правда, как всегда, с
довольно оригинальным поворотом, — он ввел некий "порог адаптации". При
переселении на планету с первобытными условиями туда должен попадать
организм, по сложности адекватной окружающей среде, в противном случае он
останется чужеродным. Отсюда и барраж вокруг трехпроцентной зоны. Но рассказ
все-таки был плох, и Озол сам понимал это().
Для хомофеноменологов же барраж был лишь условностью, как условна
боровская планетарная модель атома. Главное в другом: в этом случае все
хомофеномены можно представить узкими локальными прорывами барража, лучевым
выходом интеллекта из рабочей зоны в резервную.
Но опять-таки: как сделать этот выход управляемым?
Вот тут-то и пригодилась удачно брошенная Озолом идея лонг-стресса.
Стресс — точнее одна из его разновидностей, активная или
норадреналиновая, при которой надпочечники вырабатывают и выбрасывают в
организм норадреналин, — это как бы форсаж биологической системы. В
состоянии стресса организм действует на пределе своих возможностей (
возможностей рабочей зоны — по "Бухарцу-2"). Однако стрессу сопутствует
резкое ускорение темпов белкового обмена, увеличение количества потребляемой
энергии и вырабатываемых шлаков. Поэтому стресс кратковременен, а за ним
следует тяжелая реакция.
Обычная белая мыть вдруг набрасывается на кошку с такой яростью, что
опешивший "микротигр", теряя клочья шерсти, обращается в бегство. Это --
стресс. Человек поднимает двухтонную-- балку, придавившую его напарника, и
держит на весу, пока пострадавшего оттаскивают в сторону. И это — стресс.
Разведчик за считанные минуты перелистывает сотни страниц, испещренных
сложнейшими расчетами, а потом воспроизводит их с точностью до запятой. Это
не только тренированная память, это — стресс. Как же его пролонгировать?
На решение этой задачи ушло несколько лет, а могло бы — во много раз
больше, не догадайся они привлечь к работе Институт экспериментальной
физиологии и Гипромед. Найденное в итоге решение было если и не идеальным,
то по крайней мере приемлемым. Оно представляло собой систему из трех
рецепторов (на артерии, вене и ретикулярной формации, этом распределительном
щите мозга), передававших показания на сумматор. Последний управляя
деятельностью дополнительной почки, которая перерабатывала и утилизировала
избыток белковых шлаков, и работой двух эффекторов, один из которых через
артерию вводил в организм АТФ, а другой регулировал, воздействуя на гипофиз,
гормональный баланс. Эта система позволяла безо всяких последствий
удерживать организм в состоянии стресса сколь угодно долгое время.
Первые опыты на крысах дали обнадеживающие результаты. Физическая сила
и выносливость повысилась многократно. Интересно было и поведение крыс в
лабиринтах: при первой попытке результаты лонг-стрессированных животных были
такими же, как и у контрольных. Но при последующих — лонг-стрессированные
не ошибались ни разу. Закреплялись рефлексы мгновенно.
На собаках результат получились еще ярче. Прячем наряду с фактами тут
начали уже твориться легенды. Так Зимин, например, утверждал, что бывали
случаи, когда вундерпсы, как их называли в лаборатории, исполняли команду
раньше, чем он успевал произнести ее вслух. Чуть-чуть, на долю секунды, быть
может, но — раньше. Впрочем, в протоколы экспериментов Зимин этого не
занес. Да оно и понятно. Забегая вперед, стоит добавить только, что легенды
эти получили впоследствии хождение и среди проводников лонг-стрессированных
служебных собак(
Когда было испорчено более двух десятков извечно страдающих на благо
человека дворняг, Чехашвили провел одну из самых удачных своих операций.
Никому не сказавшись, он договорился с клубом служебного собаководства
ДОСААФ и получил от них четырех овчарок, которых в лаборатории и ввели в
лонг-стресс. А потом одну из них передали для испытания геологам, другую --
в "Таллингаз", третью — в милицию, четвертую — на погранзаставу. Собаки
прошли испытания блестяще; сотрудники "Таллиннгаза" даже написали
восторженную статью, опубликованную в "Молодежи Эстонии". Наиболее же
действенным оказалось восхищение пограничников: через несколько месяцев
Старика и Баржина вызвали к большому начальству, каковое сообщило им, что
тема эта, лонг-стресс, представляется весьма "многопланово перспективной" и
заслуживающей самой деятельной разработки. Ассигнования по ней увеличиваются
более чем вдвое, а все субподряды и прочие сторонние заказы получают
"зеленую улицу".
И вот, наконец, появился первый лонг-стрессмен, человек, на себе
испытавший лонг-стресс. Это было победой. Многократное увеличение как
физических, так и интеллектуальных возможностей человека, еще один участок,
отвоеванный разумом у косной материи! И уже через год в космосе оказался
экипаж, состоявший из четырех человек, двое из которых были
лонг-стрессменами, а двое контрольными.
Но в баржинской лаборатории знали: это только шаг. Не больше. Главное
— впереди. Ведь это только полное овладение тремя процентами потенциальных
возможностей мозга, рабочей зоной. А остальные девяносто семь процентов? И к
тому же все время таскать на себе эту самую третью почку, хоть она и весьма
портативна, беспокоиться о запасе энергии и АТФ( Нет, это паллиативное,
временное решение.
И тогда был предложен новый вариант. Автором этой идеи был Лешка. Она
поражал простотой: взять лонг-стрессмена и с помощью гипноза попробовать
пробить пресловутый барраж. Ведь были же опыты Райновского, который внушал
людям, что они — Лобачевские и Репины, и те, до сеанса считавшиеся
абсолютно бездарными в математике и живописи, начинали в самом деле писать,
не как Репин, может быть, но как хорошие копиисты; начинали представлять
себе неэвклидову геометрию( А что, если пойти по пути Райновского?
Эксперимент был задуман очень изящно. И столь же изящно провалился.
Яновский провел сеанс. И — ничего.
Просто ничего.
Тупик. Сооружение из пяти шпал, раскрашенных в черно-белую шлагбаумную
полоску и укрепленное песчаной обваловкой.
Конечно, остается лонг-стресс. Он уже принес немало: объективно,
явившись (не надо, в конце концов, бояться громких слов!) серьезным вкладом
в науку, уже сейчас, только родившись, принес пользу людям; и субъективно --
тоже, и в смысле морального удовлетворения, и в смысле сугубо материальном
даже. И разрабатывать, улучшать, доводить, его можно до бесконечности.
Но — хомофеноменология? Что будет с ней? Ведь лонг-стресс не приблизил
решения ни на шаг(
IX
К полуночи в баржинской квартире царил настоящий шабаш. В спальне Гиго
залихватски отплясывал с Зойкой нечто ухарское. Озол с пеной у рта спорил о
чем-то с Германом, судя по доносящимся обрывкам фраз — о йоге, которая была
больным местом Озола и фигурировала чуть ли не во всех его рассказах. Лешка,
Зимин и Боря-бис тоже спорили, но тихо, вполголоса, рисуя что-то на
салфетке, — это Лешка собирался "ни о чем не думать"!
Баржин распахнул окно: в комнате было накурено до топоровисения. С
улицы хлынул поток сырого и холодного воздуха. Баржин с наслаждением вдохнул
его. "Устал, — подумал он. — Устал. И хочу спать". Он собрался было выйти
в кухню, погасить свет и посидеть там в одиночестве, когда раздался звонок.
Странно( Больше Баржин никого не ждал. На пороге стоял Старик. А рядом
— незнакомый, пожилой человек, чем-то его напоминающий: такой же высокий и
тощий, с узким лицом и тяжелым подбородком.
— Принимаете гостей, Борис Вениаминович? — спросил Старик. — Феликс
Максимилианович Райновский, прошу любить и жаловать. Только что прилетел из
Москвы, потому мы с ним и задержались несколько.
Райновский!
Баржин взглянул на Старика. Но тот был абсолютно, каменно серьезен.
Только где-то в углах глаз( Хотя нет, это были просто морщинки(
— Очень рад, — Баржин пожал руку Райновскому и распахнул дверь в
комнату. — Прошу!
При виде Старика все вскочили. Из спальни высунулись Зойка и Чехашвили.
Увидев Райновского, Гиго прямо-таки ошалел.
— Феликс Максимилианович! Вырвались-таки?
— Кто устоит перед натиском Чехашвили? — хмыкнул Старик.
— Штрафную им! — потребовал Озол.
— Можно, — согласился Райновский. — Сыро как-то у вас в Ленинграде.
И мозгло. Так что с удовольствием(
— Это что за фокусы? — шепотом спросил Баржин у Гиго.
— Не был уверен, что получится, вот и молчал.
В комнате образовалось какое-то подобие порядка.
Не прошло еще и часа, а Баржину стало казаться, что Райновский работает
с ними с самого начала, настолько легко и естественно вошел он в их
"братию". Это было приятно и самому Баржину, и — он ясно видел это — всем
остальным.
Озол притащил поднос, уставленный чашками с дымящимся кофе, а Старику,
не признававшему "этого поветрия", — кирпично заваренный чай.
— Ну-с, — сказал Райновский, принимая протянутую ему Зойкой чашку, --
а теперь два слова о деле. Только два слова, потому что всерьез будем
говорить завтра, ибо утро, как известно, вечера мудренее. В общих чертах я о
вашей работе знаю. Я имею в виду не лонг-стресс. Я имею в виду
хомофеноменологию. Знаю из вашего, Гиго Бесарионович, письма, и из
неоднократных разговоров со старым моим приятелем Иваном Михайловичем, --
Райновский сделал легкий поклон в строну Старика. — И сдается мне, что вы
не только на правильном пути, но и, как любят выражаться борзописцы, вышли
на финишную прямую. Так что сегодняшняя ваша неудача, по-моему, вытекает не
из неправильности общих предпосылок, а из погрешности эксперимента.
— Яновский напортачил? Да? — спросил Озол.
— Адька! — рыкнул на него Поздняков. — Вы хотите сказать, Феликс
Максимилианович, что система внушения(
— Я очень ценю коллегу Яновского, — сказал Райновский, — и должен
признаться, организовал он все очень хорошо. Вот только — что внушать? Это,
боюсь, вы с ним не продумали. Что же до технической стороны, повторяю, она
была организована на совесть. Я бы, правда, несмотря на высокую степень
гипнабельности Германа Константиновича, подкрепил внушение химиотерапией. --
Лешка не удержался от улыбки: в свое время он предлагал это. — Торидазни, а
еще лучше — мелларил. Можете его достать?
— Достанем, — прогудел Гиго. — Достанем, Феликс Максимилианович!
— Прекрасно. Что же до внушения, то его, думаю, будем строить по
следующей схеме(
Озол, слушавший весь этот разговор, сидя на краешке письменного стола,
внезапно отключился от окружающего. С ним такое бывало, он называл это
"абстрагироваться". Он почувствовал пока еще смутные, размытые, как на
недопроявленной фотографии, контуры рассказа, который, возможно, даже не
будет фантастическим. Впрочем, нет — будет, конечно, потому что Озол всегда
должен был заглядывать на дюжину шагов вперед(
Но вдруг он понял, что рассказа не будет. Можно представить себе
последствия овладения этими пресловутыми девяносто семью процентами
возможностей мозга. Но разве это важно? Важно представить себе, больше --
передать другим, читателям, сделать доступным их эмоциональному,
чувственному восприятию внутренний мир этого нового человека, его ощущения,
чувства. И как это сделать? Ведь даже для того, чтобы достоверно описать
ощущения лонг-стрессмена, надо чтобы писатель сам испытал их, — аналогии и
метафоры здесь не спасут. Лонг-стрессмен же, между прочим, еще не так уж
отличается от обычного, нормального человека(
Озолу стало грустно. Неуютно как-то. Он закурил.
А Баржин улыбался. Он слушал Райновского и чувствовал, как исчезает
куда-то, тает в прокуренном. но вопреки медицине, таком живительном воздухе
комнаты его тоскливая неприкаянность.
Потому что никакого тупика нет. Есть только маленький полустанок в
ночи. Поезд стоит здесь совсем недолго, можно только выскочить на платформу,
походить, разминая ноги, по хрусткому снегу, искрящемуся в холодном свете
ртутных ламп, выкурить сигарету, — и снова в путь, дальше, дальше, потому
что полустанок — это лишь короткая остановка и немного грусти, оставшейся
там, позади(
1971
ПОПУТЧИКИ
— Корпусное шоссе. Следующая остановка — платформа Броневая. --
Казалось, изъеденный ржавчиной голос доносился не из кабины в головном
вагоне, а пробивался откуда-то с Тау Кита. — Осторожно, двери закрываются!"
За окном на стандартном железобетонном заборе резвилась обезьянка,
черная с уморительной мордашкой, отороченной белым мехом. Чуть дальше
гарцевал черный в белых пятнах олень, а второй замер, осторожно подняв
обрубыши ушей. Шабров любовался этой живностью всякий раз, проезжая
Корпусное шоссе. Кто поселил их здесь? И кто написал рядом: "Счастливого
пути!"? Ну, надпись — ладно, ее могли сделать и по обязанности. На
Московском вокзале в конце одной из платформ тоже выложено камешками
"Счастливого пути", а уж там всякая самодеятельность исключена. Но рисунки?
И ведь хорошие, полные экспрессии и жизнерадостности, — такие можно сделать
только от полноты души(
Электричка тронулась. Серый бетонный забор пополз, потом побежал назад,
но, не успев набрать полной скорости, оборвался. Шабров отвернулся от окна.
В вагоне было совсем пусто. Только напротив — спиной к движению — сидел
молодой человек, уткнувшийся в яркую книжицу карманного формата, да на
последней скамейке благообразная старушка в чем-то активно убеждала
хулиганистого типа пяти-шестилетнюю внучку, причем, судя по интонациям,
готова уже была от парламентских методов перейти к прямой агрессии. Внучке
на это было явно наплевать. Встретившись взглядом с Шабровым, она так
кокетливо стрельнула глазами, что он не выдержи и рассмеялся. "Вот пройдет с
десяток лет, — подумалось ему, — так ведь стоном от такой Цирцеи стонать
станут, под окнами будут бродить и серенады петь".
Аэропорт. Справа, за плоским двухэтажным зданием блеснули на солнце
хвосты самолетов. Шабров взглянул на часы. Неудачная электричка: тащится от
Ленинграда до Луги более двух с половиной часов, останавливаясь чуть ли не v
каждого столба, как невыгулянная собака. Визави Шаброва перевернул страницу,
негромко и коротко хохотнул на последних строках и закрыл книгу. Перехватив
взгляд, брошенный Шабровым на обложку, он улыбнулся и протянул томик.
— Фантастика. Рассказы о пришельцах. Некоторые неплохи, но в целом не
ахти что.
Шабров пробежал глазами оглавление: большую часть он уже читал в
периодике.
— Ну почему же. Вот, например, "Сага о саскаваче" Озола — очень
прилично. Или "Ее усмешка" Элитской(
— Согласен. — Во взгляде попутчика явственно проступил интерес. — Да
беда-то не в том. В другом совсем беда. Каждый почти рассказ, за исключением
разве что Выведенского, неплох. Некоторые и вовсе хороши. Но только сами по
себе. А в сумме — черт-те что получается.
— Почему, собственно?
— Да потому, что и Свифт у них пришелец. И Прометей, и Леонардо, и
Иисус, и Бэкон, и Джотто( И в ящера мезозойского они стреляли, и
Баальбекскую террасу строили( Все пришельцы. Один раз — хорошо. Даже
поверить можно. Но не на протяжении же всей истории!
— Логично. Однако этим страдают не только рассказы, но и гипотезы,
высказанные всерьез. Помните, в свое время фильмы показывали --
"Воспоминания о будущем", "Послание богов"?
— Конечно.
— Так ведь и к ним оно в равной мере относится, ваше возражение.
— Безусловно. Кстати, раз уж мы разговорились, давайте познакомимся, а
то разговаривать в безличной форме как-то неловко. Георгий. Георгий
Викентьевич Озимый. Но предпочтительнее — просто Гера.
— Очень приятно. Шабров. Петр Николаевич.
— А не пойти ли нам перекурить? По поводу знакомства?
В тамбуре было прохладнее: сквозь проемы в стальных листах, вваренных в
двери вместо стекал, врывался ветер. Озимый вынул из нагрудного кармана
флотской рубашки пачку "Примы", неуловимым движением вытряхнул из нее две
сигареты, протянул Шаброву.
— Спасибо, — покачал головой тот, — не могу я их курить, извините.
Кашляю. Привык к своим. Это бельгийские, безникотинные.
— Зачем же тогда вообще курить?
— Ну, немодно как-то мужчине быть некурящим. Особенно во времена
гонений на курильщиков( А я, грешным делом, выделяться терпеть не могу.
Они закурили. Дым клубился в пронизывающем тамбур солнечном луче и
исчезал в оконце.
— Помню, когда "Воспоминания(" эти пошли. — сказал Шабров, — со мной
случай приключился забавный. Пошли мы в кино вместе с одним знакомым. А он,
надо сказать, человек взглядов консервативных до крайности, всякие новые и
сомнительные гипотезы органически нс приемлет. Сидим, смотрим. Сперва он все
ерзал, вздыхал. — вот, мол, как он, бедный, страдает-мучается, а все из-за
меня, изверга, его сюда заведшего. Потом затих. А когда свет зажегся, встает
он и говорит: "Знаете. Петр Николаевич, а все-таки они были(" Вот и говорите
теперь — неубедительно(
— Да нет же, Петр Николаевич, не о том я говорю. Фильмы поставлены
хорошо, убедительно, ничего не скажешь. Порочен сам метод: все, что ни есть
в земной истории, этнографии, археологии загадочного — все на бедных
пришельцев валить. Чуть личность какая замечательная — пришелец, чуть
сделано что посложнее да посолиднее — опять же инопланетяне помогли( А мне,
например, в уменья наших вполне земных предков поверить легче. Да и
приятнее.
— Патриотизм?
— Отнюдь. Элементарная корректность. Оккамова бритва. Новые сущности
нужно изобретать в крайних случаях. Когда старого арсенала не хватает. Я
скорее в другую гипотезу поверю. О працивилизации. Слышали?
— Читал( Только какая, в сущности, разница — пришельцы ли из космоса
или мезозоя, все едино.
— Ну не скажите. Працивилизация — логичнее, это во-первых. Во-вторых,
только она и может объяснить постоянный контакт двух разумов, вытекающих из
разброса по времени аргументов в пользу гипотезы о пришельцах.
— То есть?
Озимый бросил окурок в окно.
— Ну что, пойдем в вагон или здесь постоим?
— Пойдемте, — и Шабров откатил створку двери, пропуская собеседника
вперед.
— Знаете что, Петр Николаевич, — сказал Озимый, когда они снова
уселись на янтарно-желтые дощатые скамейки, казалось, пахнущие солнечным
бором, — хотите я вам наболтаю сейчас идею для фантастического рассказа? Не
хуже любого из этих, — он кивнул на лежащую рядом книгу. — Во всяком
случае, за оригинальность идеи ручаюсь, потому как фантастику знаю хорошо, а
такого пока не встречал.
— Давайте, — улыбнулся Шабров: делать ему все равно было нечего. — С
удовольствием послушаю.
Озимый вздохнул, достал из кармана сигарету, не зажигая, стал крутить
ее в пальцах.
— Скажите, вам никогда не приходило в голову, что, рассуждая об
истории, все мы возводим род человеческий к Адаму?
— То есть?
— Очень просто. Жили-были Адам и его жена Ева. От них люди и пошли.
Здесь они свою жизнь так организовали, там — иначе. И все различия.
— А вы чего же хотите, позвольте спросить?
— Разнообразия. Разнообразия, Петр Николаевич. Природа — она ведь
экспериментатор. Экспериментатор по призванию. И только с людьми почему-то
экспериментов убоялась. Создала одну нашу цивилизацию. Цивилизацию
технологическую. А все другое пути остались, так сказать, невостребованными.
Лежат себе где-то у нее, у матушки, на складе и пылятся. Не верится мне в
это.
— А дельфины? Если они и есть другой путь разума?
— Может быть. Но они — иной вид. Я же говорю о человеке. Теперь
представьте себе, что когда-то произошло разделение рода человеческого на
две ветви. Когда? Тогда, когда появился кроманьонец. Обратите внимание: у
неандертальца мозг был немногим сложнее, чем у гориллы или шимпанзе, а у
кроманьонца — такой же, как у нас с вами. И при том они сосуществовали.
Почему произошел такой скачок, сейчас не суть важно. Важно другое.
Неандерталец уже умел пользоваться орудиями — палкой там, рубилом и так
далее. Кроманьонец — тоже. Странно, не правда ли: уровень технологичности у
них одинаковый, а мозг — разный. И еще: если верить науке, то и сегодня наш
с вами, так сказать, "кроманьонский" мозг загружен всего на каких-нибудь
два-три процента. Это за десятки тысяч лет цивилизации-то! Вот и выходит:
кроманьонец мозг другой получил, а пользоваться им продолжал по-прежнему,
по-неандертальски. И вся наша нынешняя цивилизация — его наследники.
— Аналогично тому, как первые каменные постройки возводились по
канонам деревянного зодчества, хотя у камня законы свои? — улыбнулся
Шабров.
— Именно. А тут еще и колесо подсуропило. Удобная штука — колесо.
Естественно, наш кроманьонец в него и вцепился. Да так крепко, что по сию
пору вся наша цивилизация — раб колеса.
-- Метко.
— А теперь представьте себе, что чисть кроманьонцев научилась
использовать свой мозг полностью. Недаром же он был им дан! Как? Не знаю.
Может быть, их цивилизацию стоит назвать биологической, потому что они нс
создавали техносферы, не отрывались от природы, противопоставляясь ей, а
жили с ней в разумном симбиозе. Может быть, их цивилизацию следует назвать
психической, если они освоили телепатию, телекинез, левитацию и так далее.
Нс зря же этим свойствам человека посвящено столько легенд — дыма без огня.
как известно, не бывает! Но в любом случае их путь развития был короче
нашего. И гуманнее. Потому уже, что мы до сих пор существуем. В противном
случае они бы нас попросту выжили: конкуренты как-никак — два разума на
одной планете, да еще оба на суше. Вот дельфины: в океане, а мы все равно их
уничтожаем.
— Но ведь есть международная конвекция об их охране.
— Точно. Только до сих пор не все страны ее подписали, заметьте( Вот я
и делаю вывод, что они гуманнее нас. И еще. Мы говорим: миров во Вселенной
бесконечно много, значит, и обитаемых — тоже; так почему же нас до сих пор
не открыли, в гости к нам не пожаловали? И придумываем в утешение себе
пришельцев из космоса. А зачем нас открывать? Мы уже давным-давно открыты.
Более того, может быть, сами — земляне то есть — других открыли, и братья
эти наши, колеса не изобретшие, давно уже нас в какой-нибудь Галактической
Ассамблее представляют( Да и нас. конечно, не забывают. Ходят между нами,
жизнь нашу наблюдают и изучают. А чему-то, конечно, и у нас учатся.
— Так почему же мы их не знаем? — спросил Шабров. От этого разговора
ему стало как-то не по себе.
— Потому что незачем. Нос не дорос. Ведь если они сейчас к нам явятся
— половина человечества им войну объявит, а вторая с восторгом примет и
начнет перенимать их достижения, утеряв в итоге самобытность. Вот они и
ждут, пока мы созреем настолько, чтобы войти с ними во взаимоплодотворный
контакт.
— Как-то трудно себе представить, что они запросто между нами ходят,
— поежился Шабров.
Озимый рассмеялся:
— Верно. Вот сидим мы с вами, а может, я и есть представитель этих(
Старших братьев. И давно уже вас телепатически обследовал.
Шаброва бросило в жар.
— Что вы! Это же неэтично, просто-напросто недопустимо! Телепатический
контакт может быть только взаимным! — И перехватив удивленный взгляд
Озимого, добавил: — Вы же сами сказали, что они достаточно развиты и
гуманны, значит, я законы этики должны соблюдаться строже, чем нами --
юридические.
Озимый кивнул:
— Пожалуй( Но с другой стороны, они — разведчики. Чрезвычайность их
положения допускает чрезвычайные меры.
— Теоретически — так. В каком-то детективе был эпизод: наш разведчик,
спасаясь бегством, оказался перед дилеммой — раздавить ребенка, играющего
на мостовой, и спастись или(
--И?..
— Его поймали.
— Ясно, — протянул Озимый. — В этом есть резон, в такой аналогии(
Убедили. Петр Николаевич.
— А вообще очень интересно. Такой рассказ обязательно надо написать,
— сказал Шабров.
— И напишу. Всенепременнейше напишу. Я ведь, между прочим, фантаст.
Только пишу под псевдонимом — жена стесняется. Говорит, если бы ты еще
поэтом был — ладно, а фантаст — как-то очень уж несолидно, мол.
несерьезно(
Шабров улыбнулся, хотя смешно ему, в сущности, не было. Разговор
скатился в обычную для случайных попутчиков легкую, ни к чему не обязывающую
болтовню, продолжавшуюся всю дорогу. И только уже в Луге, расставаясь.
Озимый сказал:
— А рассказ этот я обязательно напишу, Петр Николаевич. И посвящение
сделаю. Вам. Потому что я все это на ходу придумал — чтобы ехать скучно не
было. И за разговор этот очень вам признателен.
Дожидаясь автобуса. Шабров побродил по скверу перед вокзалом.
Настроение у него было смутное, встревоженное и одновременно радостное
— Но ведь есть международная конвекция об их охране.
— Точно. Только до сих пор не все страны ее подписали, заметьте( Вот я
и делаю вывод, что они гуманнее нас. И еще. Мы говорим: миров во Вселенной
бесконечно много, значит, и обитаемых — тоже; так почему же нас до сих пор
не открыли, в гости к нам не пожаловали? И придумываем в утешение себе
пришельцев из космоса. А зачем нас открывать? Мы уже давным-давно открыты.
Более того, может быть, сами — земляне то есть — других открыли, и братья
эти наши, колеса не изобретшие, давно уже нас в какой-нибудь Галактической
Ассамблее представляют( Да и нас. конечно, не забывают. Ходят между нами,
жизнь нашу наблюдают и изучают. А чему-то, конечно, и у нас учатся.
— Так почему же мы их не знаем? — спросил Шабров. От этого разговора
ему стало как-то не по себе.
— Потому что незачем. Нос не дорос. Ведь если они сейчас к нам явятся
— половина человечества им войну объявит, а вторая с восторгом примет и
начнет перенимать их достижения, утеряв в итоге самобытность. Вот они и
ждут, пока мы созреем настолько, чтобы войти с ними во взаимоплодотворный
контакт.
— Как-то трудно себе представить, что они запросто между нами ходят,
— поежился Шабров.
Озимый рассмеялся:
— Верно. Вот сидим мы с вами, а может, я и есть представитель этих(
Старших братьев. И давно уже вас телепатически обследовал.
Шаброва бросило в жар.
— Что вы! Это же неэтично, просто-напросто недопустимо! Телепатический
контакт может быть только взаимным! — И перехватив удивленный взгляд
Озимого, добавил: — Вы же сами сказали, что они достаточно развиты и
гуманны, значит, я законы этики должны соблюдаться строже, чем нами --
юридические.
Озимый кивнул:
— Пожалуй( Но с другой стороны, они — разведчики. Чрезвычайность их
положения допускает чрезвычайные меры.
— Теоретически — так. В каком-то детективе был эпизод: наш разведчик,
спасаясь бегством, оказался перед дилеммой — раздавить ребенка, играющего
на мостовой, и спастись или(
--И?..
— Его поймали.
— Ясно, — протянул Озимый. — В этом есть резон, в такой аналогии(
Убедили. Петр Николаевич.
— А вообще очень интересно. Такой рассказ обязательно надо написать,
— сказал Шабров.
— И напишу. Всенепременнейше напишу. Я ведь, между прочим, фантаст.
Только пишу под псевдонимом — жена стесняется. Говорит, если бы ты еще
поэтом был — ладно, а фантаст — как-то очень уж несолидно, мол.
несерьезно(
Шабров улыбнулся, хотя смешно ему, в сущности, не было. Разговор
скатился в обычную для случайных попутчиков легкую, ни к чему не обязывающую
болтовню, продолжавшуюся всю дорогу. И только уже в Луге, расставаясь.
Озимый сказал:
— А рассказ этот я обязательно напишу, Петр Николаевич. И посвящение
сделаю. Вам. Потому что я все это на ходу придумал — чтобы ехать скучно не
было. И за разговор этот очень вам признателен.
Дожидаясь автобуса. Шабров побродил по скверу перед вокзалом.
Настроение у него было смутное, встревоженное и одновременно радостное
Потому что явно назревали перемены — случайный разговор с фантастом
еще раз подтверждал это. Впрочем, случайный ли, пришло вдруг ему в голову.
Хотя это, в сущности, не важно: мысль, высказанная единожды, уже не умирает,
вливаясь в ноосферу, окружающую планету. А мысль родилась( И все-таки
случаен ли был разговор? Об этом он размышлял, трясясь в стареньком
"львовском" автобусе до самого Мерева.
Выскочив из автобуса, Шабров прежде всего отдышался, изгоняя из легких
тошнотворную смесь запахов бензина, пота и перегретого металла, которой
совершенно не переносил. А потом быстрым шагом пересек поселок и по пылящей
песком дороге спустился к озеру, где его уже ждали друзья.
— Есть новости, — сказал он, обмениваясь с ними рукопожатием.
— Некогда, — бросил один из них, высокий и явно не по возрасту седой.
— Опаздываем.
Они прошли вдоль берега, вброд пересекли обмелевшую за лето протоку,
соединяющую озеро с речкой Дугой, потом приняли левее, в лес.
— Стоп, — сказал седой.
Они взялись за руки, словно собираясь водить хоровод, и закрыли глаза.
Несколько минут они ритмично и синхронно дышали, чуть покачиваясь в такт
вдохам и выдохам, а потом вдруг — мгновенно — исчезли, словно растворились
в колеблющемся жарком воздухе, только трава да листья ближайших кустов
съежились от внезапного порыва холода: дальняя телепортировка, требующая
совместных усилий нескольких человек, сопровождается заметным поглощением
тепла.
1971
ИЗ ДРУГИХ РАСКАЗОВ
АППЕНДИКС
Зло во имя добра! Кто придумал нелепость такую!
Наум Коржавин
I
Фрагменты из бортового журнала "Лайфстара", крейсера первого ранга
Службы Охраны Разума.
"0,4700000 галактической секунды Эры XIV Сверхновой. Вышли на
стационарную орбиту вокруг Планеты Больных Камней. Произведена детальная
зонд-разведка. Спущены "псы". Начато ретаймирование("
Выйдя из третьей вихревой, командор почувствовал себя свежим и чуть ли
не поскрипывающим в суставах, как только что смонтированный андроид. Но это
было внешним: там, в глубине, ему чего-то нс хватало. Странно — раньше он
пользовался только двойной стимуляцией, но такого ощущения не бывало. Хотя
нет, это началось давно, вскоре после того, как он из Пионеров перешел сюда,
в Службу Охраны Разума. Просто прежде он не хотел признаваться себе в этом.
Мозговой трест собрался во второй централи, вокруг круглого пульта, над
центром которого поблескивал огромный, пока еще мертвый, шар стереоэкрана
ретаймера. Все они — физик и историк, лингвист и антрополог, этнограф и
археолог, философ и психолог напряженно вглядывались в экраны
степ-регистраторов и шкалы своих экспресс-лабораторий, и командор подивился
про себя их энтузиазму.
Официально мозговой трест именовался диагностической группой, но с
легкой руки командора на крейсере за ними укрепилось прозвище патанатомов.
Врач даже пропел как-то студенческую песенку времен своей молодости. В ней
были строчки:
Если врач неверно скажет,
Значит, секция подскажет:
Патанатом — лучший диагност!
Но десантники — самая молодая и наиболее ехидная часть экипажа --
пошли еще дальше и называли их попросту прозекторами, а то и вовсе
труповедами. И в этом была доля истины: они изучали планеты. Но только
мертвые. Планеты-жертвы и планеты-самоубийцы. С помощью ре-таймера, своего
единственного и универсального орудия, они восстанавливали истории планет и
выясняли причины их гибели. Сама по себе процедура эта была вовсе не проста,
но за те несколько галактических секунд, в продолжение которых Служба Охраны
Разума ею пользовалась, успела стать привычной, почти тривиальной. На
поверхность планеты сбрасывалась стая "псов" — автоматических рецепторов
рассеянной информации. Введенные в режим ретроспективного времени, они
транслировали на экраны ретаймера фрагменты истории планеты,
развертывающиеся в обратном порядке — от нуля ретаймера в глубь веков. По
этим-то фрагментам диагносты и реконструировали цепь причин и следствий,
приведших планету к летальному исходу. Это было, пожалуй, самым трудным --
выявить ту основную причину, из-за которой история повернула на гибельный
путь. Выявить ее в зародыше, когда даже в самом обществе данной планеты о
появлении ее никто не догадывался, Затем наступала очередь десантников.
Трансформированные под аборигенов, они высаживались на планету, переносясь с
помощью хроноскафов в момент времени, соответствующий инкубационному
периоду. И тем или иным способом устраняли эту причину. После этого история
планеты развивалась без помех, и жители ее даже не подозревали, что было бы,
если бы(
Командор остановился за спиной физика и, стараясь остаться
незамеченным, стал молча наблюдать за его манипуляциями. Наконец физик
удовлетворенно хмыкнул, перевел аппаратуру на эндорегистрацию и отключил
экран.
— Что ж( — сказал он. — Все ясно. Они избрали наиболее безобидный
способ самоуничтожения. Реакция синтеза водорода( — он улыбнулся,
иронически и немного грустно. — То-то "псам" раздолье( Информации хоть
отбавляй — многое должно сохраниться. Не то что на Алладоне( Вы помните
Алладон, командор?
Командор вздрогнул от неожиданности.
— Помню, — сказал он.
Алладон — планета, уничтоженная кремниевым пожаром. На ней не только
не осталось ничего живого, но и сама она вся выгорела и была похожа на
огромный кусок вулканического туфа, медленно вращающийся в пространстве.
Археолог тоже отключил свой сектор от пульта и присоединился к
разговору:
— Хорошая планетка. Тепленькая. Новопреставленная. Как она вам
понравилась, командор?
-- Я не особенно разглядывал, — безразлично ответил тот.
— Ну, знаете ли! — возмутился археолог. — Нет, командор, так нельзя!
Командор безропотно позволил подвести себя к обзорному экрану, на
котором замерла панорама планеты. За время службы в Охране он привык к таким
картинам, и зрелище мертвой, холодной пустыни с виднеющимися кое-где
холмиками, недостойными даже названия развалин, не произвело на него
впечатления.
— Пустыня, — равнодушно сказал он. — Атомная пустыня( — Он помолчал
немного, потом добавил: — Все могилы, даже. самые разные, похожи друг на
друга.
Он резко передвинул регулятор масштаба, и изображение стремительно
ринулось ему навстречу. На мгновение ему показалось, что это он сам падает
на поверхность планеты. И тогда он увидел камни. Но что это были за камни!
Под действием чудовищной температуры ядерных взрывов камни "плакали"
и"кровоточили". Это сразу бросалось в глаза, стоило только взглянуть на скол
какой-нибудь каменной глыбы. Ее черное нутро, правда, сохранялось, но часть
этого темного слоя просачивалась во внешние светло-серые слои так, что на их
поверхности появлялось подобие лишая. Странным и больным казался такой
камень, словно пораженный паршой или проказой.
— Интересно, правда? ---- спросил археолог.
Командор не ответил.
— Планета больных камней, — тихо пробормотал он.
— Да вы поэт, командор! — восхитился археолог. — Быть посему. Да
будет это имя ее! — густым басом пропел он.
Командор повернулся спиной к экрану.
— Нет, неинтересно, --- привычно-равнодушно сказал он.
Археолог изумленно воззрился на него.
— Я стар и мудр, — сказал командор, — прошлое открыто мне, и
грядущее не имеет от меня тайн.
В голосе его прозвучало гораздо меньше иронии и больше уверенности в
собственной правоте, чем ему хотелось. Археолог промолчал. Командор
посмотрел на шкалу мнемометра.
— Внимание! — громко сказал он. — Включаю ретаймер.
Ему было скучно.
"0,4700100 галактической секунды Эры XIV Сверхновой. Закончено
ретаймирование. Эпикриз:
1. Катастрофа явилась следствием глобальной войны третьего типа с
применением оружия, основанного на реакции синтеза водорода.
2. Катастрофа имела место за 1.5 галактической децисекунды до нуля
ретаймсра.
3. Причиной катастрофы явилось резкое, превысившее критическое,
несоответствие уровней технического и социально-экономического развития.
4. Причиной превышения критической разницы уровней было открытие,
сделанное необычайно одаренным математиком (биографические донные см.
приложение 4; технические данные см. приложения 7, 8 и 11) за 2.001
галактической децисекунды до нуля ретаймера.
(Принято решение высадить десантника с упреждением в одну галактическую
миллисекунду относительно момента, указанного в пункте 4("
(Потолок начал медленно краснеть. Это было забавно — находиться во
многих килопарсеках от дома и видеть, как осторожно подкрадывается день
малого солнца. Это было не только забавно — это раздражало. Командор не раз
думал, что разумнее было бы не создавать этих никчемных иллюзий. Смогли же
они отказаться от привычных планетарных мер времени и в Пространстве
пользоваться более универсальными галактическими. Так зачем же устраивать
эту иллюзорную смену дней большого и малого солнца? Разве не проще было бы
на время сна просто выключать люминаторы, как бы приобщая корабль ко мраку
Пространства? Правда, психолог всегда находил против этого массу доводов, но
командору все эти штучки были не по душе.
Потолок стал темно-красным, почти как перья птицы рельги. Розовый
светящийся шарик часов стоял точно посередине шкалы. В это время на борту
"Лайфстара" спали все, кроме дежурного пилота в первой централи. Командор
вышел из каюты. В красном сумраке коридора черный пластик пола казался
зеленоватым. Ноги по щиколотку тонули в его упругой пушистости, и командору
на мгновение почудилось, что он бредет по высокому мху Полярных Болот(
Тоннельный морфеатор был ярко освещен, и командор на секунду прикрыл
глаза. Потом он пошел вдоль рада стоящих у стены саркофагов, в которых,
балансируя где-то на грани сна и смерти, лежали десантники — руки крейсера.
Умные руки( Для того чтобы стать десантником, кроме идеального
физического и психического здоровья, требовалось еще историческое,
философское, техническое и лингвистическое образование, не считая, конечно,
курса самой Школы десантников. В торец каждого саркофага была вмонтирована
пластинка со стереопортретом десантника и его психологическим индексом, а
ниже, вплетаясь в опоясывающий саркофаг орнамент, горели маленькие зеленые
звездочки: после каждого десанта их становится одной больше.
Командор шел медленно, иногда еще больше замедляя шаги, но ни разу не
остановился. Он знал, куда идет, хотя и не хотел в этом признаваться.
Из светящейся глубины люминогласса предпоследнего, одиннадцатого
саркофага на него взглянуло молодое, улыбающееся лицо. Под портретом горела
единственная звездочка. Командор остановился и прислонился спиной к стене.
— Здравствуй, — сказал он.
Десантник на портрете улыбался.
— Побеседуем? — спросил командор. Он прикрыл глаза и отчетливо
услышал:
— Хорошо, командор.
— Я могу послать тебя.
— Тем лучше, командор.
— Ты думаешь? Ведь это не Алладон. Там ты имел дело только со
стихиями. И там ты был не один. А здесь ты будешь один. Ты будешь бороться
за люден, во имя Разума, но ты пойдешь против человека. И против Разума
тоже.
— Софистика, командор. — Нет, правда. Борясь за общее, мы часто
жертвуем частным. Знаешь, что это значит?
— Я кончил Школу десантников, командор.
— И руки твои уже не будут чисты.
-- Мы служим Разуму, командор.
— Кровь есть кровь.
— Это благородная кровь, командор.
— Ты прав, благородная. Но облагораживает ли она руки?
— Это слова. Я пойду, командор.
— Хорошо, ты пойдешь.
Командор открыл глаза и еще раз, с каким-то ему самому до конца не
понятным чувством повторил:
— Хорошо, ты пойдешь.
(Вся диагностическая группа собралась во второй централи. Антрополог,
стоя перед шаром ваятора, водил по его поверхности лучом карандаша,
занимаясь тонкой доводкой, абсолютно невидимой и непостижимой для
неспециалиста. Но когда он опустил руку и выключил карандаш, фигура в шаре
зажила — странной, неподвижной, мертвой жизнью.
— Все, — сказал антрополог. — Хорош?
— Хорош, — откликнулся этнограф. -- Хорош и похож(
— Человек( — пробормотал археолог.
-- Нет, — возразил антрополог. — Похож, но не человек. Гуманоид
Фигурного материка Планеты Больных Камней. — И, обращаясь к командору,
спросил: — Кто пойдет в десант, командор?
— Все равно. — сказал тот. — Любой Перед делом все равны, — и,
заметив протестующий жест психолога, добавил: — Если это достаточно простое
дело, конечно.
Он подошел к панели тоннельного морфеатора и, не глядя, нажал одну из
клавиш будящего комплекса.
Одиннадцатую клавишу.
"0,4700191 галактической секунды Эры ХIV Сверхновой. Закончена общая
подготовка десантника и проведен инструктаж.
0,4700195. Десантник занял место в хроноскафе.
0,4700200. Хроноскафу дан старт("
II
Они беседовали, сидя за угловым столиком а малом зале "Ванданж де
Бургонь". Д(Эрбинвилль был хорошим собеседником, и разговор не носил
натянуто-одностороннего характера, хотя Огюст принимал в нем все меньше
участия. Вытянув длинные ноги и мечтательно улыбаясь, он слушал и лениво
пощипывал виноградную гроздь. От легитимистов д(Эрбинвилль перешел к
республиканцам и теперь ядовито высмеивал их одного за другим — не всегда,
быть может, справедливо, но, безусловно, остроумно.
— Послушайте, Пеше, — неожиданно спросил Огюст. — Вы не верите в
Республику?
Д(Эрбинвилль с сожалением посмотрел на него.
— Неверие в вождей еще не говорит о неверии в дело, — ответил он.
— Странно( — Огюст все так же мечтательно улыбался, глядя куда-то в
пространство. — Такой аристократ, настоящий аристократ, — и равенство,
братство(
— Дорогой мой Огюст, мы с вами оба историки; и я думаю, вы должны
понимать: строй может измениться, принцип же — никогда. При тирании
фараонов и при афинской демократии, при Людовике XIV и в конституционной
Англии — везде была и есть аристократия. И она будет существовать вечно,
ибо при любом строе государству нужен мозг, — а в этой роли может выступать
только аристократия. Может измениться имя элиты, но ведь не в имени дело.
— Дело в том, чтобы оказаться в ее составе, не так ли?
Д(Эрбинвилль молча пожал плечами, — разве может быть иначе? Но вслух
сказал:
— Разве это так уж обязательно? Главное в конечном счете — величие
Франции.
— А кем было создано это величие? Шарлемань и Людовик XIV, Роланд и
Байяр( А потом — потом пришли санкюлоты. Генрих IV хотел, чтобы у каждого
француза была курица в супе, а они — чтобы голова каждого порядочного
француза лежала в корзине гильотины. Террор, казни, бедствия и разорение --
национальный позор Франции! Конюх и пивовар, вотирующие смерть Людовика XIV!
Вспомните судьбу Филиппа Эгалите: для того, чтобы оказаться в рядах новой
аристократии, недостаточно прибавить к имени модное словечко. Надо либо
сохранить старую элиту, либо сформировать новую уже сейчас. Ибо выскочка у
власти — тоже страшная вещь. Не потому ли Наполеон расстрелял герцога
Энгиенского, что бедный корсиканец Бонапарт учился на деньги его деда? На
вашем пути я вижу препятствия двух родов(
— На нашем пути, — поправил д(Эрбинвилль.
— О, нет. Вы правильно сказали, Пеше, мы оба историки. Но в то время
как вы ставите свое знание на службу моменту, я ценю знание само по себе. Я
лишен всякого честолюбия. Кроме научного, разумеется. Для меня лавры
Шампольона во сто крат ценнее лавров Наполеона. Я стою над схваткой, и мой
взор устремлен в прошлое и будущее. Я могу себе это позволить, так как в
настоящем не испытываю голода. Вы, Пеше, честолюбивы, а это самый страшный
вид голода. Тем более, когда его трудно — я не хочу сказать невозможно --
утолить.
— Не слишком ли вы пессимистичны, Огюст? — спросил д(Эрбинвилль,
разливая бургундское. — Давайте лучше выпьем — это вино способно даже
самого мрачного пессимиста превратить в восторженного юнца.
— В таком случае мне угрожает опасность стать младенцем, — улыбнулся
Огюст.
— А бургундское вино здесь превосходно, — сказал д'Эрбинвилль,
пригубляя вино. — Оно как хорошая любовница. Каждый глоток божественен, но
предвкушение следующего — еще лучше. Так какие же тернии вы видите на моем
пути, Огюст?
— Я простой буржуа, Пеше, хотя император и сделал моего отца
дворянином. И потому простите мне, если я буду недостаточно тактичен. Так
вот. Кто вы сейчас? Один из вождей республиканской партии. Пусть даже один
из наиболее видных вождей. Герой "процесса девятнадцати". Но какие виды у
вашей партии? Никаких. Стань вы в свое время орлеанистом, сейчас вы были бы
пэром. А так( — Огюст оторвал от грозди крупную виноградину и кинул ее в
рот. — В народе. конечно, брожение. Но вы же знаете французов — это у них
в крови( Республиканцы, орлеанисты, легитимисты — да много их! — пытаются
склонить народ на свою сторону и попутно перегрызть друг другу горло. Но в
целом-то это затишье.
— Моряки говорят, что затишье предвещает бурю.
— Но не вызывает ее. Нужна еще тучка, на которой прилетел бы Борей.
Нужно знамя, способное поднять чернь. Как вы думаете, кто больше сделал для
распространения христианства — Иисус Христос или Понтий Пилат? — Огюст
сделал паузу и вопросительно взглянул на собеседника.
Д(Эрбинвилль промолчал: он никак не мог привыкнуть к столь резким
скачкам в мыслях своего друга. Подождав минуту, Огюст продолжил:
— Скорее всего мы бы и не знали, что произошло в забытом богом
Иудейском царстве без малого две тысячи лет назад. И сами христиане не
смогли бы придумать ничего лучшего, нежели распятие Христа.
— Оригинальная мысль(
— Во всяком случае справедливая. Кровь и венец мученика всегда
привлекали чернь. Но вернемся к тем преградам, которые я вижу на вашем пути.
Я назвал пока только одну. Но есть и вторая. Это те, кто может стать
популярнее, а значит — сильнее вас.
— Кто же?
— Да хотя бы тот мальчишка, который десять месяцев назад провозгласил
здесь тост "За Луи Филиппа!", грозя обнаженным кинжалом. Сейчас он сидит в
Сент-Пелажи. Вы, кажется, недолюбливаете его, Пеше, но надо отдать ему
должное — у этого маленького Робеспьера большое будущее( Только это не ваше
будущее. Не забывайте "Карманьолу": после "(а ira" следует "(les
aristocrates a la lanterne"[1]. Когда вы поможете ему победить,
то( Можно перековать меч на орало, но можно и кинжал — на нож гильотины.
Хотели бы вы увидеть свое завтра сквозь ее окошечко?
Огюст вынул из кармана брегет и посмотрел на циферблат.
— Черт возьми! Простите, Пеше, но я должен покинуть вас.
— Куда же вы, Огюст? — Увы, и сердце стоящего над схваткой историка
беззащитно против стрел Амура, — улыбнулся Огюст. — Так вы подумайте(
Д(Эр6инвилль долго смотрел ему вслед. — Praemonitus,
praemunitus[2], — задумчиво прошептал он. — Этот недоношенный
Робеспьер( Христос-великомученик. Что ж, — он встал и бросил на стол
луидор. — Хорошо бы поставить памятник тому, кто придумал дуэль!
Д(Эрбинвилль, в глухо застегнутом черном сюртуке с поднятым воротником,
подошел к колышку и замер в неподвижности. Его противник встал у другой
метки. Четверо секундантов — Морис Ловрена, Огюст де л(Орм — имен
секундантов противника он не знал, встали в стороне, на равном расстоянии от
обоих дуэлянтов. Один из секундантов противника шагнул вперед.
— Господа! — громко сказал он. — Выбор места дуэли и пистолетов
определен жеребьевкой. По жребию мне выпала честь объяснить правила дуэли.
Секунданты согласились, что одинаково приемлемой для обеих сторон будет
дуэль ( volonte.
Дуэльный кодекс д(Эрбинвилль знал назубок. Он посмотрел на противника.
Открытый коричневый сюртук, белая манишка ("Не хватает только красного
яблочка на груди", — с легким презрением подумал д(Эрбинвилль) и такое же
белое ("Уж не от страха ли?") лицо.
— (Понятны ли вам условия дуэли, господа?
— Да, — д(Эрбинвилль поклонился — сперва секундантам, потом
противнику; юноша в точности скопировал его жест.
— Сейчас секунданты вручат вам оружие. Потом ждите моего сигнала.
Если д(Эрбинвилль и волновался, то, когда рука его удлинилась на десять
дюймов граненого ствола Паули, успокоился окончательно.
— Готовы, господа?
— Да.
— Готов.
— Сходитесь.
Д(Эрбинвилль, держа пистолет вертикально, сделал шаг. Еще. Дойдя до
платка, он небрежно прицелятся и выстрелил. Юноша подался назад, удержался,
закачался, как китайский болванчик, и ничком упал на траву. "Ну, вот и все,
— подумал д(Эрбинвилль. — Конец. Христос-великомученик("
Секундант вынул часы.
— Господа! Отсчитываю две минуты, в течение которых раненый имеет
право сделать ответный выстрел. Прошу не двигаться с м...
