страница №1
Андрей Балабуха. Чудо человека и другие рассказы
© Андрей Балабуха (balaboukha@mail.ru). Текст. 1990.
© Виталий Бугров. Предисловие. 1990.
© Александр Троицкий, Николай Шляпин. Оформление. 1990.
© "CORVUS". Дизайн текста. 1990.
Ленинград "ЛенСоф" 1990
ББК 84P7.4 Б20
Библиотечка фантастики приключений и детектива "ГАММА"
Основана в 1990 г.
Общественный редакционный совет:
А.Балабуха, А.Бритиков, В.Бугров, А.Земцова, В.Михайлов
ISBN 5--85252--001--2
ПРЕДИСЛОВИЕ
Полагаю, дело самих читателей, а также критиков-рецензентов оценивать
новую книгу — в меру собственных основательности и вкуса разбирать ее
особенности, отмечать достоинства, вскрывать явные и неявные просчеты,
словом — дифференцировать, чтобы потом вывести интеграл(
Полагаю также, в данном случае нет особой нужды и в том, чтобы дотошно
перечислять достижения, приводить полностью "послужной список" автора книги,
которую вы держите в руках. Те, кого по-настоящему интересует фантастика, и
без моей подсказки вспомнят другие его книги. Многочисленные публикации в
коллективных сборниках, альманахах и журналах, а возможно, даже и то, что
писатель Андрей Балабуха охотно выступает и в роли критика: в соавторстве --
и без оного — им написаны десятки статей, обзоров, предисловий и
послесловий к книгам других писателей-фантастов.
Потому — в непосредственной связи с этой новой его книгой --
ограничусь немногим. Новая-то она новая( а вообще-то — должна бы она была
быть первой, выйти лет на пятнадцать раньше. Ибо в шестьдесят четвертом году
написан "Аппендикс" — самый ранний из дюжины рассказов, эту книгу
составивших, в семьдесят третьем — "Антигравитатор Элькинда", самый поздний
из них, — оттого-то, по-видимому, эту дюжину и замыкающий.
Парадокс? Ежели и оный, то вполне, увы, объяснимый (хотя, тем не менее,
и противоестественный).
Вспомним. пышно выражаясь, контекст эпохи: не такова же ли судьба и
других пишущих (и писавших: не у всех достало мужества продолжать, многие --
бросили!) ровесников Андрея Балабухи, почти безразлично — фантастов ли,
прозаиков ли реалистов или поэтов. Это ведь их — нынешних сорокалетних --
уже окрестила ярлыколюбивая наша критика "потерянным" для литературы,
"молчаливым" поколением(
Впрочем. воздержимся от пережевывания прописных истин сегодняшней
критики. Тем более, что к Андрею-то судьба — в облике типографского станка
— была все-таки достаточно милостива.
И первая его публикация состоялась, когда (едва ли не рекорд по тем
временам!) автору только-только стукнуло двадцать: был напечатан упомянутый
уже "Аппендикс", да не где-нибудь, а сразу в "Фантастике-67"! Тогдашние-то
сборники "Молодой гвардии" были куда презентабельны — и читающей публикой
воспринимались совершенно иначе, нежели нынешние( И даже "Предтечи", первая
его книга, вышла всего лишь через десяток лет — в семьдесят восьмом.
Правда, — еще один парадокс и тоже вполне в духе времени! — не на русском
языке: в Таллинне, в переводе на эстонский(
Но вот следующую, уже на русском, — "Люди кораблей" — пришлось ждать
еще пять лет.
А теперь(
Или нам с тобою не о чем вспомнить, Андрей Дмитриевич, — представляя
друга читателю?
Перебирая недавно свой преизрядно-таки запущенный архив, скопившийся за
четверть века работы в "Уральском следопыте" (есть такой экзотический
журнал, на периферии издается — в Екатеринбурге, неофициальной — покамест?
— столице Урала: полумиллионного тиража достиг, ног неясно — надолго ли,
при нынешних на горизонте изменениях, диктуемых почтовыми и иными
монополиями), я неожиданно быстро наткнулся на рукопись, которую искал и в
сохранность которой, откровенно говоря, не верил(
(Забавная — хотя и посторонняя — деталь, о которой, приметив, просто
не могу умолчать в наши дни полнейшего развала отечественной почты. Штемпель
на конверте заказной бандероли: "Ленинград, 25.12.63". И второй:
"Свердловск, 27.12.63". Судя по регистрационной карточке, в тот же день, 27
декабря, бандероль с рукописью доставлена в редакцию: чу-у-деса!..
Привычно-то уже — иное. В 1990 году подобную же бандероль — из того же
Питера, от писателя Александра Щербакова, тоже заказную и даже оплаченную
так же, двугривенным, — украшают штемпели: "Ленинград, 21.05.90" и
"Свердловск, 14.06.90"!!! Увы, прогресс — вполне по Блоку — нам только
снится. Поневоле — для пересылки хотя бы этого предисловия — начнешь
изобретать альтернативные оказии()
(То был рассказ-предупреждение, выразительно названный полустрокой из
стихотворного эпиграфа А.Позднеева: "Чтобы вновь не начинать с амебы(" В
рассказе варьировалась тема пришельцев: они оставляли в Баальбеке послание
для нас — тех, кто придет спустя тысячелетия. Ибо были они — землянами,
вернувшимися на родину из большой звездной экспедиции и заставшими лишь
пепелище на месте своей — допотопной — цивилизации. О что это были за
камни! Таких, наверное, никогда раньше не существовало на Земле: под
действием чудовищной температуры атомного взрыва они "плакали" и
"кровоточили". Это сразу бросалось в глаза, стоило только посмотреть на скол
какой-либо каменной глыбы. Ее черное нутро, правда, сохранялось, но часть
этого темного слоя просачивалась в наружные светло-серые слои так, что на их
поверхности появлялось что-то вроде лишая. Странным и больным казался такой
камень, словно пораженный паршой или проказой".
Экспрессивно написанный, со впечатляющими деталями и минимальными
сбоями в стилистике, рассказ был вполне "публикабелен" по тем временам,
разве что в некоторой прямолинейности упрекнуть автора — но: не задним ли
числом? не с высот ли прошедших десятилетий?.. Однако портфель журнала был
переполнен: шел конкурс на лучший НФ-рассказ, редакция купалась в
непривычном изобилии вполне приличной фантастики( Впрочем, укажи тогда автор
в сопроводительном письме свой возраст, — думаю, мы почти неременно дали бы
ему место в подборке "Слово нашим юным авторам". Но нет — он подписался со
взрослой солидностью: "Андрей Дмитриевич Балабуха", --тем самым оставив мне
лишь призрачную возможность сочувственно процитировать его рассказ в
итоговом обзоре(
То был первый рассказ, посланный Андреем в редакцию. А вообще-то,
вспоминает он, "сколько себя помню, я всегда что-нибудь сочинял".
Приведенную выше цитату из рассказа — в отредактированном, естественно,
виде — вы можете найти в "Аппендиксе"; она — единственный пока для меня
реальный след того рассказа, хотя в нем было и иное кое-что — не устаревшее
и сегодня( Сравнение же этих первых двух рассказов с необычайной
наглядностью говорит о быстроте, с которой школьник Андрей Балабуха
избавлялся от упомянутой выше прямолинейности в разработке своих замыслов.
Правда, этот школьник — едва ли не с отроческих лет! — регулярно
посещал компанию профессионалов-фантастов, собиравшихся в те годы в
Ленинграде в клубе журнала "Звезда"(
(Через несколько лет, в шестьдесят девятом, состоялось наше очное
знакомство.
Крепкий, широкоплечий молодой человек, без намека — эт(уж точно! — на
нынешнее импозантное брюшко, с крупным, выразительным лицом, с
интеллигентными ("парнем" не назовешь, эт(уж точно) манерами петербуржца,
причем не в первом поколении.
Уверенный в себе (до самоуверенности(), весьма общительный, со всеми и
везде знакомый, знающий едва ли не все обо всем, — я многажды в дальнейшем
убеждался в совершенно неистощимой и всеадресной его любознательности и
абсолютной (хотя ныне он изволит в этом сомневаться — однако ж покамест не
верю я ему!) памяти.
Разница в возрасте — всего неполный десяток лет — постепенно сошла
между нами на нет за эти годы, тем паче, что и в плане чисто житейском он
тоже явно "рожден был хватом". В разумном и добром, естественно, понимании(
Как мало кто из моих знакомых, умел он — и посейчас умеет — обжить
занимаемое пространство, устроиться с максимумом созданных им самим удобств
— и я, не скрою, всегда с удовольствием селился и селюсь вместе с ним. В
Москве ли, в семьдесят шестом, в обшарпанной донельзя, но зато и просторной
комнате общежития Литинститута, на Первом Всесоюзном семинаре
писателей-фантастов (о котором, странное дело, почти не вспоминают( а между
тем участниками его были и Ольга Ларионова, и Геннадий Прашкевич, и Борис
Штерн, и Виталий Бабенко. И совсем юный тогда Слава Рыбаков, и еще многие,
чьи имена сегодня на слуху у любителей фантастики; мощный был семинар --
эт(уж опять-таки точно!); в Николаеве ли, на Первых Ефремовских чтениях
восемьдесят восьмого года. В очень пожилой, но хранящей следы былой
респектабельности гостинице, где наш уютный (стараниями Андрея) двухместный
номер чаще кого бы то ни было навещал душа этих чтений Анатолий Федорович
Бритиков; или в Николаевской же глубинке, в пансионате под Коблевом, на
берегу моря, где в восемьдесят девятом во время первого (и по всему видать,
последнего) Соцкона мы хотя и бедствовали в течение нескольких дней по
причине полного отсутствия воды, но куда менее других, в том числе и самых
маститых отечественных и зарубежных фантастов, ибо — по наводке Андрея же
— своевременно умыкнули полнехонький трехведерный бак из-под уличной трубы
водопровода, в придачу к коему закупили оптом еще и ящик минералки; да и во
многих других местах — признаюсь — нам было хорошо! В том числе — и
благодаря презренным сим удобствам, кои позволяли (вот ведь в чем штука!) и
чай изготовить, и кофе, и прочее иное — чтобы собрать в данном (лишь
единицу времени назад — пустом и неприглядном даже) пространстве уютную
компанию, за столом которой, и вновь эт(уж точно, "никто у нас не лишний" --
"и старики, и молодежь", как пелось в одной популярной некогда песенке. А
раз и те, и другие — какую же вам еще избрать методу общения, чтобы и
стариков порасспросить, и опыта поднабраться, и не заскучать притом?
Благодаря Андрею, его напористой общительности, успел побывать и я,
неискоренимо — вследствие натуры — застенчивый провинциал, у тех, кого
иначе и не застал бы. В Ленинграде — у Владимира Ивановича Дмитревского,
Александра Александровича Меерова, у "Деда" — Ильи Иосифовича Варшавского,
светлая всем им память( И на заседаниях знаменитой ленинградской секции
фантастической и научно-художественной литературы, на обсуждениях рукописи
"Отеля(" братьев Стругацких, или нового — тогда — романа Меерова "Право
вето", или малопонятной и потому особенно привлекательной гипотезы живого
еще тогда Н.А.Козырева(-- А уж на квартире у Андрея (столь же, в моем
представлении, общедоступной, как и любой его или наш гостиничный "полулюкс"
или "совсем не люкс") с кем только я не перезнакомился за эти годы! В том
числе — и с несколькими поколениями "молодых", каждому из которых так
хотелось — да не всегда удавалось — хоть чем-то помочь на предстоящем
тернистом пути(
В "Маленьком полустанке в ночи" — одном из четырех рассказов, спаянных
в единый блок мечтою о нераскрытых резервах человеческого организма и,
главное, мозга, — выведен среди других персонажей Озол --
литератор-фантаст, "человек простой, необразованный".
"Я дилетант, — декларирует он. — В лучшем, но, увы, утерянном
значении этого слова. Ведь что такое дилетант в исконном смысле?
Противоположность специалисту. Специалист знает все в своей области и
чуть-чуть в остальных; дилетант же, не имея специальных познаний ни в одной
области, имеет представление обо всех".
Хотя и утверждает Андрей Балабуха, что прототипом Озола был совершенно
конкретный человек (и я должен согласиться с этим, поскольку и сам был с тем
человеком когда-то знаком), однако ж дилетант из "Полустанка(" не перестает
казаться мне автопортретом. Во всем не во всем, но по крайней мере в бурном
его стремлении обо всем иметь собственное мнение.
Впрочем, при всей ненасытно-жадной открытости ко всему для него новому,
есть у Андрея Балабухи сфера постоянного интереса: море. Море и все, что с
ним связано.
У моря выросший, он и сегодня с мальчишеской верностью влюблен — не в
пляжное мелководье Маркизовой Лужи, разумеется, но в тот истинно великий
Мировой Океан, что покрывает две трети нашей планеты.
(На берегу другого залива — Днепровского лимана — размечтались
однажды, встретившись на вышеупомянутом Соцконе-89, два писателя-фантаста --
Андрей Балабуха и Владимир Михайлов: яхту бы приобресть, да не пустяковину
какую. А настоящую. Вроде "Снарка", "Спрея" или любого из "Сен-Мишелей"! И,
отринув всю эту суету бесконечную, отправиться бы в кругосветку, чтобы, не
слишком сибаритствуя, однако и не чересчур уж ро Алену Бомбару живя,
подвигаться неторопливо "по морям, по волнам" и с неторопливой же, как
подобает, самозабвенностью предаваться писательским своим мукам за чистым
листом бумаги. Мне, излишне заматерелому обитателю Мировой Суши, явно
постороннему в том разговоре, понятно было, конечно, что красивая сия мечта
— откровенно несбыточна, что это прекрасно понимают и сомечтатели(
Но не эта ли несбыточность внутренних устремлений и побуждает романтика
— естественно, при наличии необходимых потенций — выплескивать на бумагу
вымечтанный и выношенный заветный мир!
Не случайно именно морю была посвящена первая повесть Андрея Балабухи
— "Майский день", которая впоследствии разрослась и превратилась в роман
"Нептунова арфа".
В этом романе, кстати, можно найти и объяснение влюбленности автора в
необъятную прародину всего сущего на Земле — в словах Орсона Янга: "Просто
я люблю море. Оно — полигон надежды. На море мы уже научились жить так, как
подобает человеку, — с тех пор, как перестали считать океан театром военных
действий и неисчерпаемой кладовой. Где больше всего международных работ,
проектов, организаций? На море. Где, случись с тобой что, на помощь придет
любой? Опять же на море. Здесь мы все просто люди, а потом уже австралийцы,
русские, японцы, американцы( Здесь мы больше всего ощущаем себя
человечеством — то, чему на суше нам еще учиться и учиться. Море — это
модель нашего завтра. Тень грядущего. И потому его нельзя не любить".
Цитата, быть может, и великовата, но, взятая из книги, написанной до
громогласно возвещенной Перестройки, до явления миру и впрямь своевременного
Нового Мышления, она непредвзято свидетельствует: обеспечивая широту
взглядов на человеческий наш мир, фантастика и тогда, до перестройки, была
озабочена всеми жизненно важными проблемами этого мира. И будущее этого мира
проектировала едва ли не смелее и зорче, чем многие сегодняшние
перестройщики(
И еще об одной — как выясняется, весьма ныне ценной — особенности
фантастики.
В эпоху застоя в разряд чудачеств и маложелательных странностей отошло
многое, что в прежние времена таковым не считалось. Благородство,
бескорыстие, доброта, гуманность, верность идеалам, мечтательность и просто
созерцательность( Все это оказалось ненужным обществу, ищущему
комфортабельной и сытой жизни — далеко не для каждого члена социума, как
оказалось, вопреки лозунгам на знаменах(
Закономерной была дегероизация не только идеалов, но и литературы, их
прежде проповедовавшей.
Восторжествовав без особых усилий в унылом сером монолите основного
книжного потока, дегероизация настигла вслед за тем и литературу
приключений. Настигла — и разрушила, ибо прежних ее любимцев, волевых и
деятельных, сильных и по-старомодному благородных (словом, истинных Героев,
без коих — какие же приключения!), заменили такие же рефлектирующие нытики,
деловитые эгоисты, обиженные судьбою "домашние философы". Под напором этих
"новых людей" наша литература не устояла, "забытовела" в массе своей
фантастика — последнее прибежище романтики(
Времена, к счастью, все-таки изменились, и в качестве наипервейшей
сверхзадачи — словно бы вдруг! — вынырнула из прошлого потребность иметь
Человека Воспитанного. А получить-то его — как? Десятилетиями дезавуируя
"заветы предков", как получить теперь работящего, сметливого,
предприимчивого и щедрого душой гражданина?
Кому-то обрести новую (то бишь хорошо забытую старую) нравственность
поможет религия — не потому ли и стало нынче столь гарантировано лояльным
отношение к Богу в нашем исстрадавшемся от бездуховности обществе?
Кому-то — да, религия, а остальным?
А для остальных (точнее бы сказать: вообще для всех — и во все века
эпохи Гутенберга) уникальным учебником духовности была и остается Книга.
Вот и приходится фантастике нашей — как и литературе в целом --
сызнова размышлять о новом (теперь уже — новейшем) герое, по-старому не
обделенном элементарными человеческими добродетелями. К такому герою она
потихоньку и подвигается — поначалу через "боевик", через "космическую
оперу", через "роман-путешествие", через повесть-сказку. Ибо и там, и там, и
там без Героя ну никак не обойтись: без него они — такой же муляж, фикция,
нонсенс, как и безгеройное приключение(
Я с удовольствием восстановил в памяти ранние рассказы Андрея Балабухи.
В свете сказанного выше — мне сегодня вдвойне по душе их романтичность, их
герои. По-прежнему по душе и новеллистическая неожиданность концовок,
прописанность персонажей, тщательность и даже изящество литературной
отделки, выверенная толика ироничности(
Я искренне рад, что они наконец-то сложились в книгу. И еще — что под
Андреевым именем появились наконец и два рассказа, первоначально по
некоторым соображениям публиковавшихся только под глубоком псевдонимом, о
чем было неизвестно даже издательству(
Виталий БУГРОВ
Памяти мамы --
первого слушателя,
читателя,
машинистки и редактора, --
так и не дождавшейся этой книги
ИЗ ЦИКЛА "ЧУДО ЧЕЛОВЕКА"
ПРЕДТЕЧИ
...слишком ранние предтечи слишком медленной весны
Д Мережковский
Центральный комплекс Медицинского исследовательского Института имени де
Голля представлял собой два параллелепипеда в стиле Мис ван дер Роэ, — в
двадцать один и тринадцать этажей, — возвышавшихся над раскинувшимся вокруг
парком словно поставленные на попа кирпичи. Третий горизонтально пересекал
их со второго по четвертый этаж так, что фасад напоминал небрежно написанное
"Н". На крыше далеко вылетавшего в сторону лежащего крыла разместилось кафе,
защищенное от солнечных лучей тентом из поляризующей пленки. Свет здесь был
рассеянный и мягкий, а мощные кондиционеры позволяли свободно дышать даже в
тридцатиградусную жару.
Ч удин наискось пересек кафе и сел за угловой столик спиной к залу.
Сквозь завесу из декоративного винограда просматривалось шоссе
Бержерак(Либурн, по которому иногда проскакивали машины — по большей части,
легковые. До вечернего заседания оставалось около часа, и Чудин не
торопился. Напряжение, владевшее им во время выступления (когда же, наконец,
он научится выступать хладнокровно не только внешне?), спало. Сейчас ему
хотелось выпить кофе с бриошами и посидеть, не думая ни о чем серьезном,
чтобы дать мозгу такой же полный отдых, какой дает телу савасана хатха-йогов
— Простите, месье Чудин... — Сзади стоял человек лет тридцати пяти --
сорока. На к, прицепленной к лацкану светло-серого пиджака карточке
значилось: "Пресса "Сьянс э ви" Гийом Эме".
Чудин тоскливо вздохнул.
— Прошу вас, месье Эме.
Тот улыбнулся, сел, положил на стоп плоскую коробочку диктофона.
— С вами приятно иметь дело мистер Чудин! Сегодня я уже имел
удовольствие слушать ваш доклад, но... Видите ли, "Сьянс э ви" — издание
популярное. Не согласитесь ли вы вкратце пересказать свой доклад так, чтобы
это было понятно не только собравшимся здесь специалистам, но и нашим
подписчикам? Им это, безусловно, будет интересно, — ведь проблемы
геронтологии волнуют каждого, каждому хочется жить, и жить долго... И,
конечно, мы будем крайне признательны, если вы в нескольких словах
охарактеризуете общее состояние геронтологии сегодня.
— С этого я и начну, — сказал Чудин. — Тем более, что на нынешнем
Конгрессе основные течения определились особенно четко.
— Каковы же они, месье Чудин?
— Прежде всего, это классическая геронтология, то есть поиск, описание
и изучение случаев естественного долголетия. Затем, это американская
кибернетическая школа, представление о которой даст доклад доктора Смейерса.
Считая человека морально устаревшей биомашиной, эта школа предлагает
усовершенствовать его, превратив в "киборга" или "сигома". Для этого
человеческий мозг должен быть помешен в тело, состоящее из легко заменяемых
блоков, что открывает широкие перспективы к развитию и
самоусовершенствованию "сигомов", дает возможность оснастить их рецепторами
и эффекторами, человеку не присущими. Заменяя блоки по мере их изнашивания
или устаревания, человек станет практически бессмертным. Впрочем, не
человек. Ибо на смену Homo Sapiens в этом случае придет Cyborg Sapiens,
столь же чуждый нам, как "маленькие зеленые человечки". В-третьих, это
биопротезирование. Последователи этого направления предлагают заменять
изношенные или травмированные органы человеческого тела биологическими
протезами, трансплантируемыми от доноров или же выращиваемыми искусственно.
Процесс может повторяться неограниченно. В основе эта школа близка к
кибернетической, хотя и уступает ей в смелости, так как нс предполагает
усовершенствования человека, остающегося зато тем же Homo Sapiens. Четвертую
школу можно назвать социальной. Ее положения таковы: человек живет в крайне
неблагоприятных уровнях — в загрязненной среде, в постоянном конфликте с
обществом и средой и т.д., и т.п., и пр. Если убрать все эти вредные
влияния, его жизнь удлинится безо всякого вмешательства в биологию до
трехсот по одним и до девятисот лет по другим прогнозам. Все это — конечные
цели, сверхзадачи, к которым пока еще делаются лишь первые шаги, Сегодня
последователи всех школ решают строго локальные задачи, о характере которых
можно судить по выступлениям на Конгрессе. Работа, выполненная нашим
институтом, аналогичного свойства. Мы исходили из того, что процесс старения
объясняется дефектами в производстве клеточного белка. Для борьбы с
дефектными белками мы прибегли к тому же способу, что и природа, то есть к
антителам. Близкую работу несколько лет назад выполнили биохимики
лаборатории Оак-Ридж в Ноксвилле. Они пересаживали костный мозг, орган,
вырабатывающий антитела в организме. Это привело ко значительному удлинению
жизни: вместо средних ста пятидесяти шести недель подопытные мыши жили
двести(двести пять. Мы же синтезировали искомые антитела искусственно.
Останавливаться на технических подробностях в популярном обзоре, думаю, нет
смысла.
— Благодарю вас, месье Чудин! Еще один, последний вопрос: какая из
перечисленных школ соответствует вашим взглядам?
Чудин задумался.
— Мне кажется, истина должна лежать не на каком-то из путей, а на их
перекрестке. Недаром говорят, что мы живем в век синтеза: продуктов питания
и пластических материалов, науки и искусства...
-- От имени наших подписчиков благодарю вас, месье Чудин! — Эме
поднялся, поклонился и перекочевал за другой столик, где о чем-то
беседовали, оживленно жестикулируя, Бенини и Грассо.
Вечернее заседание было не особенно интересным. Профессор Хартмут
докладывал о новом способе связывания свободных радикалов в клеточном белке.
С работой этой Чудин был в основном знаком, — как по опубликованным
материалам, так и по непосредственным наблюдениям: в прошлом году ему
довелось побывать в Эдинбургском Королевском биохимическом институте.
Главное же, Чудин нс считал это направление правильным. Все это: антитела,
связывание свободных радикалов, удаление из организма тяжелой и сверхтяжелой
воды — лишь попытки оттянуть неизбежный финал, exitus letalis. Организм --
полностью автоматизированная фабрика по производству белка. До какого-то
момента она работает исправно, производя брак лишь изредка, случайно, в
совершенно безопасных количествах. И вдруг происходит "диверсия". Фабрика
начинает вырабатывать все больше брака, наконец — только брак. Начинается
эскалация производственных дефектов, катастрофа ошибок. И все, что делают
пока геронтологи, — лишь попытка компенсировать присутствие этого брака в
организме, борьба с последствиями "диверсии", а не с ее первопричиной. В то
время как главное — найти "диверсанта", притаившегося в закоулках
генетического кода, найти и своевременно обезвредить. Но — как?
До чего же это унизительное чувство — томительное бессилие разума!
Вечером его спутники по делегации поехали в Бержерак. Чудин остался: он
уже побывал в этом провинциальном городке, гордящемся, что он — родина
Сирано де Бержерака (хотя родился сей бретер, поэт и мыслитель, увы, в
Париже...), маршала Ла Форса, метафизика Мэн де Бирана и энциклопедиста
Проспера Фужера. Чудин осмотрел все места, связанные с их именами, заглянул
в книжные магазины, побродил по набережным Дордони... Больше ему нечего было
там делать. Вдобавок сегодня его пригласили Лафаржи, а быть приглашенным
французами домой в высшей степени лестно.
Лафаржи были милой и интересной парой. Оба они работали здесь же, в
институте де Голля. Чудин зашел в номер, переоделся и через парк направился
к их коттеджу.
Институт занимал обширную территорию, расположенную на берегу Дордони
километрах в десяти ниже Бержерака. Кроме центрального комплекса здесь были
два больших лабораторных корпуса, виварии и многоквартирный жилой дом для
младшего персонала — профессорский состав жил в коттеджах, разбросанных по
прибрежной части парка.
К себе Чудин вернулся за полночь. Забавно, думал он, выйдя из душа и
растираясь махровым полотенцем, на всех подобных симпозиумах, коллоквиумах и
конгрессах самое интересное — не официальная часть, которую можно
представить себе заранее, не работа семинаров и комиссий, а кулуарные
разговоры, встречи, свободный обмен мнениями. Один этот визит к Лафаржам дал
не меньше, чем два дня заседаний...
Ч удин совсем уже собрался лечь, как вдруг заметил лежавшую на тумбочке
у постели книгу. Мгновение он смотрел на нее, припоминая. Ах, да!
...После вечернего заседания его остановил в коридоре человек
невыразительной, незаметной какой-то наружности, от которого оставались в
памяти лишь темные очки в роговой оправе да алая розетка ордена Почетного
легиона (кстати, почему "почетного"? Точнее было бы перевести это как
"Легион чести"...). Человек взял Чудина под руку, увлек в боковой холл и
усадил на диван.
— Я задержу вас всего на несколько минут, месье Чудин! Позвольте
представиться: Анри Жермен, писатель. Точнее, писатель-фантаст, чем
объясняется мой интерес к науке, побудивший достать гостевой билет на этот
Конгресс. Я слушал сегодня ваш доклад, — это чрезвычайно интересно. Я
всегда стараюсь следить за новыми работами в наиболее интересных областях
науки, к которым, безусловно, принадлежит биология вообще и геронтология в
частности. И мне хочется попросить вас принять в подарок мою последнюю
книгу. Тем более, что в ней затронут ряд вопросов, связанных с... ну,
скажем, геронтологией.
— Спасибо, месье Жермен, — сказал Чудин. Он не слишком увлекался
фантастикой, хотя и не пренебрегал ею, подобно некоторым своим коллегам. --
Прочитаю с удовольствием. Во всяком случае, с интересом, — это я могу
обещать твердо.
Жермен достал из своего портфельчика-атташе книгу в яркой суперобложке,
написал несколько слов на форзаце и с улыбкой протянул Чудину...
Чудин дернул шнурок торшера, улегся поудобнее, взял книгу. Называлась
она довольно претенциозно — особенно для Франции — "Агасфер", хотя по
объему была раза в четыре меньше сочинения Эжена Сю.
...Звали его Анн де Ла Ним. Он родился в 1152 году, ознаменованном
бракосочетанием Алиеноры, последней герцогини Аквитанской, с Генрихом II
Плантагенетом. Сын конюшего графа Тулузского, он легко мог удовлетворить
свою потребность в ощущении жизни: воевал и кутил, предавался любви и
обжорству, — словом, был истинным пантагрюэлистом, хоть и родился тремя
веками раньше основоположника учения. Но постепенно пришло пресыщение. А его
живой провансальский ум требовал пиши.
Он примкнул к катарам, вскоре став одним из "посвященных" этого
вероучения. Когда пала и король французский ополчились на альбигойскую
ересь, он, сменив рубище на доспехи, стал под знамена своего сюзерена,
Раймунда VI, графа Тулузского, забыв, что вера запрещает ему проливать
кровь. Он был ранен в той битве при Мюре, в которой погиб Педро II, король
Арагонский. Был он и в числе последних защитников Монсегюра и тайным ходом
бежал из замка в ночь накануне резни, с шестые другими "посвященными", унося
книги — главное сокровище альбигойцев, известное среди непосвященных как
"чаша Святого Грааля".
Такая трактовка Святого Грааля показалась Чудину любопытной. Чаша с
кровью Христовой — и книги. Впрочем, из книг и пьют — знание. Как из
Божественной Бутылки Рабле...
Судьба щадила Анна де Ла Нима. Не раз ускользал он от верной смерти, не
раз бывал ранен, но — оставался жив. Во время осады Монсегюра ему было уже
под семьдесят, но выглядел он сорокалетним. Сорокалетним он выглядел и
тогда, когда понял вдруг, что живет не просто долго, а непозволительно,
невозможно долго, потому что ему перевалило за двести лет. Пытаясь понять,
почему так, он занялся медициной. И преуспел в этом занятии, прославившись
впоследствии под именем мэтра Амбруаза Парэ. Говорили, будто Парэ владеет
эликсиром бессмертия. Ложь! Он просто был бессмертен. И кончина его в 1590
году была не более чем спектаклем, разыгранным в то изобиловавшее
театральностью время: ясно стало хирургу Амбруазу Парэ, что основная его
работа отнюдь не врачевание, а составление ядов для Медичи и других..
Анн стал осторожен. Он понял, что лучше жить незаметно, меняя имена,
прячась в глуши. Снова объявился он лишь в 1750 году — под именем графа де
Сен-Жермен. Приближенный ко двору, обласканный всесильной маркизой Помпадур,
он быстро сколотил состояние, необходимое для жизни (ибо он привык жить не
отказывая себе ни в чем) и своих исследований, — и вновь удалился в свой
замок, в далекую Голштинию.
Многое и многих повидал он за свою жизнь. Он беседовал с Эразмом и
Мором, Артефиусом и Ньютоном... Как ни старался он жить спокойно, укрывшись
в глуши своего поместья, войны Европы неумолимо вовлекали его в свою
кровавую круговерть, а тяга к познанию нового то кидала его на борт идущих в
Новый Свет каравелл, то гнала в далекое царство пресвитера Иоанна или
империю Великого Могола.
Умирали его друзья. Он жил.
Умирали его враги. Он жил.
Умирали его жены, дети и дети их детей. Он жил.
Жил, постепенно все больше подчиняя себя одной цели ~ стремлению
понять, почему он живет.
Чудин с трудом оторвался от чтения. Было уже больше трех. "Ох, и не
высплюсь же я," — подумал он и прикинул: оставалось чуть меньше половины.
Он закурил, положив книгу на грудь и глядя в потолок.
Безусловно, этот Жермен талантлив. Только настоящий талант способен
создать такую достоверность. Не сочную, красочную, как американский вестерн,
достоверность романов Дюма, а непривычную для фантастики, и потому тем более
впечатляющую достоверность старой черно-белой кинохроники. Часто автор
уходил от веками устоявшихся исторических представлений, но каждый раз его
версия оказывалась убедительной, неправдоподобной порой, но вместе с тем
удивительно реальной, — как сама жизнь.
Чудин снова углубился в чтение.
1970 год. Под именем профессора Леонара Дюбуа Анн де Ла Ним стал
работать в Лионском институте геронтологии. Нет, он не нашел еще разгадки
своего долголетия. Но некоторые мысли у него уже появились.
Бессмертие — что оно такое? Скажем так: неограниченное долголетие.
Человек, наделенный таким бессмертием, может умереть от болезни или
погибнуть в автомобильной катастрофе. Такое бессмертие, в отличие от
бессмертия-неуничтожимости, бессмертия-феникса, философски допустимо. И к
нему человек стремился всегда, отправляясь на поиски острова Бимини, как
Хуан Понсе де Леон, или пытаясь в тиши тайной лаборатории получить спиртовой
раствор философского камня, как бесчисленные поколения адептов Великого
Делания.
Старение — это технология смерти, фокус саморазрушения генетического
кода. Отдельные клетки человеческого тела, помещенные в питательный раствор,
сперва развиваются подобно нормальным одноклеточным, но максимум через 50
делений, за пределом Хайфлика, их колония гибнет, тогда как обычная амеба
может делиться бесконечно. Почему? Потому, что смерть — орудие эволюции,
ибо только смертность индивида дает виду возможность эволюционировать, а
значит выжить. С приходом бессмертия умрут эволюция и прогресс.
Но...
Взяв в руки палку, человек перестал приспосабливаться к окружающей
среде. Он создал вторую природу, ставшую средой его обитания, экологической
нишей, и он изменяет эту среду, оставаясь неизменным сам. Эволюции человека
— за исключением психологической — уже давно нет. И смерть ему не нужна.
Она — рудимент, и как таковой постепенно отомрет. Постепенно — за
промежуток времени, соизмеримый со сроками эволюции.
В принципе человек бессмертен. Но есть в нем аппарат, который по
достижении определенного возраста начинает вводить в процесс клеточного
воспроизводства намеренные ошибки. Можно и нужно найти эту адскую машину,
найти и обезвредить. И сделать это должна геронтология.
Однако, как и всякий аппарат, эта адская машина иногда не срабатывает.
Вот тогда-то к появляются на свет Агасфер и Анн де Ла Ним, Элиас и Аполлоний
Тианский. Будущее отбрасывает свои тени в настоящее — гласит английская
пословица. Эти люди и есть такие "тени будущего", бессмертные предтечи
грядущего бессмертного человечества,
Член-корреспондент Академии Медицинских наук Борис Юрьевич Чудин закрыл
книгу.
Многие из высказанных Жерменом мыслей можно развить на более высоком
научном уровне, гораздо подробнее и точнее. Впрочем, сообразил он, в романах
этого не требуется. Нет, но каков этот самый Жермен!
Чудин вспомнил лицо фантаста: невыразительное неброское, с тонкими, но
блеклыми какими-то чертами — лицо человека неопределенного возраста.
Пожалуй, самое запоминающееся в нем — очки. А если их снять?
Нет, недаром лицо это в первый же момент показалось Чудину безотчетно
знакомым! Когда он мысленно попробовал снять с фантаста очки, он понял это
наверняка.
Они уже встречались однажды. Это было в 1756 году в Париже. Чудин
состоял тогда в русском дипломатическом корпусе, а писателя Анри Жермена
знали как графа де Сен-Жермен.
1970
ТЕМА ДЛЯ ДИССЕРТАЦИИ
ЭКСПОЗИЦИЯ
В семь часов вечера широкие двери Института мозга распахивались, и из
них поодиночке, группами и наконец непрерывным потоком выливались
сотрудники. Минут через десять-пятнадцать поток постепенно иссякал. И в
здании, на территории и прилегающих к ней улицах наступала тишина. Изредка
ее нарушали шаги случайных прохожих или какой-нибудь парочки, пришедшей сюда
целоваться в уверенности, что их никто не потревожит по вечерам все
население Академгородка сосредотачивалось в жилых и культурных центрах
Так было и в этот день. Однако в половине восьмого привычный порядок
нарушился: к дверям Института с разных сторон подошли двое. Первому было лет
тридцать пять. .Лицо его казалось треугольным: очень широкий и высокий лоб,
над которым фонтаном взрывались и опадали в разные стороны длинные прямые
волосы; совершенно плоские выбритые до блеска щеки почти сходились v
миниатюрного подбородка; рот же напротив, был столь велик, что, казалось,
стоит его открыть — и подбородок неминуемо должен отвалиться; только прямой
нос с широко выгнутыми крыльями вносил в это лицо какое-то подобие
пропорциональности. Второму на вид было никак не меньше шестидесяти. Лицо
его чем-то напоминало морду благовоспитанного боксера, почти квадратное, с
крупными чертами и небольшими умными глазами, оно казалось грустным даже
тогда, когда человек улыбался. Вся его фигура была под стать лицу, массивная
и тяжелая. И поэтому подстриженные коротким бобриком волосы никак не
вписывались в общий тон — здесь приличествовала бы львиная грива.
Встретившись, они поздоровались и несколько минут постояли, о чем-то
тихо переговариваясь. Младший короткими жадными затяжками курил сигарету.
Потом резким движением бросил: прочертив в воздухе багровую дугу, она
электросваркой рассыпалась по выложенной путиловской плиткой стене. Старший
осуждающе покачал головой. Затем оба вошли в здание.
В тот момент, когда они оказались в холле, освещенном только неяркой
лампой на столике у вахтера, откуда-то из недр здания вышел третий. Лица его
было не разглядеть, только белый халат светился, как снег лунной ночью.
Подойдя к вахтеру, он негромко сказал:
— Федорыч, пропусти, пожалуйста. Это ко мне.
— Пропуск? — Дежурный с трудом оторвался от газеты.
— Вот.
Вахтер внимательно посмотрел на бумажку, перевел взгляд на лица
посетителей.
— Ладно, — проворчал он, снова углубляясь в "Неделю". — Трудяги...
Человек в белом халате быстро подошел к двоим, ожидавшим в нескольких
шагах от холодно поблескивающего турникета. — Добрый вечер, — сказал он,
пожимая им руки.
Они постояли несколько секунд, потом младший из пришедших не выдержал:
— Ну веди, Вергилий...
Старший усмехнулся:
— В самом деле, Леонид Сергеевич, идемте. Показывайте свое
хозяйство...
Они довольно долго шли по коридорам, два раза поднимались по лестницам
— эскалаторы в это время уже не работали — и наконец остановились перед
дверью с табличкой: "Лаборатория молекулярной энцефалографии".
Леонид Сергеевич пропустил гостей, потом вошел сам и запер дверь на
замок.
— Ну вот, — сказал он негромко, — кажется, все в порядке.
Треугольнолицый внимательно разглядывал обстановку.
— Знаешь, мне начинает казаться, что чем дальше, тем больше все
лаборатории становятся похожими друг на друга. Какая-то сплошная
стандартизация...
— Унификация, — уточнил Леонид.
— Пусть так. В любой лаборатории чуть ли не одно и то же оборудование.
Я в твоем хозяйстве ни бельмеса не смыслю, а приборы те же, что и у меня...
— Кибернетизация всех наук — так, кажется, было написано в какой-то
статье, — подал голос третий. — Слушайте, Леонид Сергеевич, у вас можно
добыть стакан воды?
Он достал из кармана полоску целлофана, в которую, словно пуговицы,
были запрессованы какие-то таблетки, надорвав, вылущил две на ладонь.
— Что это у вас, Дмитрий Константинович? — спросил Леонид.
— Триоксазин. Нервишки пошаливают, -- извиняющимся голосом ответил
тот.
Леонид вышел в соседнюю комнату. Послышалось журчание воды.
— Пожалуйста, — Леонид протянул Дмитрию Константиновичу конический
мерный стакан. Тот положил таблетку на язык и, запрокинув голову, запил.
— Фу, — сказал он, возвращая стакан; на лице у него застыла
страдальческая гримаса. — Ну и гадость!
— Гадость? — удивленно переспросил Леонид. — Это же таблетки. Даже
вкуса почувствовать не успеваешь — проскакивают.
— Галушки сами скачут. А эти штуки и стаканом воды нс запьешь. Или не
привык еще?
— И хорошо, — вставил Николай, — Я лично предпочитаю доказывать свою
любовь к медицине другими способами.
— Да вы садитесь, садитесь, — предложил Леонид Сергеевич. Сам он
отошел к столу у окна и, включив бра, возился там с чем-то.
— Помочь? — предложил Николай.
— Спасибо, Коля. Я сам.
— Раз так — и ладно. В самом деле, Дмитрий Константинович, давайте-ка
сядем.
Дмитрий Константинович сел за стол, по-ученически сложив перед собой
руки; Николай боком примостился на краю стола, похлопал себя по карманам.
— Леня, а курить здесь можно?
— Вообще нельзя, а сегодня можно.
— Тогда изобрази, пожалуйста, что-нибудь такое... Ну, в общем, вроде
пепельницы.
— Сам поищи.
— Ладно, — Николай пересек комнату и стал рыться в шкафу. — Это
можно? — спросил он, показывая чашку Петри.
— Можно.
Николай снова пристроился на столе, закурил.
— Разрешите? --- спросил у него Дмитрий Константинович.
— Пожалуйста! — Николай протянул пачку. — Только... Разве вы курите?
— Вообще нет, а сегодня можно, — усмехнулся тот.
— Все, — Леонид щелкнул выключателем бра. В руках у него было нечто,
больше всего напоминавшее парикмахерский фен, — пластмассовый колпак с
четырьмя регуляторами спереди и выходящим из вершины пучком цветных
проводов.
— Может, посидим немного? — спросил Дмитрий Константинович. — Как
перед дальней дорожкой?
— Долгие проводы — лишние слезы, — резко сказал Николай. — Начинай,
Леня.
Леонид сел в огромное кресло, словно перекочевавшее сюда из кабинета
стоматолога; нажав утопленную в подлокотнике клавишу, развернул его ко
вмонтированному в стену пульту с консольной панелью, надел "фен" и стал
медленными и осторожными движениями подгонять его по голове.
— Коля, — сказал он, — автоблокировка включена. Но на всякий случай.
Вот тут в шкафчике, шприц и ампулы. Посмотри.
— Посмотрел.
— Возьмешь вот эту, с ободком...
— Эту?
— Да. Обращаться со шприцем умеешь?
— Я умею, — сказал Дмитрий Константинович. — Вернее, умел
когда-то...
— Думаю, это не понадобится. Но в крайнем случае придется вам
вспомнить старые навыки.
— Долго это будет?
— Сорок пять минут.
— Долго...
— Начнем, пожалуй! — Леонид откинулся на спинку кресла, прикрыл
глаза.
— Ни пуха ни пера! — сказал Николай. — А я пошел к черту.
Возвращайся джинном!
Он тихонько, на цыпочках подошел к Дмитрию Константиновичу, сел,
положил перед собой сигареты. До сих пор их было трое. Теперь — двое и
один.
ЛЕОНИД
Через пять минут я усну, И проснусь — кем? Самим собой? Всемогущим
джинном? Или просто гармонической личностью с уравновешенным характером и
хорошим пищеварением? Нс знаю. Лучше бы сейчас ни о чем не думать. Не думай!
Не могу. Уж так я устроен. И вообще самое труд-нос — не думать об обезьяне.
Зря я ввязался в это дело. Ввязался? Я же сам все это затеял. Но нужно было
бы еще попробовать... Не могу я больше пробовать — это мой единственный
шанс.
Вот уж нс думал" что я так тщеславен. Тщеславен. И жажду, чтобы мое имя
вошло в анналы. Может быть, завтра войдет...
Еще четыре с половиной минуты. Нет, надо успокоиться. Упорядочить
мысли. Так я, того гляди, и не усну. Может, это мне стоило проглотить
триоксазин? Давай упорядочивать мысли.
Пожалуй, все началось с шефа. Или с Таньки? С шефа и Таньки. Вечером
Танька сказала, что ей надоело со мной, что из меня никогда не выйдет не
только ученого, но и просто мужа. И ушла. Это она умеет — уходить. "Всегда
надо уйти раньше, чем начнет тлеть бумага" — так она сказала и изящно
погасила папиросу. Курила она только папиросы. Когда ребята ездили в Москву,
то привозили ей польские наборы: сигареты она раздавала, а папиросы
оставляла себе. Впрочем, курила она совсем немного.
Тогда я пошел в аспирантское общежитие, и мы с ребятами до утра
расписывали "пульку" и пили черный кофе пол-литровыми пиалами. А утром меня
вызвал шеф.
Я его люблю, нашего шефа И уважаю — до глубины души. Только ему-то
этого не скажешь: он великий. Вообще, по-моему, все ученые разделяются на
три категории — великих теоретиков, гениальных экспериментаторов и вечных
лаборантов. Шеф — великий теоретик. Я вечный лаборант, и это меня не
слишком огорчает. Ведь всегда нужны не только великие, но и такие, как я.
Собиратели фактов. Меня это вполне устраивает. Больше, я люблю это. Когда
остается один на один с делом нудным и противным, когда тебе нужно сделать
тысячу энцефалограмм, изучать и делать выводы из сопоставления которых будут
другие, — вот тогда ты: чувствуешь, что без тебя им не обойтись. И тысяча
повторений одной и той же операции уже не рутина, а работа. Так вот, меня
вызвал шеф.
— Леня, — он у нас демократ, наш шеф. — Леня...
Я уже знал, что за этим последует. Да, конечно, меня держат на ставке
старшего научного сотрудника. У меня же до сих пор нет степени. И ведь я
умный парень, мне ничего не стоит защититься в порядке соискательства. И
языки я знаю, а ведь это как раз камень преткновения у большинства. И тем у
нас хоть отбавляй. Вот, например: "Некоторые аспекты динамической цифровой
модели мозга" — это же замечательно! Чем не "диссертабельная" тема? "И в
самом деле, — подумал я, — почему бы не взяться?"
— Владимир Исаевич. — сказал я, — давайте. "Некоторые аспекты
динамической цифровой модели мозга" — это же замечательно!
Шеф онемел. Он уже столько раз заговаривал со мной об этом, но я всегда
изворачивался, ссылаясь на общественные нагрузки и семейные
обстоятельства...
Наконец шеф обрел дар речи.
— Молодец, Леня! — прочувствованно сказал он. — Только ведь она
нудная, эта модель. Вы представляете, сколько там...
— Представляю, — сказал я. — Очень даже представляю.
Шеф сочувственно посмотрел на меня и кивнул. Я тоже кивнул, чтобы
показать, что оценил его сочувствие.
— Ну что ж, — сказал шеф, — беритесь, Леня, а мы вас поддержим. Всю
остальную работу я с вас снимаю, занимайтесь своей темой. Года вам хватит?
— Хватит, — не сморгнув глазом, соврал я. — Безусловно, хватит.
На этом аудиенция кончилась. И начались сплошные будние праздники.
В качестве моделируемого объекта я решил взять собственный мозг.
Во-первых, всегда под рукой; во-вторых, другого такого идеально среднего
экземпляра нигде не найдешь; и не болел я никогда, и не кретин, и не гений,
сплошное среднее арифметическое.
Так прошло девять месяцев — вполне нормальный срок, чтобы родить
модель. И тогда меня заело: работа сделана, модель построена. А дальше что?
Какая из этого, к ляду, диссертация? Выводы-то хоть какие-нибудь должны
быть! А выводы, как известно, не по моей части.
Конечно, есть шанс защитить и так. Недаром на каждого кандидата
технических, филологических и прочих наук приходится минимум три медицинских
— статистика вещь великая. Но надеяться только на нее?.. Противно.
И тогда я вспомнил про Кольку. Мы с ним учились еще в школе. Потом
вместе поступали на физмат. Он поступил, а я не прошел по конкурсу и подался
на биофак.
Я пришел к Кольке с папкой, в которой могла бы уместиться рукопись
первого тома "Войны и мира" и с бутылкой гамзы. Мы посидели, повспоминали.
Потом я спросил:
— Слушай, можешь ты посчитать на своей технике?
— Что посчитать? — Колька всегда на вопрос отвечает вопросом.
Я объяснил. Мне нужны были хоть какие-нибудь аналогии, закономерности,
алгоритмы.
— А для чего все это нужно? — спросил он.
— Надеюсь, что такое электроэнцефалограмма, ты знаешь? Ну вот. А это
запись электрической активности каждой клетки мозга в течение сорока минут
жизнедеятельности.
— Популярно.
— Как просил.
— Ладно. — сказал Колька. — Оставь. Посмотрим, что из этого можно
сделать.
На этом мое участие кончилось. Собственно, это всегда бывает так, и
иначе, наверное, просто не может: я собрал факты, а выводы должен сделать
кто-то другой. Только на этот раз выводы уж больно сумасшедшие... Что ж,
скоро выяснится, достаточно ли они сумасшедшие, чтобы быть истиной, как
сказал кто-то из великих.
НИКОЛАЙ
Леня пришел ко мне в конце апреля. Надо сказать, ему немного не
повезло: приди он хотя бы месяцем раньше, я взялся бы за это дело сразу, но
в мае надо было заканчивать две темы. и ничем посторонним я заниматься не
мог А потом, когда мы кончили, я попросту забыл. Не то чтобы я был таким уж
необязательным, просто, когда закрутишься вконец, забываешь обо всем. И
вспомнил я о Лене только в июне. Надо отдать ему должное — он ни разу не
напомнил мне о себе, ни разу не поторопил. Такая деликатность даже удивила
меня. Сперва я подумал, что ему все это попросту не так уж нужно; но потом,
когда вспомнил Леньку лучше, — ведь мы с ним не виделись несколько лет, --
сообразил, что для него такое поведение вполне естественно: он отдал все мне
и теперь ждал. Мне бы такой характер... Ждать я совсем не умею. И терпеть не
могу. Леня сразу как-то вырос в моих глазах.
Короче говоря, в нюне я вспомнил о Лениной просьбе. Я возился с
телевизором и неожиданно в развале на столе наткнулся на его папку. Сразу же
раскрыл, посмотрел. И ничего не увидел. Нет, там были графики, формулы --
все на месте. Но никакого физического смысла в них я не уловил В принципе
оно понятно: я ведь в биологии вообще мало смыслю, а в такой
специализированной области и подавно. Но у неведения есть и своя хорошая
сторона — вот она, пресловутая диалектическая двойственность! — свежий
взгляд. Не зная биологии, я мог надеяться увидеть то, чего нормальный биолог
в жизни бы не заметил. Однако могучая эта теория на практике не
подтвердилась. Во всяком случае сразу. Через несколько дней — я в это время
был в отпу...
