Андрей Балабуха. Чудо человека и другие рассказы
страница №7
...Я же не всемогуща, профессор! Это три года. Такчто это не из-за Эрни, нет. Это лишь отчасти для Эрни.
— То есть?
— Впервые я услышала о Крайнджере более трех лет назад. Собственно,
это был такой тихий, ползучий слушок, на который, может быть, и не стоило
обращать внимания. Но какое-то шестое чувство подсказывало мне, что это не
просто россказни. Тогда я и понятия не имела, что все это может как-то
связаться с Эрнестом, с вами, со мной.. Мне и в голову не могло прийти, что
Крайнджер и Хотчич впервые откроются на конкурсе скрипачей. Но ошибки быть
не может, имя Арвида Грейвса значится а списках заведения Хотчича. И теперь
посмотрим, что будет, когда завтра взорвется эта бомба. Они должны будут
сделать какой-то новый шаг. Открыться дальше или закрыться вглухую — не
знаю.
— Постойте, — перебил Кратс. — Что значит "бомба"?
— Это значит — утренний выпуск "Инкуайер".
— Так вы( Вы уже отдали это? — Кратс почувствовал облегчение,
невероятное облегчение, потому что, оказывается, ничего не надо было решать,
все уже решилось само, все уже решено этой отчаянной женщиной, и теперь
нужно лишь ориентироваться в ситуации, а это проще, много проще. — Но(
Тогда зачем же вы пришли с этим ко мне?
Эллен улыбнулась, но в улыбке ее на этот раз не было ни задора, ни
торжества, только какая-то затаенная, непонятная Кратсу грусть.
— Извините, профессор, очевидно я не слишком удачно начала разговор.
Потому, наверное, что на этот раз в дело вмешалось слишком много личного.
Простите.
Я вовсе не собиралась просить у вас совета, что делать со всеми этими
материалами. Это — мое ремесло. И я знаю лишь одну правду: когда в жизнь
приходит что-то новое, будь то добро или зло, или добро пополам со злом, все
равно, никто не имеет права решать за человечество, кроме человечества. Ни
доктор Крайнджер, ни вы, профессор, ни господин президент, ни я( Понимаете?
Есть только один путь — путь гласности. Это и есть мое ремесло. Пусть знает
мир. И пусть мир решает за себя сам. И если даже не всегда он находит лучшее
решение( Что ж, все равно иного пути нет.
— Но зачем же тогда вам я?
— Прежде всего, профессор, затем, чтобы вы рассказали обо всем
Эрнесту(
— Я? Но( А вы?
— Мне придется на некоторое время исчезнуть. Ведь Крайнджер с Хотчичем
— противники нешуточные, а кто стоит за ними, мне пока и вовсе неизвестно.
— Куда же вы денетесь?
— О, не беспокойтесь. Во-первых, не впервой, а во-вторых, друзей у
меня достаточно. Друзей и союзников. А теперь и вы — мой союзник.
— То есть?
— Я для того и рассказала и показала вам все это, профессор, чтобы вы
знали. И, узнав, начали действовать прежде, чем выйдет утренний выпуск.
— Так( — Кратс помолчал. — Значит( А вы знаете, в этой ситуации,
пожалуй, можно добиться признания решения жюри недействительным. В
двенадцатом году Каротти на конкурсе Сибелиуса был снят уже с последнего
тура( Впрочем, вы должны знать об этом — не в связи со скрипичным
искусством, конечно(
— Каротти? Каротти, Каротти( Знакомое имя. Постойте-ка( Сицилийский
путч?
— Ну и память! Да. Идзувара, он был тогда председателем жюри, сказал:
"Музыку можно делать только чистым сердцем и чистыми руками". И Каротти был
исключен из числа претендентов.
— Но здесь другое, профессор. Грейвс(
— Это неважно. Это уже неважно. — Кратс встал и принялся расхаживать
по номеру. — Все равно, Каротти — это прецедент. Грейвс чист, вы правы, но
— кто он? И кто стоит за ним?.. — Кратс посмотрел на часы: половина
четвертого. — Скажите-ка, Эллен, вам приходилось видеть, как дергают за
хвост крокодила? Рискованное, конечно, занятие, но при определенной
сноровке( Сейчас я позвоню Камински, а вы посмотрите, как это выглядит со
стороны.
Он подошел к столу и, опершись на него левой рукой, правой стал
нажимать клавиши телефона. Но еще до того, как ему ответили и на маленьком
круглом экранчике появилось запасное и недовольное лицо председателя жюри,
до слуха Кратса донесся легкий щелчок. Он не сразу понял, что это входная
дверь.
И что в номере он уже один.
IV
Стиснутая скалами река бушевала. Почти черная наверху, она вскипала в
падении, и в облаке водяных брызг висела яркая радуга. А внизу, за яростным
котлом водобоя, поток успокаивался — не сразу, медленно, но успокаивался,
привольно растекаясь меж низких берегов равнинного русла. И хотя свершалось
все это в полной тишине, Арвиду слышался нескончаемый гром водопада,
памятный с прошлогодней поездки на Ниагару. Он лежал, закинув руки за
голову, и в который уже раз за одиннадцать дней, в течение которых этот
номер "Интерконтиненталя" служил ему домом, пытался понять, каким образом
картинка, мертво и плоско намалеванная на абажуре ночника, волшебно
преображается, стоит загореться лампочке. Она оживает, наполняется движением
и жизнью, и иллюзия эта столь полна, что невольно кажется, будто именно этот
низринувшийся с пятидесятиметровой кручи поток переместился в крошечный
аквариум, стоящий на тумбочке под ночником.
Собственно, это был даже не аквариум в полном смысле слова. Вчера,
возвращаясь с утренней прогулки (правда, гулять в этом мегалополисе --
удовольствие сомнительное, но учитель настоятельно советовал ему не
пренебрегать моционом: "Тебе совсем не обязательно торчать целыми днями в
зале и слушать пиликанье всех этих( Из них в лучшем случае двое-трое стоят
внимания. Гуляй, читай что-нибудь легонькое, для вентиляции мозгов, мой
мальчик!", — а к его советам Арвид привык относиться почтительно, в свое
время из духа противоречия пару раз поступив по-своему и честно оценив
плачевный результат), так вот, возвращаясь с прогулки, он случайно забрел в
небольшой зоомагазин. Он с любопытством рассматривал обитателей клеток,
террариумов и аквариумов, пока не наткнулся взглядом на стайку удивительных
рыбок: их вытянутые, грациозные тела отливали солнечным золотом и, казалось,
даже излучали свет. Вопрос, что привезти в подарок Кэтрин, решился сам
собой. Правда, стоили рыбки недешево — за пару ему пришлось выложить
пятьдесят монет. Доставая из-под прилавка пластиковый пакет, вставляя в него
проволочный каркас и заполняя получившийся контейнер водой, продавец
приговаривал:
— А у вас наметанный глаз, молодой человек! Я настоящего знатока за
милю вижу, а тут осечку дал, думал: зашел юноша просто полюбоваться,
полюбопытствовать, а вы сразу углядели, я ведь нарочно этот аквариум в самый
угол загнал, для истинных ценителей приберегал. Ксенон-тетра — она рыбка
хрупкая( Зато радости сколько, подождите, вы еще меня не раз добром
вспомните, ее недаром солнечной рыбкой называют, она и есть солнечная, как
солнечный зайчик, помните, как в детстве солнечных зайчиков ловили, сколько
радости было, так вот теперь опять будет(
Под разговор продавец сачком с длинной ручкой молниеносными движениями
выловил из аквариума пару рыбок, запустил их в контейнер, бросил туда же
мохнатую зеленую веточку какой-то водоросли, ловкими, быстрыми движениями
сунул в горловину пакета какой-то шланг, надел зажим, раздалось короткое
негромкое шипение ("Сейчас кислород им подпустим, и все. А вам далеко везти?
Ух ты, в Санта-Нинью, какая даль, ну да ничего, они тут у вас трое суток
точно выдержат, ручаюсь, безо всякого вреда выдержат("); наконец
словоохотливый продавец длинными щипцами одновременно заварил пакет и
обрезал пластик чуть выше шва. На ощупь контейнер был тугим, словно
волейбольный мяч. Зайдя в отель перед тем, как отправиться в
"Метрополитен-Хаус", Арвид пристроил этот своеобразный аквариум на тумбочке
под ночником, пристроил именно здесь безо всякой задней мысли, но теперь
искренне этому радовался, потому что первое, что увидел, проснувшись, был
именно подарок для Кэтрин. И вспоминал Арвид всю эту процедуру покупки,
вспоминал со всеми мельчайшими подробностями именно потому, что это было
первым шагом, подступом к мыслям о ней. Ведь сегодня — домой. Завтра утром
он уже увидит ослепительно-белый коралловый песок на пляже Санта-Ниньи.
И Кэтрин.
Кэтрин( Почему-то он увидел ее сейчас перед собой не такой, какой она
была полторы недели назад, провожая его сюда, а давней, еще прошлогодней, па
этом самом пляже, с доской для серфинга на плече. Может, просто потому, что
ему трудно было представить себе ее вне моря, реки, бассейна, словом, вне
(он чуть было не подумал — родной для нее) водной стихии? Впрочем, если бы
он и подумал так, это не было бы слишком большим отклонением от истины: ведь
Кэтрин не только любила воду, не только была отличной пловчихой, и
ныряльщицей, способной по четыре минуты не всплывать на поверхность, но и
заканчивала сейчас курс гидробиологии, и ее домом вскоре должны были стать
плавучие лаборатории Южных морей. Это, пожалуй, больше всего удручало
Арвида: ведь ему с его скрипкой нечего было делать там, он-то был человеком
столиц(
Но хватит валяться!
Арвид встал, прислушался к похрапыванию Джерри в соседней комнате.
Невольно он поискал глазами футляр со скрипкой. Вот он, лежит. Да, что ни
говори, не всякому удается в четырнадцать лет обладать инструментом,
застрахованным на полмиллиона, инструментом, к которому приставлен личный
телохранитель( Интересно, мог ли да Сало, великий ломбардец, чьи кости вот
уже четыре столетия тлеют в склепе собора Дуомо Веккио, предугадать, что
сотворенная его руками скрипка переживет своего создателя на века, что будет
она дарить радость людям в далекой стране, открытой славным генуэзским
мореходом всего за несколько десятилетий до его рождения? Арвиду хотелось
думать, что знал: ведь это такое счастье — знать, что даришь людям радость!
Он быстро сполоснулся под душем, выпил стакан апельсинового сока, не
забыв перевести акустику бара на "интим", чтобы тот своим зычным голосом не
разбудил Джерри. И только опуская на вощеную столешницу стакан, вспомнил
вдруг главное: ведь это утро — утро победителя! Он, Арвид Грейвс, --
победитель. Утро победителя — какая все-таки сладость в этих словах( Вот,
значит, почему он проснулся так рано — чтобы не пропустить рассвет этого
утра. Арвид взглянул в окно. За окном была еще ночь, но ночь обреченная,
ночь, притихшая перед неизбежным приходом рассвета. Его еще не было видно,
но что-то подсказывало, что он уже приближается, он уже близко, он вот-вот(
"Как я люблю все это, — подумал Арвид, — как я люблю этот мир, мир, в
котором я живу, как я люблю людей этого мира — Джерри, похрапывающего за
стенкой; Кэтрин, которая уже, наверное, проснулась и бежит сейчас па пляж;
учителя Каротти( Учитель, вы слышите, учитель? Я не подвел вас! И я сделаю
еще очень и очень много, потому что я ваш должник, и я должен отплатить вам
лишь одним — игрой, настоящей игрой. Отплатить вам и всем остальным, кого я
помню и люблю. Аните, которая пела мне колыбельные песни. Анита, я не знаю,
где ты сейчас, но ты была мне как мать, потому что я не знал другой матери,
я никого не знал, ни матери, ни отца, у меня не осталось никого, когда мне
не было и нескольких месяцев, и сперва за всех мне была ты. А потом пришли
другие, пришел в мое сердце доктор Хотчич, пришел учитель Каротти, пришла
Кэтрин, у которой тоже никого больше нет, кроме всех вас — и меня. Ни у
кого из нас там, в интернате, нет родных, мы все остались сиротами в
младенчестве, но у нас есть ваша любовь. И, значит, мы живем в мире, который
по-настоящему добр, если нас окружают добрые люди("
Повинуясь безотчетному порыву, Арвид подошел к столу, погладил рукой
мягкую черную кожу футляра, потом щелкнул замками, открыл, прикрепил мост и,
вскинув скрипку к плечу, радостно ощутил щекой ласковое, прохладное
прикосновение лакированного подбородника. Легким, замедленным движением он
провел смычком по пустым квинтам, чутко вслушиваясь в серебристые звуки
Скрипка спустила строй совсем чуть-чуть, и он несколькими ловкими
движениями, едва касаясь колков, настроил ее. Руки двигались сами, ухо само
ловило оттенки звучания струн, а он словно бы оставался в стороне,
погруженный в смутно зарождающееся ощущение(
Он повернулся и посмотрел на ночник, на бесконечно рушащуюся тяжкую
массу воды и вдруг понял, что там, за водопадом, она только кажется
спокойной. Нет, она лишь отдыхает, эта река, отдыхает — до следующего
броска вниз с красной, трещиноватой гранитной скалы.
И снова все получилось как будто само собой: сам ударил по cтрунaм
смычок, сами забегали по грифу, меняя позиции, пальцы, а он, Арвид, плыл тем
временем по реке, и высокие, скалистые берега все сжимались, стискивая
русло, и без того неистовый бег потока еще ускорялся, ускорялся, и вот уже
масляно закружились вокруг перевернутые вниз смерчи водоворотов, и повисла
впереди радуга, манящая, обещающая тому, кто пройдет под ней, что-то
удивительное, радостное и по-детски ясное, как она сама( И он промчался под
этой радугой, промчатся в падении, которое было полетом, а может быть — в
полете, который оказался падением, и снова кипела вокруг вода, она была как
взмыленная лошадь, у которой бурно вздымаются бока и срываются с губ хлопья
пены, но которая все же пришла первой, которая все-таки победила и которую
теперь конюхи медленно водят по кругу, потому что остановиться — значит
умереть( И вода тоже умеряла свой бег, и берега расступались, и струи
делались все светлее и прозрачнее, и там, в глубине, вокруг скатанных,
гладких камней плясали в них солнечные рыбки, чем-то похожие на ныряющую
Кэтрин(
За окном медленно нарождался день. Небо незаметно светлело на востоке,
а на западе, словно упорствуя и не желая отступать, сгущалась тень, но и
она, эта тень, должна была растаять через те считанные минуты, что
оставались еще до восхода. Начиналось утро победителя.
Победитель стоял посреди гостиничного номера, устремив взгляд на
струящийся по пластиковому абажуру водопад, а навстречу ему бросал
феерические каскады "Дьявольских трелей" Тартини.
И он не слышал, как за спиной его тихонько звякнул приемник пневмопочты
и на лоток упали первые выпуски утренних газет.
1975
ПРОБНЫЙ КАМЕНЬ
I
Где же это было?
Дорис мучительно напрягала память, но мысли не подчинялись ей, упрямо
ускользали, и в сознании мелькали только бессвязные, отрывочные картины. II
лишь одна вспыхивала перед ней чаще других — упорно, навязчиво, неотступно.
Где же это было?
Помнится, в какой-то глуши, куда занесло ее неведомо какими судьбами.
Гастроли? Кажется. Или съемки. Может быть( Маленький городишко. И зоопарк --
тоже маленький, тесный, старинный, с клетками вместо вольеров — обширных,
отгороженных лишь невидимой глазу стеной силового барьера. А в одной из
клеток волк. Не старый еще, матерый волчище с широко развернутой грудью, но
какой-то свалявшейся, потерявшей живой блеск шерстью и безнадежно повисшей
на бессильно надломленной шее головой. Он не сидел, не лежал, не глядел
тоскливо сквозь решетку, нет. Он монотонно, как заводная игрушка по столу,
писал по клетке круги; если долго следить за ним, начинала кружиться голова.
Сейчас сама пишет и пишет круги. Один, два( десять( И так без конца.
Порой ей хочется остановиться, но что-то внутри не дает и гонит, гонит,
гонит( Волчица в клетке.
И пусть нет у этой клетки прутьев — сильно изменилась обстановка в
отделении смертников за последние тридцать лет, с тех пор, как на смену
газовой камере пришел зомбинг. Торжество гуманизма! Камера не камера, а так,
вроде бы просто комната, скромный такой гостиничный номерок, только выйдешь
из него лишь один раз-- и навсегда. Обычная комната, и только под потолком
шевелится опалесцирующее "всевидящее око", стерегущее каждое твое движение,
чтобы не приведи Бог не сотворила ты с собой ничего, чтобы с тобой ничего не
случилось, ибо к казни ты должна прийти здоровой, целой и невредимой. Уж
казалось бы: что-что, а объектив не должен смущать ее, никак не должен, ведь
больше двадцати лет прожито перед объективом, ведь ты же не кто-нибудь, ты
Дорис Пайк, "Мерлин Монро XXI века"( Но это проклятое "всевидящее око" не
объектив, оно — враг, в нем есть что-то одушевленное, что-то бесконечно
подлое и отвратительное. Соглядатай, доносчик, шпион, провожающий тяжелым
леденящим взглядом каждый ее шаг, каждое движение. И невольно хотелось
поторопить время, пусть уж скорее бы, сколько там осталось — три дня?
Четыре? Лучше все что угодно, лучше стать( А кем, собственно? Мало, мало
знала она о зомбинге, никогда это ее не интересовало; так, какие-то расхожие
газетные статейки, разговоры мимоходом( Да и не все ли равно — кем? Дорис
Пайк умрет. Даже если ее тело останется жить. Умрет вместе с памятью своей о
пушистых снегах Сиэтла и волшебных закатах над Вайкики, о глазах Тони (ах,
как сияли они в то утро, первое утро вдвоем!) и заваленной цветами
грим-уборной, об этом волке, писавшем круги по клетке в захудалом зоопарке
какого-то богом забытого городка(
Дорис думала об этом спокойно. Последние три недели ею владела странная
вялость, апатия. Может быть, спасительная для нее: ведь не выдержала, ни за
что не выдержала бы она месяц такого напряжения, что владело ею в суде и
первые дни после — после той проклятой минуты, когда старшина присяжных
трижды, кивая, произносил своим простуженным голосом: "Да. Да. Да"( Жуткая
нелепость, несправедливость, подлость этого мира, осудившего ее ни за что, и
хотелось криком разорвать грудь, чтобы слышно было во всем мире, но кто
отсюда услышит? И кто поможет? Конечно. Все. Навсегда. И смирилась она с
этим "навсегда", хотя не предполагала даже, что сумеет так вот смириться(
Сперва она еще думала о последней в жизни реплике, которую произнесет
седьмого сентября, когда придут за нею( Что-нибудь вроде:
Живите же и, если в силах вы
О счастье думать, наслаждайтесь счастьем(
Последний выход в роли Марии Стюарт( Но потом и эти мысли ушли,
остались лишь безразличие и усталость да вот это бесконечное — до
изнеможения — круговращение по камере. Один круг, два( десять( И сверху --
гнетущий, пристальный взгляд опалесцирующего "всевидящего ока"(
II
Несколько минут Олаф посидел неподвижно, постукивая пальцами по вощеной
столешнице, затем решительно пробежался по телефонной клавиатуре. Честно
говоря, не очень ему хотелось этого, совсем даже не хотелось: кто же любит
расписываться в своей слабости? Ну да никуда, как видно, не денешься(
— Магнус? Да, да( Каюсь. Хочу предложить сделку. Меняю твою голову на
обед. Нет( Завтра? Что ж, если нельзя сегодня( Вот спасибо! Где угодно. По
твоему выбору. Конечно, согласен. — Он взглянул на часы. — Да. Значит, в
половине восьмого. Успею, старина.
Последнее заявление, впрочем, оказалось излишне самоуверенным. Пока он
приводил себя в надлежащий вид, соответствующий обеду в "Тройке" да еще в
обществе Мак-Мануса, пока ловил потом такси (нет чтобы догадаться и вызвать
заранее!), пока они выбирались из пробки перед Дрейтон-Бриджем( Словом, он
опоздал на добрых двадцать минут. Стол в маленьком угловом кабинете на
антресолях был уже сервирован, и, окинув его беглым взглядом, Олаф
почувствовал, как ощутимо тощает его бумажник. И черт с ним!
Мак-Манус поднялся ему навстречу.
— Привет, старина. Я тут уже распорядился, так что( — рукопожатие
как-то естественно превратилось у него в некий приглашающий жест. — Прошу!
Олаф искренне воздавал должное экзотике русской кухни, испортить
которую не могло даже сознание, что платить-то придется ему( И когда на
смену всему этому торжеству желудка пришел самовар с отлично заваренным
душистым чаем, а Мак-Манус, удовлетворенно вздохнув, раскурил сигару, Олаф
заговорил о том, что, собственно, и привело его сюда. То есть, конечно, он
был бы рад встретиться с Магнусом и без всякого делового повода, но
почему-то так никогда не получалось. Однако это обоих вполне устраивало.
— Ну, и какой орешек ты хочешь на этот раз расколоть моим бедным лысым
черепом? — поинтересовался Мак-Манус. — Излагай. И учти, чай способствует
активизации мыслительных процессов(
В глубине души Олаф при всем желании не мог бы с этим согласиться, ибо
ничто на свете не может заменить чашки хорошего кофе, но( В конце концов,
сейчас ему нужны были макманусовы мыслительные процессы, свои он уже,
похоже, исчерпал, а раз так — пусть его!
— Недели три назад, точнее, восьмого августа, ко мне явился клиент --
Лаверкрист. Киносценарист и писатель. Клиент выгодный — он предложил мне
десять тысяч независимо от результата, двадцать пять — если я добьюсь
оправдания, плюс возмещение всех расходов.
— Неплохо, — прокомментировал Мак-Манус, выпуская могучую струю дыма.
— Хотя и не слишком роскошно.
— Все зависит от точки зрения. Но главное — ты знаешь. что за дело он
мне всучил?
— А разве ты не сам взялся?
— Сам, конечно. Просто не показался мне этот парень. Да ладно. Так
вот, дело Дорис Пайк.
— Этой( суперзвезды?
— Именно. Дельце-то с тухлятинкой, сам понимаешь. — Я знаю лишь то,
что было в газетах. И то смотрел не слишком внимательно, честно говоря. А
потому давай-ка ab ovo.
— Хорошо. Пятого июля в одной из квартир Добни-Хауса произошел пожар.
Сигнализация сработала исправно, пожарные прибыли быстро, взломали дверь,
ликвидировали очаг — выгорело всего полкомнаты. И вызвали полицию. Потому
что первым делом наткнулись на полуобгоревший труп хозяйки квартиры, некоей
миссис Фанни Флакс. Несчастная женщина, полупаралитик, почти десять лет
прикованная к креслу-каталке. Она и сидела в этой самой каталке, только
полчерепа было снесено, а рядом валялся пистолет. И не какая-нибудь там
дамская игрушка, а армейский "люгер". Изрядно искореженный — во время
пожара рванули патроны в обойме.
— Что ж, ход довольно стандартный, ничего не скажешь: убийство и
поджог, чтобы замести следы.
— Именно это и сказали ребята из команды инспектора Древерса. Они
установили, что миссис Флакс приобрела эту квартиру десять лет назад, когда
переехала сюда из Сан-Франциско. Жила одна, уединенно, последние семь лет у
нее работала одна и та же приходящая прислуга, некая Элизабет Зайак. В день
убийства ее не было — алиби полное и надежное.
— Не люблю я полных алиби, Олаф(
— Это я проверил сам. Тут чисто. Едва ли не единственной знакомой
миссис Флакс была Дорис Пайк, регулярно посещавшая квартиру в Добни-Хаус.
Мисс Зайак утверждает, что ее голос был даже введен в память мажордома.
— Был?
— Да. Деталь любопытная: все керстограммы в памяти домашнего
компьютера стерты. Намеренно. А ведь это могла сделать только сама хозяйка(
— Насколько я знаю, да.
— Если только не( Но об этом речь впереди, Магнус.
Итак, по порядку. Было выяснено, что пистолет зарегистрирован на имя
мисс Дорис Пайк, разрешение было оформлено в Калифорнии еще четырнадцать лет
назад.
— Армейский "люгер"? Странный выбор, тебе не кажется?
— Дорис Пайк вообще странная личность. Во время съемок она исполняла
все трюки сама — без каскадеров. И стреляла тоже. Отлично стреляла. Это
подтверждают все. Словом, оружие ее, отпечатков на нем, естественно, не
сохранилось. Как-никак, пожар, хоть и небольшой. Зато по всей квартире ее
отпечатков хоть отбавляй. Она сама подтверждает, что в тот день утром
навещала миссис Флакс, но, по ее словам, ушла еще до двух, тогда как смерть,
по мнению криминалистов, наступила не раньше четырех-пяти часов дня. Однако
алиби у Дорис Пайк никакого: была, мол, дома, одна, никто ей не звонил,
никто ее не видел и не слышал.
— Убедительно(
— Более чем. Итак, все образовалось. Древерс в считанные дни раскрыл
преступление и нашел убийцу. Суд( Некоторые моменты остались невыясненными
— мотивы, например; сам знаешь, безмотивное преступление встречается
исключительно редко( Но так или иначе, присяжные вынесли обвинительный
вердикт. Дорис Пайк виновна в преднамеренном убийстве Фанни Флакс и
приговаривается к лишению личности. Приговор должен быть приведен в
исполнение через месяц, то есть седьмого сентября. Лаверкрист явился ко мне
на следующий день после суда. Рекомендовал ему именно меня старый Холлис(
— Стоп, — Мак-Манус прищурился, вспоминая. — Наследство Крейвена?
— Он самый. Но не в том суть. Лаверкрист — старый друг Дорис Пайк. В
какой-то мере — партнер, если можно определить их взаимоотношения таким
образом: пишет сценарии почти для всех фильмов с ее участием. Ну и в другом
отношении — тоже ее партнер, чего и не скрывает. Естественно, знает ее
хорошо. И убежден, что она убить не могла. Причем я ему верю. То есть в
искренность его верю. Человечишка он, конечно, хилый, из тех, знаешь ли, у
кого корни в землю только на дюйм уходят. Но производит впечатление человека
честного и неглупого. Более чем неглупого.
— Так, — сказал Мак-Манус и нацедил себе очередную чашку чая. — Это
была преамбула, как я понимаю. Затем взялся за дело ты. И что же?
— Если бы я мог ответить тебе однозначно, мы не сидели бы сейчас
здесь, Магнус. А Дорис Пайк не сидела бы в камере смертников Сан-Дорварда.
— Ну, тогда давай по порядку. Я слушаю.
И Олаф начал рассказывать по порядку. Это было непросто--чуть ли не в
нескольких словах, в считанные минуты во всяком случае, уложить три недели
работы, и работы не из самых легких. Но в таких делах он поднаторел
давно--недаром за ним прочно установилась репутация одного из наиболее
толковых частных детективов не только штата, но и всего побережья. Он не
пытался даже излагать весь ход расследования в деталях, нет. Магнусу это и
не нужно было. В этом Олаф был профессионалом и чувствовал, что ни одной
осечки не допустил. Магнусова голова нужна ему была лишь для обобщения,
осмысления, поисков выхода из положения, которое самому Олафу казалось --
едва ли не впервые за полтора десятка лет — безысходным. И уж если Магнус,
умница Магнус, не сможет ничего придумать — значит, Дорис Пайк обречена.
Прежде всего, если убийца организовывает пожар, чтобы скрыть следы
преступления, он не оставляет чуть ли не на самом видном месте пистолет,
зарегистрированный на его имя. Нелогично, не так ли? Не рассчитывает же он,
что пистолет сгорит или расплавится? К тому же женщины, как правило, если уж
совершают преступления, то делают это более обдуманно и утонченно, чем
мужчины(
Во-вторых, эта странная история с керстограммами — спектрографическими
записями голосов, — заложенными в память мажордома. Ни Дорис Пайк, ни кто
бы то ни было другой не мог этого сделать, ибо только хозяин волен ввести
керстограмму в память или вычеркнуть ее. Всем остальным, с чьими голосами он
знаком, мажордом повинуется, но лишь как гостям, не имеющим права
распоряжаться списком.
В-третьих, пальцы. По всей квартире полно отпечатков — старых и новых,
принадлежащих мисс Дорис Пайк. Ее пальчики — всюду. И ни одного отпечатка
пальцев самой хозяйки. Нигде.
Наконец, еще одно. В квартире царил культ Дорис Пайк. Афиши. Кристаллы
записей. Кассеты фильмов( И — ни одной фотографии хозяйки дома. Никакого
семейного альбома. Ничего.
— Как тебе все это нравится, Магнус? — Олаф залпом выглотал чашку
чаю, поморщился. — Слушай, а кофе здесь подают?
— Почему же нет? Сейчас( — Мак-Манус нажал кнопку вызова. --
Заведение, конечно, несовременное, никакой тебе автоматики, всех этих
кибербаров и официантов на колесах, все по старинке, но кухня, согласись,
отменная и кофе тоже(
Через несколько минут Олаф от души согласился с такой оценкой. Пожалуй,
стоит сюда заглядывать почаще-- если счет оплатит клиент, естественно(
Кстати, а не оплатит ли сегодняшний счет милейший мистер Лаверкрист? А что,
пожалуй, это идея. Обед с доктором Магнусом Мак-Манусом,
экспертом-психологом( Или что-нибудь в этом роде. Пустячок, но приятно!
Воспользовавшись паузой, в продолжение которой Олаф с видимым
наслаждением потягивал кофе, Магнус, до сих пор слушавший не перебивая,
позволил себе поинтересоваться:
— А что, кстати, связывало этих двух женщин? Нелюдимая
полупарализованная Фанни Флакс — и звезда, кумир Дорис Пайк. Странная пара,
Олаф, верно?
— Да нет, не такая уж странная, — отозвался Олаф, отставляя чашку. --
Об этом и на суде говорилось, и я сам проверял. Видишь ли, лет десять тому
назад Дорис Пайк получила тяжелую травму позвоночника — я говорил уже, она
не признавала дублеров-каскадеров( Лечилась. Долго. И вроде бы успешно. Но
потом оказалось, что вследствие травмы начала развиваться опухоль в районе
четвертого-пятого поясничных позвонков. Операция — и в результате паралич
обеих ног. И — по мнению врачей — необратимый. А это значит — всю
оставшуюся жизнь провести в кресле-каталке..
— Как Фанни Флакс? Любопытно!
— Именно так. И вот здесь впервые появляется на сцене некая лечебница
в Санта-Нинье.
— Где?
— В Санта-Нинье. А что?
— Да нет, ничего( А как она называется?
— Больница? Госпиталь Добрых Самаритян. Частная клиника. Небольшая.
Сказать, что дорогая, — ничего не сказать. Однако( Словом, Дорис Пайк могла
себе это позволить. И через полгода она снова на ногах. Там она и
познакомилась с Фанни Флакс. Две женщины, почти сверстницы, поступившие в
клинику с одинаковым диагнозом. Только в случае Фанни Флакс медицина
оказалась бессильной. Обе одновременно покинули клинику, и с тех пор Дорис
Пайк все время опекала миссис Флакс. Не то подруга, не то добрая
самаритянка(
— Ясно.
— Хотел бы я сказать то же самое.. Потому что неясного здесь гораздо
больше, чем может показаться Видишь ли, меня очень сильно смущало полное
отсутствие хоть каких-нибудь следов личности хозяйки в квартире Фанни Флакс.
И я связался с Федеральным Демографическим Центром. Так вот — Фанни Флакс,
уроженки Сиэтла, девяносто пятого года рождения, по их сведениям, никогда не
существовало(
— Что? — Мак-Манус подался вперед, а в глазах его мелькнуло то
выражение, которого и добивался Олаф. Если до сих пор он слушал скорее из
любезности, из дружеского расположения, то есть в любом случае ради Олафа,
то с этой секунды начал слушать для себя.
— Именно. Единственная Фанни Флакс родилась в Сиэтле в пятьдесят
первом. И к тому же приходится родной бабкой Дорис Пайк. По матери. А теперь
вопрос: кто же был убит пятого июля в Добни-Хаусе? Фанни Флакс, погребенная
в Сан-Франциско в девяносто пятом, на могиле которой я побывал? Или некая
неизвестная особа, жившая под ее именем?
— Если ты хотел удивить меня(
— (то я это еще сделаю. Потому что главное впереди.
III
Недели две спустя после первого визита Лаверкрист занес Олафу письмо,
хотя это скорее была коротенькая записка, напечатанная на машинке. Некто
предлагал мистеру Лаверкристу, принимающему столь деятельное участие в
судьбе Дорис Пайк, доказательство ее невиновности. Предлагал отнюдь не
безвозмездно, естественно. И вообще, попахивало от этой бумажки чем-то
нехорошим — то ли мошенничеством, то ли шантажом(
Как чаще всего случается, на деле все оказалось проще — ни шантажа, ни
мошенничества. Маленькому, сломанному и за ненадобностью выброшенному за
борт человеку погрезился шанс уцепиться за бревно, обломок, соломинку, черт
знает что, словом, — но ухватиться, удержаться, выплыть. Но в то же время
за горячечными, насквозь пропитанными ненавистью словами этого человека
вставало нечто мрачное, грозное и непонятное — оно-то и вынудило Олафа
обратиться к Мак-Манусу за помощью, ибо сам Олаф ощутил вдруг мучительное
бессилие паралитика, глядящего на утопающего.
Незнакомец просил Лаверкриста прийти в маленькое кафе на пляже
Саут-Сендз-Бей — уголке, даже во время уик-энда не слишком людном, и только
знание некой фамильной тайны, очевидно, позволяло хозяевам заведения не
прогореть окончательно. Тоже мне, горе-конспиратор, подумал Олаф, улыбаясь
про себя, нужно начитаться самых дрянных детективов, чтобы выбрать такое
место, где можно рассовать добрый десяток агентов, которые запишут любой
разговор, заснимут любую передачу из рук в руки, задержат кого угодно( Можно
подумать, уединенность — синоним безопасности!
Вместо Лаверкриста на свидание отправился Олаф. За стойкой бара томился
хозяин, запыленный, как и бутылки за его спиной; за столиком в углу
подремывал над полупустым стаканом пива один из завсегдатаев — судя по
всему, рыбак из поселка, у которого в очередной раз сдох дизель на боте, и
теперь, потягивая пиво, он оплакивал убытки.
Олаф явился раньше назначенного времени — не намеренно, а просто
потому, что не слишком точно рассчитал. Деваться было некуда, и он успел
выпить пару бокалов пива, пока наконец не возник на пороге человек, больше
всего напоминавший карикатурного ирландца — этакий Пэдди-пенсионер,
настолько ирландский, что просто-напросто не мог оказаться ирландцем. Олаф
не был уверен, что дожидается именно его, но на всякий случай демонстративно
извлек из кармана номер "Аргуса" с фотографией Дорис Пайк на скамье
подсудимых — опознавательный знак, предложенный автором письма. Ирландец
направился прямо к нему.
— Мистер Лаверкрист?
Вот тебе раз! Он даже не знает в лицо того, кому пишет! Ну и болван!
— Нет, — коротко ответил Олаф и представился.
— Разговора не будет,--заявил ирландец и совсем было уже собрался
повернуться и уйти, но Олаф удержал его.
— Не советую вам уходить, мистер(
— Пэдди О(Мур.
Он ко всему еще и Пэдди! С ума сойти можно(
— (мистер О(Мур. Я представляю здесь мистера Лаверкриста и ни в коей
мере не представляю полицию. — Олаф вытащил из кармана и показал О(Муру
запаянную в пластик ксерокопию лицензии. — Как видите, я частный детектив,
а значит все, что будет сказано, останется между нами. И если вы
действительно можете(
— Могу, — коротко кивнул О(Мур. — Еще как могу. Но — пойдемте, — и
он увлек Олафа от стойки на открытую террасу перед кафе.
Все, что делал О(Мур, отличалось какой-то чудовищной поспешностью. Он
не шел, а почти бежал, мелко семеня ногами; не ел, а пожирал — так, что
Олафу все время хотелось то ли отвернуться, то ли успокоить его, пообещав
вторую, третью, четвертую и любую по счету порцию; пил — залпом, забрасывая
в себя виски, как таблетку аспирина; и все время говорил, говорил, говорил
— Олафу практически не приходилось задавать вопросов.
Его смущало одно: а не придумано ли все это для того лишь, чтоб
выманить завтрак? Впрочем, вряд ли человечишка этот при всей своей
конченности играет настолько мелко. И — главное — то, что рассказывает он,
слишком фантастично, чтобы не содержать правды. Хоть частицы правды. Вопрос
лишь — какова эта частица? Ибо если правдиво все — то ситуация хуже, много
сложнее и хуже, чем можно было себе представить(
Но, признаться, Олафу все же с трудом верилось, что может на самом деле
существовать подобное. Мафия — да, это дело знакомое и понятное; подпольные
синдикаты — что ж, никого ими в наши дни не удивишь, уже второй век стали
они чем-то до обыденности привычным; наконец, всяческие секретные и
полусекретные государственные проекты, где творится черт знает что, и носа
туда лучше не совать, как говорится, во избежание( Но здесь все было иначе.
Самые обычные учреждения — открытые, благонамеренные, гуманные. Цепочка,
скорее даже сеть, многие узлы которой оставались неведомыми не только Олафу,
но и О(Муру, хотя тот и имел ко всему этому самое непосредственное
отношение. Да что там — мелок он был, этот несчастный ирландец, крохотный
винтик гигантской машины, не способный осознать подлинные ее масштабы и
цели. Он знал понаслышке, что где-то на севере, в Висконсине, есть Центр
экспериментальной медицины и в числе прочих ведутся там разработки, как-то
связанные с происходящим здесь, в Госпитале Добрых Самаритян, где он
заведует архивом. Слышал от кого-то, будто тут же, в Санта-Нинье, есть еще
одно заведение, Интернат имени Флоренс Найтингейл, — другой узелок
невидимой сети, раскинувшейся над страной. Поговаривали, что в интернате
воспитывались "рожденные в колбе" — дети без родителей, появившиеся на свет
в результате селекции генетического материала, хранящегося в омываемых
жидким гелием гипотермических камерах генотеки, упрятанной где-то в Голубых
горах (вот и еще один узелок!). Селекция, генокомбинаторика — и на свет
появляются существа с запрограммированными способностями, овеществление
мечты евгенистов трех веков( А рядом с ними растут клоны — из единой
родительской клетки выращенные копии исходного организма. Это ближе,
понятнее, человечнее, наконец. В самом деле: вы бездетны, холосты или
бесплодны — неважно, но хотите иметь наследника, и не просто наследника,
такого можно взять хоть из сиротского дома, а свою кровь, свое полное
подобие. Пожалуйста! Оно вырастет, подобие это, из единственной вашей
клетки, вырастет где-то там, в Висконсине, где находится загадочный комплекс
"Биоклон", затем ребенок попадет в Интернат имени Флоренс Найтингейл, потом
вы его усыновите( Все законно, хотя и дорого, чертовски дорого, но ведь не
каждому это и предлагают, а тем лишь, кто в состояния платить( И, наконец,
главное. То, что видел О(Мур своими глазами, что происходило перед ним — на
бумаге, правда, на магнитной ленте, в кассетах кри-сталлопамяти, потому что
перед ним, скрытым в недрах архива, никогда не являлись живые люди, а лишь
информационные склепки их судеб. Это последнее — репликаты. С ними-то и
связана трагедия Дорис Пайк.
Да полно, трагедия ли? Трагедией это стало потом, позже, много позже. И
вообще, дорого дал бы О(Мур, чтобы поменяться местами с Дорис Пайк. Не
сейчас, конечно, когда сидит она в камере смертников тюрьмы Сан-Дорвард, а
тогда, когда впервые приехала она в Санта-Нинью, в Госпиталь Добрых
Самаритян.
О начале тернистого пути, приведшего Дорис Пайк в Санта-Нинью, Олаф
знал: травма, лечение, казавшееся сперва успешным, потом — неожиданно --
опухоль где-то возле четвертого-пятого поясничных позвонков, операция, опять
же вроде бы успешная, а в итоге — полный паралич обеих ног. Бесконечные
клиники, консультации светил медицинского мира( Наконец приговор:
"необратимо", И за всеми этими перипетиями ее судьбы зорко следил некто,
такой же вот маленький винтик гигантской машины, и сейчас совершенно
неважно, как именно звали его — Пэдди О(Мур, Джон Браун или Эбенезер Смит.
Важно, что потерявшая всякую надежду женщина получила вдруг приглашение
приехать в Санта-Нинью: "Мы ничего не можем обещать и тем более
гарантировать, мисс Пайк, но последние наши исследования в этой области
позволяют надеяться(" Конечно же, она поехала. И пошли недели
обследования--уже которого по счету в ее мытарствах. А потом была беседа с
главным врачом Конвеем Мак-Интайром. И хотя никто кроме них двоих не
присутствовал при этом разговоре, представить себе, о чем шла речь, не
слишком трудно.
Увы, для мисс Пайк ничего утешительного обследование не принесло. Ее
случай — один из тех, когда медицина. даже сегодняшняя, очень многое
умеющая, оказывается бессильной. Но( Какое еще может быть "но"? Видите ли,
там, где медицина вынуждена развести руками, выступает на сцену иная наука.
Какая? Не столь уж важно, это слишком специальная терминология, которая вряд
ли сможет сказать что-либо мисс Пайк. Одна из специальных — сугубо
специальных — биологических дисциплин. Важно иное — она может оказать мисс
Пайк помощь. Реальную. Исцеление? Нет, увы. Но зато мисс Пайк может обрести
свою абсолютно точную копию, свое второе я, свой, как это у нас здесь
называется, репликат. Мы вырастим его всего за несколько месяцев, точнее--за
десять-двенадцать недель. В мир войдет вторая Дорис Пайк, обладающая всей
памятью первой на тот день, когда с нее будут сняты нужные данные. Они,
собственно, уже сняты — в процессе обследования. Репликат сможет
осуществить все творческие замыслы мисс Пайк. Да, конечно, самой мисс Пайк
придется уйти в тень. Сменить имя. Потому что ее репликат будет помнить
только, что в нашей клинике ей помогли. Вылечили, Иначе ничем не избавить ее
— репликат — от комплекса неполноценности. Но ведь для мисс Пайк это все
равно будет ее второе "я", это будет как бы она сама. И все, чего добьется
репликат, будет успехом самой мисс Пайк( К сожалению, это единственное, что
мы в состоянии предложить. Может быть, когда-нибудь( А пока — увы( Имей
болезнь мисс Пайк другой характер — можно было бы, вырастив такой же
репликат, но попроще, лишенный личности, памяти, использовать его как
донорский материал для пересадки любого органа. Однако трансплантацией мисс
Пайк не помочь. Да, конечно, такое предложение надо обдумать. И все же --
это еще одна жизнь, пусть мисс Пайк взглянет с такой точки зрения. Разве не
заманчиво — прожить две жизни одновременно? О, конечно же, мы не такие уж
добрые самаритяне. Но мы считаемся и с реальными возможностями клиента.
Обычно это делается так( Как, неужели мисс Пайк могла подумать, что ей
отведена роль подопытного кролика? Репликатов уже немало. О нет, кто они --
врачебная тайна. Так вот, обычно с клиентом подписывается контракт. Если он
не может позволить себе заплатить всю сумму сразу. Скажем, на десять лет.
Или больше — в зависимости от того процента, который Дорис Пайк обязуется
отчислять в адрес клиники со всех своих заработков. Предположим, это будет
пятьдесят процентов. Отнюдь не грабеж, что вы! Двадцать пять процентов идет
в погашение долга за репликацию, а остальные клиника переводит на имя(
словом, то имя, которое выбирает себе клиент. Конечно, двадцать пять
процентов — это не все сто, однако( Ведь репликату нужно жить, и жить
достойно своего имени. Хороша будет кинозвезда, живущая более чем скромно(
Таким образом, заранее устраняются и любые финансовые недоразумения между
клиентом и реплика-том. Мудро, не правда ли?..
И вот проходят недели, и в один из дней в палату Дорис Пайк привозят
женщину( Нет, теперь уже иначе. В палату Фанни Флакс (с выбором псевдонима
нередко бывает так: первым делом приходит в голову не самое удачное, скажем,
имя собственной бабки, но потом уже не переделаешь() привозят новую
пациентку. Мисс Дорис Пайк. С ней была похожая история, но, в отличие от
Фанни Флакс, ей смогли помочь. Две женщины, имеющие много общего в
характерах, вкусах, взглядах, быстро сходятся(
— Да, — сказал Олаф, — ваш рассказ чрезвычайно интересен, мистер
О(Мур. И предположим даже, что я вам поверил. Но чем это поможет Дорис Пайк?
Той Дорис Пайк, что дожидается сейчас зомбинга в Сан-Дорварде?
— Святой Брандан! Так я же о том и говорю, мистер Вестман, я же о том
и толкую битый час! Ведь психика репликата откорректирована. Чуть-чуть, но
откорректирована. Чтобы репликат не смог взбунтоваться против своего(
первоисточника. И потому Дорис Пайк не могла убить Фанни Флакс. Просто не
могла физически — как вы не можете сейчас взять и взлететь под потолок.
— И вы можете доказать это?
— А то как же? Но не думайте, будто я таскаю доказательства с собой.
Они спрятаны в надежном месте. Если мы с вами сговоримся(
— И вы не боитесь, что ваши( добрые самаритяне не погладят вас по
головке за такую болтливость?
— А мне уже все равно. Я ушел из клиники. Сбежал. Гореть им вовек в
гиене огненной! Я отдал им тридцать лет, тридцать лет за гроши. И отдал
охотно, добровольно( Потому что перед нами--мелочью--вешали ослиную
морковку. Если с вами что-то случится, фирма лечит бесплатно. Любая
трансплантация, любой репликат( Мой дед умер от рака. Мой отец умер от рака.
Теперь пришел мой черед. И что же? Меня надули. Будь они прокляты, как они
меня надули! Ну и я их надул. Я сбежал. И ваши деньги нужны мне для того,
чтобы( Нет, не лечиться, конечно, это бессмысленно, я знаю. Но
по-человечески прожить оставшееся. Полгода, год — от силы. Но — как хочу,
мистер Вестман, И плевать мне на них! Я сумею удрать туда, где они меня не
найдут. И прожить спокойно. Есть и пить — что хочу. Спать где хочу и с кем
хочу.
— Хорошо, — кивнул Олаф. — Это ваши проблемы, мистер О(Мур. Но я
должен видеть доказательства. Своими глазами. Чтобы убедиться, насколько
весомы они для суда. И если они окажутся таковы — что ж, мой клиент
заплатит вам. Это я гарантирую.
— Прекрасно. Тогда — завтра. Только не здесь. Скажем( В верхнем баре
"Амбассадора". В три.
IV
— Где же документы? — требовательно спросил, подаваясь вперед,
Мак-Манус. — Показывай!
— Рад бы( — развел руками Олаф. — Вечером того же дня Пэдди О(Мур
выбросился из окна своего номера в "Амбассадоре". Одиннадцатый этаж(
— Добрые самаритяне?
— Трудно сказать. Может быть. Он сильно недооценивал их, это ясно.
Такая организация, существуй она на самом деле, должна быть если не
всеведущей и вездесущей, то около того. Но, возможно, он просто решил выйти
из игры. Без посторонней помощи. В его состоянии(
— Ты пробовал докопаться?
— Пытался. Но я не в ладах с тамошней полицией. У лейтенанта Файруэлла
шерсть встает дыбом при одном моем имени.
— И ты сдался?
— Отступил, скажем там. У меня ведь нет гарантий, что вся история --
не плод больного воображения О(Мура( И решил посоветоваться с тобой.
Олаф не первый раз прибегал к помощи могучего компьютера, скрытого под
черепной коробкой Мак-Мануса. Со стороны, возможно, такой альянс и мог
показаться странным — частный детектив и профессор-антрополог. Но Мак-Манус
не был заурядным ученым. И не только в том смысле, что как ученый он был
незауряден, — это само собой. Но к тому же он обладал феноменальной
памятью, острым мышлением и искренним интересом к любым загадкам — будь то
поиски снежного человека или раскрытие какой-нибудь криминальной истории, на
которой многие уже сломали себе зубы. Более того, Олаф был одним из
немногих, кто знал, что за псевдонимом Эллери Стаут, которым был подписан не
один десяток нашумевших детективов, скрывался на самом деле Магнус
Мак-Манус. Он был вхож в самые неожиданные круги, обладал самыми
непредсказуемыми связями, и потому их союз с Олафом Вестманом, постепенно
превратившийся в дружбу, был вполне естественным и органичным. В наиболее
сложных случаях, когда Олаф готов был уже спасовать, он превращался просто в
руки, управлял которыми мозг Мак-Мануса. И при этом в Олафе не возникало
даже тени зависти, такое положение не порождало у него даже намека на
комплекс неполноценности, потому что( Нет, не мог он рационально объяснить,
почему. Потому, что это был Магнус. И все тут.
— Плохо, — помолчав, констатировал Магнус.
— Сам знаю.
— Очень плохо, — медленно повторил Мак-Манус. — Видишь ли, Олаф,
похоже, что все рассказанное тебе О(Муром — правда.
— Правда?
— Я не случайно переспросил, когда ты впервые упомянул о Санта-Нинье.
Не впервые всплывает это райское местечко( И Интернат имени Флоренс
Найтингейл тоже упоминался( Было года три-четыре назад такое( Тебе ничего не
говорят фамилии Крайнджер и Хотчич?
Олаф добросовестно порылся в памяти.
— Нет.
— Была статья Эллен Хилл в "Инкуайер". Об этих двоих и об этом самом
интернате. Сенсация! Но( Все как-то тихо и незаметно увяло. Опытной рукой
было сделано, чисто, аккуратно. Так что, друг мой, ты вышел на чужие следы.
И горячие. Будь у нас документы О(Мура( Да и то не уверен.
— Так что же, лапки задрать?
— Зачем? Ты знаешь теперь, что Дорис Пайк не могла убить. И хотя на
сегодня это недоказуемо — это уже немало. Остается найти подлинного убийцу.
Ведь твое дело — защита Дорис Пайк, не так ли?
— Так. Но где искать, Магнус? Я переворошил все. Никакого третьего,
неизвестного, в этом деле нет.
— Нет( — протянул Магнус. — Нет( Ну и правильно, что нет.
— То есть?
— Господи, Олаф, но сколько же можно бродить с завязанными глазами?
Сними ты повязку, черт возьми!
Приложил-таки его Магнус. И, возможно, за дело. Но — легче-то не
стало!
— Я бы и рад, Магнус, но как?
— Если А не может быть убийцей В, а С не существует в природе, то
логично предположить(
"Где были мои глаза",--подумал Олаф(
— Ты хочешь сказать?..
— Да.
— Фанни Флакс? Но зачем, почему?
— Это как раз просто. Даже слишком просто. Но только сейчас нам нужны
не психологические изыски. Нам нужны доказательства. Согласен?
— Еще бы.
— А вот с этим дело у нас обстоит худо. Из рук вон худо. Не задевая
наших добрых самаритян, доказать существование двойника Дорис Пайк
невозможно. А ведь только наличие двойника объясняет все. Пожар нужен был не
для того, чтобы замести следы преступления. Ведь его трактовали именно так.
И я сначала думал о том же. И еще о том, что преступнику не повезло --
пожарные приехали слишком быстро, труп не успел сгореть. Но ведь этого и не
требовалось! Преступнику удалось все, чего он добивался: труп стал
неузнаваемым, никто не нашел бы сходства в чертах Фанни Флакс и Дорис Пайк.
А обгоревшие пальцы не давали возможности установить идентичность
отпечатков. И керстограммы в мажордоме были уничтожены как свидетельство
полной идентичности их голосов. Так что, положа руку на сердце, я не
представляю себе, как пробить стену улик, воздвигнутую Фанни Флакс. Если
только нам не поможет чудо(
— Ну, с чудесами в наш век небогато( Если не говорить о чудесах науки.
— Чудеса науки? — Магнус задумался. — Постой-ка( Черт возьми!
Слушай, Олаф, что важнее: буква или дух?
— Не понимаю
— Хорошо, сформулируем иначе: торжество справедливости или способ,
которым она
