Салман Рушди. Прощальный вздох мавра
страница №4
...ногих лет, вопреки обычаю, она, женщина, исполняла там почетнуюдолжность смотрительницы. Таблички хранились в ящике под алтарем, и время от
времени она их доставала и полировала с превеликим тщанием, покрывая слоем
собственного пота.
- Мало того, что христовка, так тебе из них самую такую-растакую надо
было выбрать, - бормотала Флори. Но взор ее все еще блуждал в далеком
прошлом, перед ним возникали еврейские насаждения ореха кешью, арековой
пальмы и хлебного дерева, древние колышущиеся поля еврейского рапса, сбор
еврейского кардамона - ведь разве не это было основой процветания общины?
- Теперь эти поздние пташки захватывают наш бизнес, -бубнила она. -
Невесть как гордятся из-за того, что они чьи-то там выблядки.
Фитц-Васко-да-Гама**! По мне, так ничуть не лучше, чем шайка мавров.
Если бы Авраам не был так охвачен любовью, если бы удар грома не был
таким внезапным, он, по всей вероятности, придержал бы язык из сыновнего
почтения, зная к тому же, что Флори с ее предрассудками ему не переспорить.
- Я слишком по-нынешнему тебя воспитала, - продолжала она. - Христиане
да мавры, подумать только. Пришли, значит, по твою душу.
Но Авраам был влюблен и поэтому не стал терпеть нападок на свою
любимую.
- Во-первых, если по справедливости, то и ты такая же поздняя пташка, -
имея в виду, что задолго до "белых евреев" в Индии появились "черные",
бежавшие из Иерусалима от полчищ Навуходоносора в 587 году до нашей эры, и
даже если не принимать их в расчет, поскольку они давным-давно смешались с
местным населением и исчезли, были еще, например, евреи, которые пришли из
Вавилона и Персии в 490-518 годах нашей эры, и много столетий протекло с тех
пор, как евреи стали селиться сначала в Крангануре, а затем и в Кочине
(общеизвестно, что некий Иосиф Азаар с семьей перебрался туда в 1344 году),
а потом они стали приезжать из Испании после изгнания в 1492 году, и в числе
первых - предки Соломона Кастиля...
Услыхав это имя, Флори Зогойби вскрикнула; вскрикнула и мотнула
головой.
- Соломон, Соломон, Кастиль, Кастиль, - с детским злорадством принялся
ее дразнить тридцатишестилетний сын. -От которого произошел, по крайней
мере, один инфант Кастильский. Что, будем родословную вспоминать? Начиная с
сеньора Леона Кастиля, оружейника из Толедо, потерявшего голову из-за некой
испанской аристократки со слоном и башней на гербе,*** и кончая моим папашей
Соломоном, который тоже, конечно, был ненормальный, но самое главное то, что
Кастили приехали в Кочин на двадцать два года раньше, чем Зогойби, quod erat
demonstrandum****... А во-вторых, евреям с арабскими фамилиями и семейными
тайнами надо бы поосторожней со словом "мавр".
На сумрачной еврейской улочке, куда выходит синагога в Маттанчери,
стали появляться, чтобы с важным видом понаблюдать за ссорой, пожилые
мужчины с закатанными брюками и женщины с пучками седеющих волос. Над
рассерженной матерью и не дающим себя в обиду сыном стали распахиваться
голубые ставни, и в окнах возникли головы. Рядом на еврейском кладбище камни
с надписями на древнем языке реяли в сумерках, как приспущенные флаги. В
вечернем воздухе висели запахи рыбы и специй. Флори Зогойби, услышав о
тайнах, которых она никогда никому не открывала, стала заикаться и
дергаться.
- Проклятье всем маврам! - заголосила она, когда немного пришла в себя.
- Кто разрушил кранганурскую синагогу? Мавры, кто же еще. Местные Отелло,
нашего кустарного производства. Чума на них с их домами и женами!
В 1524 году, через десять лет после приезда Зогойби из Испании, в этих
краях произошла мусульмано-еврейская война. Дела, разумеется, весьма давние,
и Флори вспомнила о них только для того, чтобы увести разговор от семейных
секретов. Но проклятье - вещь серьезная, особенно при свидетелях. Оно
вспорхнуло в воздух, как перепуганная курица, и довольно долго в нем
трепыхалось, словно не зная, на кого опуститься. Мораиш Зогойби, внук Флори,
родится только через восемнадцать лет; тогда-то курочка и найдет свой
насест.
(А что же, интересно, не поделили мусульмане и евреи в шестнадцатом
веке? Торговлю перцем, конечно.)
- Евреи с маврами бились-бились, - бурчала старая Флори, чувствуя, что
в беде своей сказала лишнее, - а потом пришли твои христианские Фитц-Васко и
хапнули рынок у тех и у других.
- Уж ты-то молчала бы насчет незаконных детей! - крикнул Авраам
Зогойби, который носил фамилию матери. -Фитц, видишь ли, - сказал он,
обращаясь к собравшейся толпе. - Я ей покажу "Фитц"!
С этими словами, полный яростной решимости, он ринулся в синагогу; мать
с визгливым сухим плачем заковыляла вслед.
x x x
Два слова о моей бабушке Флори Зогойби, которая была ровесницей и
полной противоположностью Эпифании да Гама, но стояла ближе ко мне на целое
поколение: за десять лет до конца века "бесстрашная Флори" постоянно
околачивалась у игровой площадки школы для мальчиков, где она дразнила
подростков шелестом юбок и рифмованными насмешками, а порой брала ветку и
проводила по земле черту - попробуй переступи. (Рисование линий, видно, у
меня в роду и с материнской, и с отцовской стороны.) Она бесила их жуткими и
бессмысленными заклинаниями, как заправская ведьма:
Фокус-покус, райский сад,
Птичий потрох, пошел в ад.
Дунул, плюнул, раз-два-три,
Топни, хлопни и умри.
Когда мальчики подступали к ней, она кидалась на них с такой яростью,
что легко брала верх, несмотря на их преимущество в силе и росте. От
какого-то неизвестного предка она унаследовала явные бойцовские задатки, и
как ни хватали противники ее за волосы, как ни обзывали грязной еврейкой,
совладать с ней им не удалось ни разу. Иногда она в буквальном смысле тыкала
их носом в грязь. А иногда просто стояла, расправив плечи, торжествующе
скрестив на груди худые руки и наблюдая, как ошеломленные жертвы неверными
шагами пятятся прочь. "В другой раз подбери кого-нибудь себе по росту", -
добавляла Флори к рукоприкладству словесное оскорбление, или: "Мы
евреечки-малявочки, тронешь - обожжешься". Да, она всячески измывалась над
ними, но даже подобные попытки увенчать победу метафорой, представить себя
защитницей маленьких, меньшинства, девочек - даже они не сделали ее
популярной. "Бешеная Флори", "Флори-горе" - вот и вся ее "репутация".
Пришло время, когда никто уже не переступал пугающе-аккуратных линий,
которые она продолжала проводить через ухабы и пустоши своего детства. Она
стала задумываться и уходить в себя, подолгу сидела за проведенной ею
пыльной чертой, как бы затворившись в некоей воображаемой крепости. К
восемнадцати годам она перестала драться, поняв кое-что о выигранных
сражениях и проигранных войнах.
А веду я к тому, что в представлении Флори христиане украли у нее
отнюдь не только древние плантации пряностей. То, чего они ее лишили, уже
тогда было в дефиците, а " для девушки с "репутацией" - и подавно... Когда
ей исполнилось двадцать четыре, синагогальный смотритель Соломон Кастиль
переступил проведенную мисс Флори черту, чтобы попросить ее руки. По
всеобщему мнению, это была либо величайшая милость, либо величайшая
глупость, либо и то и другое вместе. В те годы численность общины уже
уменьшалась. Еврейское население Маттанчери насчитывало всего, может быть,
четыре тысячи человек, а если исключить семейных, да маленьких, да стариков,
да больных, да увечных, то получается, что молодежь брачного возраста не
была особенно свободна в выборе женихов и невест. Старые холостяки
обмахивались веерами у башни с часами и гуляли по набережной, держась за
руки; беззубые старые девы сидели на скамеечках у дверей и шили распашонки
для неродившихся младенцев. Свадьба давала повод скорей для завистливых
толков, чем для веселья; брак Флори и смотрителя молва объяснила их обоюдным
уродством. "Как смертный грех, - говорили острые языки. - Детишек будущих
жалко".
(Ты ей в отцы годишься, кричала Флори Аврааму; но Соломон Кастиль,
родившийся в год индийского восстания, был старше ее на двадцать лет,
бедняга, должно быть, просто спешил жениться, пока он еще в силе, чесали
языками сплетники... И еще по поводу их свадьбы. Она произошла в 1900 году,
в тот же день, что и гораздо более заметное событие; ни одна газета не
упомянула в колонке светской хроники о бракосочетании Кастиля и Зогойби, но
все поместили фотографии господина Франсишку да Гамы и его улыбающейся
невесты из Мангалуру.)
Мстительность одиночек была в конце концов вознаграждена: спустя семь
лет и семь дней бурной семейной жизни, в течение которых Флори родила
единственного ребенка, мальчика, выросшего вопреки всякой логике в самого
красивого молодого человека редеющей общины, поздно вечером в день своего
пятидесятилетия смотритель Кастиль вышел на пристань, прыгнул в шлюпку, где
сидело с полдюжины пьяных матросов-португальцев, и отправился в плавание.
"Надо было думать прежде, чем брать в жены Флори-горе, -удовлетворенно
перешептывались старые девы и холостяки, - но мудрое имя не означает, что у
тебя обязательно мудрые мозги". Этот неудачный брак стали называть в
Маттанчери "глупостью Соломоновой"; но Флори винила христианских моряков,
всю эту купеческую армаду всесильного Запада, в том, что она сманила ее мужа
на поиски земного рая. И в возрасте семи лет ее сыну пришлось расстаться с
несчастливой фамилией отца и взять себе столь же несчастливую материнскую -
Зогойби.
После исчезновения Соломона Флори сделалась хранительницей голубых
керамических плиток и медных табличек Иосифа Раббана, потребовав себе
должность смотрительницы с такой пламенной яростью, что в ней потонул робкий
ропот несогласных. Хранительница, защитница; не только маленького Авраама,
но и пергаментного Ветхого Завета с истертыми страницами, по которым бежали
строки еврейских букв, и полой золотой короны, дарованной общине в 1805 году
траванкурским махараджей. Она ввела новшества. Евреев, приходивших молиться,
она заставляла снимать обувь. Это явно мавританское правило вызвало много
возражений; Флори отвечала на них горьким лающим смехом.
- Где почтение? - вскидывалась она. - Наняли меня беречь добро, так
будьте бережней сами. Обувь долой! Быстро! Не смейте пачкать китайские
плитки.
Нет двух одинаковых. Плитками из Кантона, приблизительно 12 на 12
дюймов, приобретенными в 1100 году Эзекилем Раби, были облицованы пол, стены
и потолок маленькой синагоги. Им приписывали магические свойства. Говорили,
что если достаточно долго их рассматривать, то можно найти среди
бело-голубых квадратов историю своей жизни, потому что от поколения к
поколению рисунки на плитках меняются, отображая события, происходящие среди
кочинских евреев. Другие уверяли, что эти рисунки - пророчества, ключ к
пониманию которых был за прошедшие годы утрачен.
Мальчиком Авраам вдоволь наползался на четвереньках по полу синагоги,
чуть не тыкаясь носом в голубизну плиток из древнего Китая. Он утаил от
матери, что через год после бегства отец возник, воплощенный в керамике, на
синагогальном полу в маленькой голубой шлюпке в компании голубокожих типов
заграничного вида - они держали путь к столь же голубому горизонту. После
этого открытия Авраам периодически получал от услужливо-изменчивых плиток
новости о судьбе Соломона Кастиля. Б другой раз он увидел отца в
небесно-голубой сцене дионисийского веселья под традиционной ивой среди
убитых драконов и огнедышащих вулканов. Соломон танцевал в шестиугольной
беседке с беззаботно-счастливым выражением на керамическом лице -
выражением, не имевшем ничего общего со скорбной миной, которую Авраам
прекрасно помнил. Если отец счастлив, думал мальчик, то хорошо, что он
уехал. С раннего детства Авраам инстинктивно пестовал в себе представление о
главенстве счастья, и этот-то инстинкт повелел потом взрослому дежурному
управляющему принять любовный дар, предложенный ему краснеющей и
иронизирующей Ауророй да Гамой в камере-обскуре эрнакуламского склада...
По прошествии лет Авраам увидел на одной из плиток отца богатым и
толстым, сидящим на подушках в позе царственного спокойствия в окружении
подобострастных евнухов и юных танцовщиц; но всего через несколько месяцев
другой двенадцатидюймовый "кадр" запечатлел его тощим оборванцем. И Авраам
понял, что бывший синагогальный смотритель отринул все ограничения, развязал
все путы, добровольно пустившись в плавание по кидающим то вверх, то вниз
бешеным валам жизни. Он стал Синдбадом, ищущим счастья в коловращении земли
и воды. Он стал небесным телом, которое смогло усилием собственной воли
сойти с предначертанной орбиты и унестись сквозь галактики, заранее принимая
все, что там может случиться. Аврааму казалось, что на преодоление
гравитационных сил обыденности отец потратил весь свой запас волевой энергии
и теперь, после первого и решительного преображения, он плывет без руля и
ветрил, повинуясь волнам и приливам.
Когда Авраам Зогойби стал подростком, Соломон Кастиль начал появляться
на полупорнографических изображениях, которые, заметь их кто-то еще, вряд ли
были бы сочтены уместными в доме молитвы. Эти плитки обнаруживались в самых
темных и пыльных углах помещения, и Авраам оберегал их от посторонних глаз,
позволяя плесени и паутине скапливаться на них, покрывая самые непристойные
места, где отец совокуплялся с немалым числом личностей обоего пола и
разнообразного вида в такой манере, что любопытствующему сыну картинки
представлялись не чем иным, как учебным материалом. Но даже в самый разгар
похабной гимнастики стареющий странник теперь снова был мрачен, как в
прежние годы, так что после всех скитаний его, выходит, вынесло на тот же
берег тоски, откуда он пустился в путь. В день, когда у Авраама Зогойби
сломался голос, у юноши вдруг возникло чувство, что отец возвращается. Он
побежал по улочкам еврейского квартала к морскому берегу, где висели высоко
вздернутые для просушки сети рыбаков-китайцев; но рыба, которую он хотел
поймать, из воды не выпрыгнула. УНЫЛО приплетясь в синагогу, он увидел, что
на всех плитках, изображавших отцовскую одиссею, теперь другие картинки -
банальные и анонимные. Придя в лихорадочную ярость, Авраам часами ползал по
полу, выискивая остатки чудес. Без толку: его непутевый отец вторично канул,
растворился без следа в плиточной голубизне.
x x x
Не помню, когда я в первый раз услышал семейную историю, которой я
обязан своим прозвищем, а моя мать -темой для своих знаменитых "мавров",
цикла картин, получившего триумфальное завершение в неоконченном и
впоследствии украденном шедевре "Прощальный вздох мавра". Я словно знал ее
всю жизнь, эту пылко-мрачную сагу, которая, добавлю, дала господину Васко
Миранде тему для одной его ранней работы; но, несмотря на изначальное
знание, я серьезно сомневаюсь в буквальной достоверности истории: уж слишком
она прихотлива, уж слишком отдает перченой бомбейской байкой, уж слишком
отчаянно озирается вспять в поисках опоры, подтверждения... Я думаю - и
другие со мной соглашались, - что можно дать более простые объяснения и
сделке между Авраамом Зогойби и его матерью, и, в особенности, случившейся
якобы находке в старинном ларце под алтарем; ниже я приведу одну такую
альтернативную версию. Но сейчас я излагаю одобренную и отшлифованную
семейную легенду, которая, будучи весьма важной частью созданного моими
родителями образа самих себя, а также существенным элементом истории
современного индийского искусства, хотя бы по этим причинам существенна и
весома, чего я не собираюсь оспаривать.
Мы достигли ключевого момента нашей истории. Вернемся ненадолго к юному
Аврааму, стоящему на четвереньках, судорожно осматривающему пол синагоги в
поисках отца, который только что бросил его во второй раз, зовущему его
надтреснутым голосом, то соловьиным, то вороньим; и, наконец, нарушая
запрет, он впервые в жизни осмелился приподнять голубую ткань с золотой
каймой, укрывающую высокий алтарь... Соломона Кастиля там не было; вместо
него фонарик подростка осветил старый сундучок, помеченный буквой "З", с
дешевым висячим замком, который очень скоро был открыт, - ведь школьники
обладают многими талантами, которые они во взрослой жизни утрачивают наряду
со всей вызубренной на уроках белибердой. Вот так, сокрушаясь из-за беглого
отца, он неожиданно раскрыл секрет матери.
Хотите знать, что было в сундучке? Единственное сокровище, достойное
этого имени: прошлое плюс будущее. Еще, впрочем, изумруды.
x x x
И вот настал решительный миг, когда взрослый Авраам Зогойби с криком Я
ей покажу "Фитц"! ворвался в синагогу и вытащил ларец из потайного места.
Мать, ковылявшая вслед, поняла, что тайное становится явным, и почувствовала
слабость в ногах. С глухим стуком она осела на голубые плитки, а Авраам тем
временем откинул крышку и извлек серебряный кинжал, который тут же засунул
за пояс; потом, часто и судорожно дыша, Флори увидела, как он достает и
возлагает себе на голову ветхую старинную корону.
Нет, не золотой венец девятнадцатого века, дарованный траванкурским
махараджей, а нечто гораздо более древнее - так, во всяком случае, мне
рассказывали. Темно-зеленый тюрбан из ткани, ставшей от возраста почти
иллюзорной, - столь непрочной, что казалось, будто проникающий в синагогу
оранжевый свет заката для нее слишком груб, будто она вот-вот истлеет под
огненным взором Флори Зогойби...
И с этого невообразимого тюрбана, гласила семейная легенда, свисали
потемневшие от времени цепи из чистого золота, а на цепях красовались такие
крупные и такие зеленые изумруды, что они казались искусственными. Эта
корона четыре с половиной столетия назад упала с головы последнего
властителя аль-Андалуса; она - не что иное, как корона Гранады, которую
носил Абу Абдалла, последний из Насридов, известный под именем Боабдил.
- Но как она туда попала? - спрашивал я отца. Действительно, как? Этот
бесценный головной убор мавританских монархов - как он оказался в сундуке у
беззубой старухи, чтобы потом увенчать голову Авраама, еврея-отступника,
моего будущего отца?
- Это, - отвечал отец, - было сокровище срамоты.
Не буду пока что оспаривать его версию событий. Итак, когда Авраам
Зогойби подростком в первый раз обнаружил спрятанную корону и кинжал, он
положил драгоценные вещи обратно в тайник, тщательно запер замок и всю ночь,
весь следующий день трясся от страха перед материнским гневом. Но когда
стало ясно, что его проступок не возымел последствий, в нем опять взыграло
любопытство, и он снова выдвинул сундучок и отпер замок. На этот раз рядом с
тюрбаном он нашел завернутую в мешковину маленькую рукописную книжицу в
кожаном переплете с грубо сшитыми пергаментными страницами. Испанского
языка, на котором она была написана, юный Авраам не знал, но он скопировал
оттуда несколько имен и в течение последующих лет понял их смысл - главным
образом благодаря тому, что задавал якобы невинные вопросы брюзгливому и
нелюдимому старому свечному фабриканту Моше Когену, который в то время был
признанным главой общины и хранителем ее преданий. Старый Коген был
настолько потрясен тем, что молодой человек проявляет интерес к. старине,
что у него развязался язык и он пустился в рассказы о былом; сидевший у его
ног красивый юноша жадно ловил каждое слово.
Так Авраам узнал, что в январе 1492 года под удивленным и презрительным
взором Христофора Колумба гранадский султан Боабдил отдал ключи от
крепости-дворца Альгамбры, последнего и величайшего из мавританских
укреплений, всепобеждающим католическим монархам Фердинанду и Изабелле,
отказавшись от власти без боя. Он отправился в изгнание с матерью и слугами,
подведя черту под столетиями существования мавританской Испании; и,
придержав коня на Слезном холме, он оглянулся, чтобы бросить последний
взгляд на утраченное, на дворец и плодородные долины, на угасающее
великолепие аль-Андалуса... взлянув на все это, султан вздохнул и горько
заплакал, но Айша Добродетельная, его неукротимая мать, жестоко высмеяла
сына. Вынужденный ранее преклонить колени перед всевластной королевой
Изабеллой, Боабдил теперь был унижен безвластной, но по-прежнему грозной
вдовой. Плачь же, как женщина, над тем, чего ты не умел защитить, как
мужчина, - презрительно сказала она, имея в виду, конечно, другое. Что в
отличие от этого хнычущего мужчины она, женщина, будь у нее возможность,
встала бы за свое достояние насмерть. Она была бы достойной противницей
королевы Изабеллы, которой повезло, что пришлось иметь дело с несчастным
плаксой Боабдилом...
Слушая свечного фабриканта, Авраам, примостившийся на бухте каната,
вдруг почувствовал горе низложенного Боабдила, почувствовал как свое
собственное. Воздух вылетел из его груди с присвистом, а последующий вдох
был судорожным. Предвестник астмы (опять астма! Удивительно, что я вообще
способен дышать!) стал символом, знаком связи между людьми через пропасть
веков - так, во всяком случае, думал взрослеющий Авраам, ощущая, как болезнь
в нем набирает силу. Эти свистящие вздохи не только мои, но и его тоже. В
моих глазах вскипает его древнее горе. Боабдил, я тоже сын твоей матери.
Действительно ли плач - такая уж слабость? Действительно ли оборона до
последнего - такая уж доблесть?
Отдав ключи от Альгамбры, Боабдил укрылся на юге. Католические монархи
предоставили ему поместье, но даже оно было продано у него за спиной
приближенному, которому он доверял как себе. Властелин превратился в шута.
Он кончил жизнь в бою, сражаясь под флагом какого-то мелкого правителя.
Евреи тоже в 1492 году двинулись на юг. Корабли, увозящие гонимых
евреев, запрудили Кадисскую гавань, вынудив другого путешественника,
Колумба, отплыть из Палоса. Евреи перестали ковать толедскую сталь; Кастили
отправились в Индию. Но не все евреи уехали в одно время. Зогойби,
припомним, отстали от Кастилей на двадцать два года. Что произошло? Где они
прятались?
- Не торопись, сынок; всему свое время.
Молодой Авраам научился скрытности от матери и к изрядному
неудовольствию маленькой группы потенциальных невест жил сам по себе,
проводил время главным образом в деловой части города, а в еврейском
квартале, и особенно в синагоге, старался бывать как можно реже. Он работал
сначала у Моше Когена, затем поступил к да Гамам помощником клерка, и хотя
он был исполнительным работником и быстро начал продвигаться по службе,
что-то в его облике говорило об иных возможностях, и благодаря его
отрешенной красоте ему нередко прочили будущность гения, возможно - того
самого великого поэта, о котором кочинское еврейство всегда мечтало и
которого никак не могло произвести на свет. Источником большинства этих
умозрительных предвосхищений была Сара, крупная телом и довольно волосатая
племянница Моше Когена, ожидавшая, подобно неоткрытому субконтиненту, когда
же, наконец, Авраамово судно войдет в ее тихую гавань. Но, сказать по
правде, Авраам был лишен каких бы то ни было артистических дарований.
Намного родственней ему был мир чисел, особенно чисел работающих: литературу
ему заменял балансовый отчет, музыку - хрупкая гармония производства и
объема продаж, а пахучий склад был его храмом. О короне и кинжале в
деревянном сундучке он никому не обмолвился даже словом, и поэтому никто не
понимал, откуда у него этот облик изгнанного монарха, а между тем с течением
лет он скрытно проник в тайны своей родословной, выучив по книгам испанский
и разобравшись в письменах на прошитых бечевкой страницах старой записной
книжки; и вот наконец, освещаемый вечерним оранжевым солнцем, он водрузил
корону себе на голову и предстал перед матерью во всей родовой срамоте.
x x x
Снаружи в толпе, собравшейся на еврейской улочке, разрастался ропот.
Моше Коген, как глава общины, наконец решился войти в синагогу и стать
посредником между враждующими матерью и сыном, ибо тут место молитвы, а не
ссор; его племянница Сара следовала за ним, и сердце ее медленно трескалось
под грузом знания о том, что обширное поле ее любви навсегда останется
пустошью, что предательское увлечение Авраама иноверкой Ауророй обрекает ее
на вечный ад девичества, на шитье ненужных ползунков и юбочек, голубых и
розовых, для младенцев, которые никогда не отяжелят ее утробу.
- Наш Ави собрался сбежать с христианской девчонкой, -сказала она, и
голос ее прозвучал среди голубых плиток громко и резко. - Глядите, уже
вырядился, как рождественская елка.
Но Авраам ее не слыхал - он тряс перед носом матери кипой ветхих бумаг,
прошитых бечевкой и переплетенных в кожу.
- Кто это написал? - вопрошал он, и, поскольку она безмолвствовала,
отвечал сам: - Женщина. - И, продолжая в духе катехизиса: - Как ее звали?
Неизвестно. Кто она была? Еврейка; укрылась в доме низложенного султана;
сначала в доме, а там и в постели. Произошло, - констатировал Авраам, -
смешение кровей. - И хотя не так уж трудно было проникнуться сочувствием к
этой паре, к обездоленному испанскому арабу и изгнанной испанской еврейке, в
любви и бессилии объединившимся против могущественных католических монархов,
жалость Авраама досталась только мавру:
- Приближенные продали его земли, а любовница украла его корону.
Прожив с Боабдилом годы и годы, анонимная прародительница без лишнего
шума покинула дряхлеющего возлюбленного и отплыла в Индию с бесценным
сокровищем в ларце и ребенком мужского пола в утробе; от него-то много
поколений спустя и произошел Авраам. Моя мать рассуждает о чистоте крови, а
у самой-то в роду мавр.
- Ты даже имени ее не знаешь, - перебила его Сара. - А берешься
утверждать, что в твоих жилах течет ее нечистая кровь. Стыдись - твоя мать
из-за тебя плачет. И все, Авраам, из-за богатой девки. Дурно это пахнет, и
ты сам, кстати, тоже.
Флори Зогойби, соглашаясь, тихо заскулила. Но Авраам еще не исчерпал
всех своих доводов. Взгляните на эту украденную корону, завернутую в тряпки,
запертую в сундук и так пролежавшую четыре с лишним столетия. Если ее украли
ради простой наживы, почему до сих пор не продали?
- Втайне гордясь царственным происхождением, люди хранили эту корону;
стыдясь греха, они ее прятали. Так кто из нас ниже, мама? Моя Аурора,
которая не скрывает своего происхождения от Васко и только этому радуется,
или я, чей предок был зачат от прощальных вздохов старого толстого
гранадского мавра в объятиях его нечистой на руку любовницы, - я, еврейский
ублюдок, отпрыск Боабдила? '.
- Доказательства, - прошептала в ответ Флори, как смертельно раненный
боец, умоляющий о том, чтобы его добили. - Пока одни предположения; где
твердые факты?
И тут неумолимый Авраам задал решающий вопрос:
- Как наша фамилия, мама?
Услышав это, Флори поняла, что последний удар близок. Она беззвучно
покачала головой. Тогда Авраам бросил перчатку Моше Когену, от многолетней
дружбы с которым он в тот день отказался навсегда:
- У султана Боабдила после его падения было только одно прозвище, и та,
которая украла его корону и драгоценности, забрала, в злой насмешке над ним
и собой, заодно и кличку тоже. Боабдил Неудачник - вот как его прозвали.
Кто-нибудь может это перевести на язык мавров?
И старому фабриканту ничего не оставалось, как поставить точку в
цепочке доказательств.
- Эль-Зогойби.
Авраам тихо положил корону на пол рядом с побежденной Флори; ему нечего
было добавить.
- По крайней мере он выбрал бойкую девку, - глухо сказала Флори,
обращаясь к стене. - Хоть на это хватило моего влияния, пока он еще был мне
сыном.
- Шел бы ты отсюда теперь, - сказала Сара пропахшему перцем Аврааму. -
Женишься, возьми фамилию этой девчонки. Так мы скорей тебя забудем;
ублюдочный мавр и ублюдочная португалка - одного поля ягода.
- Большую ошибку ты сделал, Ави, - заметил старый Моше Коген. - Нельзя
было ссориться с матерью; ведь врагов у нас и так хватает, а другой матери
тебе не сыскать.
x x x
Флори Зогойби, покинутую всеми после одного катастрофического
откровения, поджидало второе. В багряно тлеющем закате плитки из Кантона
прошли перед ее глазами одна за одной - ведь не она ли была их прислужницей
и ученицей? Не она ли их мыла и полировала все эти годы? Не она ли
бессчетное число раз пыталась войти в их множественные миры, в их вселенные,
втиснутые в одинаковые клетки двенадцать на двенадцать и намертво
прихваченные к стене раствором? Эта разграфленная регулярность в
разнообразии завораживала Флори, которая любила проводить линии, но до сих
пор плитки были для нее немы, она не видела на них ни беглых мужей, ни
будущих воздыхателей, ни пророчеств о предстоящем, ни объяснений прошедшего.
Никаких наставлений; смысл, судьба, дружба, любовь - обо всем этом они
молчали. Но теперь, в тяжелую минуту, плитки открыли ей тайну.
Сцена за сценой, окрашенные в голубое, проходили перед ее взором.
Толкотня базаров, зубчатые стены дворцов-крепостей, колосящиеся поля,
брошенные в темницу воры; еще - высокие остроконечные горы и огромные
морские рыбы. В садах росли голубые деревья, в угрюмых схватках проливалась
голубая кровь; голубые всадники гарцевали под освещенными окнами, в рощицах
обмирали от страсти дамы в голубых масках. И интриги придворных, и надежды
крестьян, и писцы со счетами и косичками, и бражничающие поэты. По стенам,
полу, потолку маленькой синагоги, а теперь и перед мысленным взором Флори
Зогойби шествовала керамическая энциклопедия материального мира, которая
была также бестиарием, путеводителем, синтезом и песнопением, и в первый раз
за свою службу старосты Флори поняла, чего не хватает в этой пышной
кавалькаде. "Не столько чего, сколько кого", - подумала она, и слезы у нее
высохли. "Ни слуху ни духу". Оранжевый свет заката падал на нее, как
грохочущий дождь, смывая слепоту, открывая ей глаза. Через восемьсот
тридцать девять лет после того, как плитки привезли в Кочин, в начале эпохи
войн и убийств они открыли свою тайну тоскующей женщине.
- Что видишь, то и есть, - пробормотала Флори. - Нет мира, кроме мира.
- Потом, чуть громче: -Бога-то нет. Фокус-покус! Мумбо-юмбо! Духовной жизни
не существует.
x x x
Доводы Авраама опровергнуть не так уж трудно. Экая важность - фамилия.
Семья да Гама хвалилась происхождением от путешественника Васко, но семейная
легенда и истина - вещи разные, поэтому даже здесь у меня имеются серьезные
сомнения. А что касается этой мавританщины, этой гранадианы, этой порочной
во всех смыслах версии -фамилия, она же кличка, надо же придумать такое! -
то она, эта версия, рассыпается от малейшего прикосновения. Старая записная
книжка в кожаном переплете? Чушь. Кто когда ее видел? Пропала бесследно.
Насчет изумрудной короны тоже не верю - ищите других простаков; это сказочка
из тех, что мы, несчастные, сами про себя придумываем. Нет, судари и
сударыни, не сходятся тут концы с концами. Семья Авраама никогда не жила
богато, и если вы способны поверить, что ларец с драгоценностями пролежал у
них нетронутым четыре столетия, тогда, друзья-подружки, вы способны поверить
чему угодно. Семейные реликвии, говорите? Да чтоб мне провалиться! Это даже
не смешно. Если выбирать между старым барахлом и звонкой монетой, никто во
всей Индии не поглядит, реликвии там или не реликвии.
Аурора Зогойби написала кой-какие знаменитые полотна и погибла при
страшных обстоятельствах. Самое разумное -отнести все прочее на счет ее
художнического мифа о самой себе, к которому в данном случае мой дорогой
отец приложил отнюдь не только руку... хотите знать, что на самом деле было
в сундучке? Тогда слушайте; о тюрбанах, увешанных драгоценностями, придется
позабыть, но изумруды -да. Иногда их было больше, иногда меньше. При этом
никаких реликвий. - Что же тогда? - Горячие камушки, вот что. Да! Краденое!
Контрабанда! Добыча! Семейный позор вам нужен - пожалуйста: моя бабушка
Флори Зогойби была мошенницей. Много лет она состояла в банде удачливых
контрабандистов, переправлявших изумруды, и высоко ценилась ими: кому придет
в голову искать левый товар под синагогальным алтарем? Долю, которую ей
отстегивали, она хорошенько прятала, и не была она такой дурой, чтобы
тратить не глядя. Никто ее не подозревал; но пришло время, когда ее сын
Авраам востребовал свою незаконную часть... а вы все о незаконном рождении?
Да бросьте; тут не родственные счеты, а денежные.
Таково мое мнение о подоплеке слышанных мною историй; но хочу также
сделать одно признание. Ниже вы найдете истории намного более странные, чем
та, которую я только что попытался опровергнуть; и позвольте заверить вас,
позвольте сказать всем, кому интересно, что в истинности дальнейших историй
не может быть никаких сомнений. Так что в конечном счете судить не мне, а
вам.
И еще по поводу мавританской легенды: если выбирать между логикой и
памятью детства, между головой и сердцем - тогда несомненно; тогда, вопреки
вышенаписанному, я остаюсь верен сказке.
x x x
Покинув еврейский квартал, Авраам Зогойби пошел к церкви Святого
Франциска, где у гробницы Васко его ждала Аурора да Гама, державшая в руках
его будущее. Дойдя до морского берега, он на мгновение обернулся; и ему
показалось, что он видит на фоне темнеющего неба, на крыше склада,
выкрашенного в кричаще-яркие горизонтальные полосы, немыслимую фигуру юной
девушки, вскидывающей юбки в бешеном канкане, выкрикивающей знакомые
заклинания и словно бросающей ему вызов: Попробуй переступи.
"Фокус-покус, райский сад,
Птичий потрох, пошел в ад..."
Слезы навернулись ему на глаза; он их вытер. Она исчезла.
* Библейский Моисей, когда его устами не говорил Бог, был косноязычен.
** Частица "Фитц", восходящая к французскому fils (сын), входит в
состав многих английских фамилий.
*** Одно из значений испанского слова castillo - геральдическая башня
на слоне.
**** Что и требовалось доказать (лат).
7
Христианство, португальство, еврейство; на древних плитках похабное
действо; бойкие женщины в юбках - не в сари; мавританские цари-государи... и
это Индия? Бхаратмата, Хиндустан-хамара*, это она? Война только-только
объявлена. Неру и Всеиндийский конгресс требуют от англичан, чтобы те
признали справедливость требования независимости в обмен на содействие Индии
в военном противостоянии; Джинна и Мусульманская лига отказываются
присоединиться к требованию; господин Джинна провозглашает и отстаивает
судьбоносную идею о двух нациях на субконтиненте - индуистской и
мусульманской. Очень скоро раскол станет необратимым; скоро Неру вновь
очутится в тюрьме города Дехрадун, и англичане, арестовав верхушку
Конгресса, обратятся за поддержкой к Лиге. И что же - из всей мятежной,
смутной эпохи, когда "разделяй и властвуй" достигло наивысшей,
разрушительной силы, - из огромной, черной как смоль и неостановимо
расплетающейся косы непременно нужно выхватить именно эту чужеродную светлую
прядь?
Да, милые вы мои, да, сахибы и прочие джентльмены, -именно так. И я не
позволю ни могучему слону Большинства, ни слону помельче - Главному из
Меньшинств - раздавить неуклюжими ногами мою историю. Разве мои персонажи,
все до одного, не индийцы? То-то же; значит, и эта повесть - индийская
повесть. Вот вам один ответ. Но есть и другой: всему свое время. Будут вам и
слоны. Придет еще час Большинства и Главного из Меньшинств, и многое из
того, что цвело и было прекрасно, разнесут бивнями и растопчут в прах эти
трубящие, лопоухие стада. Но пока позвольте мне продолжить тайную мою
вечерю, тихую, хоть и с присвистом, дыхательную трапезу. Прочь, прочь дела
государственные! Я хочу рассказать вам историю любви.
x x x
В духовитом сумраке склада ? 1 торгового дома "К-50" Аурора да Гама
взяла Авраама Зогойби за подбородок и заглянула в самую глубину его глаз...
нет, увольте, не могу и не могу. Ведь это моя мать и мой отец, речь о них, и
хотя Аурора Великая была наименее застенчивой из женщин, мне сдается, что
сейчас я стесняюсь и за себя, и за нее. Член отца вашего, треугольник матери
вашей - видели вы их когда-нибудь? Да или нет - не важно, суть не в этом, а
в том, что это сказочные места, над ними витает табу, "сними обувь твою, ибо
это место есть земля святая", - как сказал Голос на горе Синай, и если
Авраам Зогойби оказался в роли Моисея, то моя мать была для него не чем
иным, как неопалимой купиной. Скрижали, заповеди, огненный столп, Я есмь
Сущий - да, ничего не скажешь, ветхозаветный Бог из нее получился отменный.
Я представлял себе, бывало, как она, сидя в ванне, практикуется в разделении
вод.
- Сил моих не было ждать, - так объясняла свой поступок сама Аурора. В
своей золотисто-оранжевой гостиной, полной сигаретного дыма, где мужчины,
сидя на исфаханских коврах, поглаживали стройные, с браслетами на щиколотках
и темнорозовыми ногтями, ноги разлегшихся на диванах юных красавиц; где ее
стареющий муж в строгом костюме, стоя у стены, кривил рот в смущенной
улыбке, беспомощно шевеля руками, пока наконец его ладони не обретали
неподвижность, прижатые к моим юным ушам, - там Аурора потягивала шампанское
из переливчатого бокала в форме распускающегося цветка и с небрежной
откровенностью рассказывала о том, как лишилась девственности, вспоминая с
легким смехом о своей безоглядной юной отваге:
- Думаете, вру? Чтоб мне сдохнуть! Я взяла его за подбородок, и он
пошел, я его выдернула из-за стола, как пробку из бутылки, и повела,
еврейчика моего ручного. В то время моего любимого.
В то время... Мы поговорим еще о жестоком смысле этих слов, брошенных с
такой легкостью, с таким изящным взмахом звякнувшей браслетами руки. Но
сейчас мы находимся именно в том времени, в том самом - так что: за
подбородок взяла она его и повела, и он пошел; покинул свое рабочее место,
оставил свой пост под негодующими взорами Перчандала, Тминсвами и Чиликарри,
этой божественной пишущей троицы; последовал за своим подбородком, отдавшись
на волю судьбы. Ибо красота в своем роде есть рок, красота говорит с
красотой, узнает и дает согласие, она верит, что ею оправдано все, и
поэтому, не зная друг о друге ничего помимо слов "наследница-христианка" и
"еврей-служащий", они оба уже приняли самые важные решения, какие только
могут быть у людей. Много раз на протяжении всей своей жизни Аурора Зогойби
с полной определенностью объясняла, зачем она повела дежурного управляющего
в сумрачную глубину склада и почему, побуждая его двигаться следом, она по
длинной и шаткой приставной лестнице взобралась на самый верх, к оставленным
там пахучим мешкам. Пресекая малейшие поползновения в области психоанализа,
она впоследствии гневно отвергала гипотезу о том, что, дескать, после столь
многих смертей в семье она оказалась восприимчива к обаянию зрелого мужчины,
что ее вначале привлекла, а затем и пленила жалостливая доброта в облике
Авраама; что это, таким образом, был обычный случай влечения невинности к
опытности.
- Первым делом, - возражала она под аплодисменты и одобрительные
возгласы в то время, как папаша Авраам, заслуживая мое презрение, стыдливо
пробирался к выходу, -первым делом вы мне скажите, кто там кого тащил?
Сдается мне, я была ведущей, а не ведомой. Сдается мне, это Ави был сама
невинность, а я была та еще пятнадцатилетняя штучка. А во-вторых, я всегда
мечтала о красавце, о герое-любовнике.
И там-то, наверху, под самой крышей склада ? 1, пятнадцатилетняя Аурора
да Гама возлегла на мешки с перцем и, дыша жарко-пряным воздухом, замерла в
ожидании Авраама. Он взошел к ней, как мужчина восходит к судьбе своей, с
дрожью и решимостью, и вот именно здесь слова меня покидают, и поэтому вы не
услышите от меня кровавых подробностей того, как она, и потом он, и потом
они, и после этого она, и в ответ он, и в свой черед она, и на это, и
вдобавок, и коротко, и затем долго, и молча, и со стенанием, и на пределе
сил, и наконец, и еще после, и до тех пор, пока... уф! Хватит! Кончено с
этим! - И все же нет. Осталось еще кое-что. Рассказывать, так до конца.
Скажу вот что: жарким и жадным было то, что случилось у них. Бешеная
любовь! Она подвигла Авраама на битву с Флори Зогойби, и она же заставила
его покинуть свое племя, дав оглянуться лишь однажды. "Чтоб за эту милость
немедленно он принял христианство", - потребовал венецианский купец в час
своего торжества над Шейлоком, демонстрируя лишь весьма ограниченное
понимание милосердия; и дож согласился: "Быть по сему: иначе отменю я
прощение, что даровал ему".** К чему Шейлока принудили силой, на то Авраам,
которому любовь моей матери стала дороже любви Господней, был готов пойти
добровольно. Он собирался жениться на ней по законам Рима - о, какая буря
скрывается за этими словами! Но их любовь была достаточно сильна, чтобы
противостоять всем ударам судьбы, чтобы выдержать натиск разбушевавшегося
скандала; память об их стойкости придала стойкости и мне, когда я, в свой
черед... когда мы с любимой... но в ответ на это она, моя мать... вместо
того, чтобы... а я-то рассчитывал... она разгневалась на меня и, когда я
больше всего в ней нуждался, она... на свою родную плоть и кровь... вы
видите, я и ту, другую историю не в силах рассказывать. Слова вновь покинули
меня.
Перечная любовь - так я ее называю. Перечная любовь охватила Авраама и
Аурору там, на мешках с золотом Малабара. Когда они сошли наконец с груды
специй, пряный запах успел пропитать отнюдь не только одежду любовников. Так
страстно впивались они друг в друга, до такой степени перемешались их пот,
кровь и сокровенные выделения тел, настолько сроднились он и она в этой
душной атмосфере, насыщенной запахом кардамона и тмина, не только друг с
другом, но и с тем, что витало в воздухе, и с самим содержимым мешков - иные
из них, надо сказать, они разорвали и плющили высыпавшиеся зерна перца и
кардамона меж стиснутых животов, бедер, ног, - что навсегда с той поры не
только их пот стал отдавать перцем и пряностями, но и прочие телесные
жидкости приобрели запах и даже вкус того, что они втерли тогда в свою кожу,
что растворилось в их любовных соках, что вдохнули они вместе с воздухом во
время этого немыслимого совокупления.
Вот так-то; если предмет занимает тебя достаточно долго, в конце концов
какие-то слова приходят. Но сама Аурора говорила на эту тему без всякого
стеснения:
- И всегда с той поры, доложу я вам, мне приходится держать моего Ави
подальше от кухни, потому что стоит ему учуять этот запах специй, когда их
мелют, - ну, милые, он землю тогда начинает рыть копытом. А что до меня - я
моюсь-размываюсь, душусь и притираюсь, лишь потому, мои друзья, свежа и всем
приятна я.
Отец, отец, ну почему ты ей разрешал так с тобой обращаться, почему ты
позволил ей сделать тебя вечной мишенью для насмешек? Почему мы - все
остальные - позволили ей это в отношении нас? Неужели ты все еще так сильно
ее любил? Было ли любовью то, что мы к ней чувствовали тогда, или же просто
давним ее превосходством над нами, которое мы, безропотно мирясь со своим
порабощением, безропотно принимали за любовь?
x x x
- С этого дня я всегда буду о тебе заботиться, - сказал мой отец моей
матери после первой их близости. Но она ответила, что уже становится
художницей и поэтому о самом важном в себе способна позаботиться сама.
- Тогда, - сказал Авраам смиренно, - я позабочусь о менее важном, о той
части, которая нуждается в еде, отдыхе и удовольствии.
x x x
Люди в конических китайских шляпах медленно плыли на плоскодонках через
темнеющую лагуну. Красно-желтые паромы в последний раз за день неторопливо
перемещались между островами. Кончила работать землечерпалка, и без ее
бум-яка-яка-яка-бум над гаванью повисла тишина. Покачивались стоящие на
якоре яхты, и суденышки с парусами, сшитыми из лоскутов кожи, направлялись
домой, в деревню Вайпин; кое-где виднелись буксиры, гребные и моторные
лодки. Авраам Зогойби, оставив позади призрак матери, пляшущей на крыше в
еврейском квартале, шел в церковь св. Франциска на свидание с любимой. На
берегу были развешаны на ночь сети рыбаков-китайцев. Кочин, думалось ему,
город сетей, и я тоже попал в сеть, словно какая-нибудь рыба. В угасающем
свете призрачно парили двухтрубные пароходы, торговое судно "Марко Поло" и
британская канонерка. Все как обычно, удивлялся Авраам. Как это мир
ухитряется сохранять иллюзию постоянства, когда в действительности все стало
иным, все необратимо переменилось силою любви?
Может быть, размышлял он, дело в том, что нам вообще трудно принять
непривычное, иное. Если не лгать самим себе, то человек, одержимый любовью,
заставляет нас вздрагивать; он подобен лунатику, разговаривающему с незримым
собеседником в пустом дверном проеме, или смотрящей на море сумасшедшей
женщине с огромным мотком бечевки на коленях; мы бросаем на них взгляд и
проходим мимо. И сослуживец, о чьих необычных сексуальных склонностях мы
случайно узнаем, и ребенок, раз за разом повторяющий бессмысленное для нас
сочетание звуков, и увиденная в освещенном окне красивая женщина,
позволяющая собачке лизать свою обнаженную грудь; ох, и блестящий ученый,
который на вечеринке забивается в укромный угол, чешет там задницу и затем
тщательно обследует свои пальцы, и одноногий пловец, и... Авраам остановился
и покраснел. Куда увели его мысли! До нынешнего утра он был самым методичным
и аккуратным из людей, живущим лишь бухгалтерскими книгами и колонками цифр,
а теперь, Ави, только послушай сам, что ты мелешь, что за немыслимый вздор
ты несешь, а ну прибавь шагу, не то дама явится в церковь раньше тебя, и
помни, что отныне всю жизнь тебе придется лезть из кожи вон, только бы не
заставить ждать свою благоверную...
...Пятнадцать лет! Ничего, ничего. В наших краях это не такой уж юный
возраст.
x x x
А в церкви св. Франциска: кто это там тихонько постанывает? Кто этот
рыжеволосый бледный коротышка, яростно скребущий ногтями кисти рук с тыльной
стороны? Кто сей кривозубый херувим, у которого по брючине стекает пот?
Священник, господа. А кого вы предполагали увидеть в этих стенах, если не
смирного пса в воротнике ошейником? Нашего зовут Оливер д'Эт, это молодой
кобелек прекрасной англиканской породы, не так давно с парохода и страдающий
в индийском климате фотофобией.
Он прятался от лучей солнца, как от чужих злобных собак, но они все
равно до него добирались, вынюхивали его, в какую конуру он ни заползал в
поисках тени. Огненные псы тропиков норовили застать его врасплох, они
налетали стаей и вылизывали его с ног до головы, как он ни молил о пощаде; и
мигом кожа сплошь покрывалась мелкими, словно в шампанском, аллергическими
пузырьками, и, как шелудивая шавка, он начинал скрестись, не в силах
сдержаться. Воистину он был затравлен неимоверным полыханием дней. Ночами
ему снились облака, все нежные оттенки серого в низеньком уютном небе
дальней родины; а помимо облаков - потому что, хоть солнце и заходило,
тропический жар продолжал терзать его чресла - помимо них еще девушки.
Точнее, одна высокая девушка, которая приходила в церковь св. Франциска в
красной бархатной юбке до пят и наброшенной на голову совершенно
неангликанской белой кружевной мантилье, девушка, из-за которой одинокий
молодой пастор исходил потом, уподобляясь прохудившемуся водяному баку,
из-за которой его лицо приобретало в высшей степени церковный пурпурный
оттенок.
x x x
Она приходила раз или два в неделю посидеть у пустой гробницы Васко да
Гамы. Стоило ей впервые горделиво пройти мимо д'Эта, подобно императрице или
великой трагической актрисе, как он был сражен. Он еще не видел ее лица, а
его собственное лицо уже изрядно налилось пурпуром. Потом она к нему
повернулась, и он словно утонул в солнечном сиянии. Мигом на него напал зуд,
и он залился потом; шея и кисти рук горели, несмотря на взмахи подвешенных к
потолку больших опахал, медленно реявших наподобие женских волос. Чем ближе
подходила Аурора, тем хуже ему становилось: жестокая аллергия желания.
- Вы похожи, - сказала она сладким голосом, - на красное ракообразное.
И еще на блошиный стадион после того, как все блохи разбежались. А воды-то,
воды! Стоит ли завидовать бомбейцам с их фонтаном Флоры, когда в наших
владениях есть вы, ваше преподобие?
Воистину она им завладела. Целиком и полностью. С того самого дня муки
аллергии стали для него пустяком в сравнении с муками невыразимой,
невозможной любви. Он отдавал себя презрению Ауроры, упивался им, ибо это
было все, что он мог от нее получить. Но мало-помалу в нем совершалась
перемена. Донельзя скованный, водянистый, косноязычный, посмешище даже в
своей среде, настоящий английский школьник, над чьей бессловесностью
постоянно трунила Эмили Элфинстоун, вдова торговца кокосовым волокном,
которая по четвергам кормила его бифштексом и пудингом с почками,
рассчитывая (пока что тщетно) на нечто в ответ, - он превращался, внешне
оставаясь, каким был, в совершенно иное существо; его страсть, медленно
темнея, становилась ненавистью.
Может быть, он возненавидел ее из-за этой ее привязанности к пустой
гробнице португальского путешественника, из-за своего страха смерти, да и
как вообще она смела являться лишь для того, чтобы сидеть у гробницы Васко
да Гамы и вести с нею нежный разговор, как она смела, когда живые ловили
каждое ее движение и каждое слово, предпочесть мертвящую близость с ямой в
земле, откуда Васко ...
