Салман Рушди. Прощальный вздох мавра
страница №3
...нутри деревянными панелями семейной "лагонды", или осовращении кого-нибудь из любовников Айриша в семейной "испано-сюизе", о
Господи, сколько же новых мужчину него будет, есть, было в тюрьме, и ночь за
ночью, лежа без сна, она гладила свое костлявое тело, а молодость меж тем
уходила, двадцать один, когда Айриша посадили, тридцать, когда он вышел, и
все еще нетронутая, непочатая, и не суждено никогда никому, кроме этих
пальцев, они-то знают, о, знают, о, о... в скользком мыле ванны, в жарком
поту базара она находила свою долю радости, не так все замышлялось, муженек
Айриш, свекровушка Эпифания, замышлялось красиво; и красота меня окружает,
бесконечная красота Беллы, своеволие и власть ее красоты. Но я, я, я -
некрасота. В этом доме, под пятой у красоты, я была - да, господа, была и
есть - мерзкая тварь, охо-хо, миледи и милорды, истинно так, и, закрывая
несчастные свои глаза, выгибая спину, она отдавалась похоти омерзения, сдери
с меня сдери с меня шкуру оставь голое мясо разреши начать сызнова без расы
без имени без пола о пусть орехи сгниют в скорлупах о пусть пряности увянут
на солнце о гори все о гори все гори, охх, и потом, рыдая, съеживалась под
одеялом, а объятые пламенем мертвецы обступали ее, подходили все ближе и
выли: отмщение!
x x x
В день, когда Ауроре да Гаме исполнилось десять лет, человек с
аккордеоном, чарак-чу, северным выговором и магическим даром спросил ее:
"Ну, а чего ты хочешь больше всего на свете?" - и не успела она ответить,
как желание было исполнено. В гавани прогудел сиреной моторный катер, и
когда он приблизился к пристани на острове Кабрал, она увидела на палубе
Айриша и Камоинша, освобожденных на шесть лет раньше срока, кожица да
косточки, крикнула их осчастливленная мать. Стоят бок о бок, вяло машут
встречающим и улыбаются одинаковой улыбкой -неуверенной и одновременно
жадной улыбкой отпущенных арестантов.
Дедушка Камоинш и бабушка Белла обнялись на пристани.
- Я распорядилась выгладить и приготовить самую твою страшную
долгополую рубашку, - сказала она. - Поди прими подарочный вид и преподнеси
себя этой имениннице -вон стоит, улыбается во весь рот. Гляди, уже, как
деревце, вымахала и пытается узнать своего папу.
Я ощущаю их взаимную любовь, плывущую ко мне сквозь годы; как сильна
она была, как мало им было отпущено времени! (Да, несмотря на все ее
блядство, я настаиваю: то, что было у Беллы с Камоиншем, - это высший класс,
без обмана.) Я слышу, как она кашляет, не в силах сдержаться даже подводя
мужа к дочери, и этот глубокий надсадный кашель рвет мои легкие, словно мой
собственный.
- Слишком много курю, - прохрипела она. - Дурная привычка. - И, чтобы
не слишком омрачать встречу, солгала: - Я брошу.
Она выполнила мягкую просьбу Камоинша - "Семья пережила слишком многое,
пора выздоравливать", - и баррикады из мешков, отделявшие ее от Эпифании и
Кармен, были разобраны. Ради Камоинша она раз и навсегда отказалась от своей
рассеянной и развратной жизни. По просьбе мужа она предоставила Айришу место
в совете директоров компании, хотя ввиду его плачевного финансового
положения вопрос о выкупе им своей доли не поднимался. Я думаю, я надеюсь,
что они - Белла и Камоинш - были замечательными любовниками, что его
застенчивая нежность и ее телесная жадность великолепно дополняли друг
друга; что в неимоверно краткие три года после освобождения Камоинша у них
было вдоволь счастливых объятий.
Но все эти три года она кашляла, и хотя после случившегося во вновь
объединенном доме люди старались соблюдать осторожность, ее взрослеющая дочь
отнюдь не обманывалась. "Еще до того, как я услышала в ее груди голос
смерти, они, эти ведьмы, все знали, - говорила мне мать. - Я поняла, что две
стервы просто ждут своего часа. Разделились однажды - разделились навсегда;
в том доме не как-нибудь, а насмерть воевали".
Когда в один из вечеров вскоре после возвращения братьев семья по
предложению Камоинша собралась в давно не использовавшемся большом зале, под
портретами предков, на общий ужин в знак примирения, все испортила именно
больная грудь Беллы; увидев, как невестка отхаркивает в металлическую
плевательницу кровавую мокроту, Эпифания, председательствовавшая за столом в
черной кружевной мантилье, не удержалась: "Кто деньги хапнул, тому, знать, и
манеры уже ни к чему", - и разразилась буря взаимных обвинений, сменившаяся
хрупким перемирием, но уже без совместных трапез.
Она просыпалась с кашлем и яростно, пугающе откашливалась перед отходом
ко сну. Приступы кашля будили ее среди ночи, она принималась бродить по
старому дому и распахивать окна... через два месяца после возвращения
Камоинш, проснувшись ночью, обнаружил, что она кашляет в горячечном сне и
изо рта у нее сочится кровь. Диагностировали туберкулез обоих легких, его
тогда умели лечить гораздо хуже, чем сейчас, и врачи сказали ей, что
предстоит тяжкая битва за выздоровление и ей следует резко ограничить себя
по части работы. "Ну и гадство же, - прохрипела она. - Сделала я тебе раз из
дерьма конфетку, смотри не испогань все опять - исправлять будет некому".
Услышав эти слова, мой добрейший дедушка, чье сердце разрывалось от любви и
тревоги, зарыдал горючими слезами.
Айриш, вернувшись, тоже обнаружил в жене перемену. В первый вечер после
его освобождения она явилась к нему в спальню и сказала:
- Если ты опять за старое, за срамные свои дела, я убью тебя во сне,
Айриш.
В ответ он отвесил ей низкий поклон, поклон светского льва времен
Реставрации: протянутая правая рука выписывает в воздухе сложные завитушки,
правая нога выставлена вперед и в сторону, ее носок щегольски поднят - и
Кармен ушла. Он не отказался от своих похождений, но стал осмотрительней;
для послеполуденных радостей он снял квартиру в Эрнакуламе с неторопливым
вентилятором под потолком, отстающими от стен скучными голубовато-зелеными
обоями, душем, работающим от ручного насоса, уборной без стульчака и большой
приземистой кроватью - деревянная рама и ремни, которые он ради гигиены и
прочности распорядился заменить новыми. Дневной свет, проникавший сквозь
бамбуковые жалюзи, покрывал тонкими полосками его тело и тело того, кто был
с ним, и гомон базара сливался со стонами сладострастия.
По вечерам он играл в бридж в Малабар-клубе, что мог подтвердить там
кто угодно, или, как образцовый семьянин, сидел дома. Он стал запирать дверь
своей спальни на висячий замок и приобрел английского бульдога, которому,
чтобы подразнить Камоинша, дал кличку Джавахарлал. Он остался таким же, как
до тюрьмы, противником Конгресса с его требованиями независимости и теперь
пристрастился к писанию писем в редакции газет, чьи страницы он наводнял
доводами в поддержку так называемой либеральной альтернативы. "Предположим,
дурная политика изгнания наших правителей увенчалась успехом, - что тогда? -
вопрошал он. - Откуда в нынешней Индии возьмутся демократические институты,
способные заменить Британскую Руку, которая, как я могу засвидетельствовать
лично, милостива даже когда она наказывает нас за наши детские безобразия?"
Когда либеральный редактор газеты "Лидер" мистер Чинтамани выразил мнение,
что "Индия должна предпочесть нынешнюю незаконную власть реакционной и
ничуть не более законной власти, которая грозит ей в будущем"; мой
двоюродный дедушка отправил ему послание, гласившее: "Браво!"; а когда
другой либерал, сэр П. С. Шивасвами Айер, написал, что, "выступая за созыв
конституционной ассамблеи, Конгресс проявляет ни на чем не основанную веру в
мудрость толпы и несправедливо принижает талант и благородство людей,
участвовавших в различных конференциях за круглым столом. Я сильно
сомневаюсь в том, что конституционная ассамблея сможет добиться большего", -
Айриш да Гама выступил в его поддержку: "Я всей душой с Вами! Простой
человек в Индии всегда с уважением прислушивался к советам лучших людей -
людей образованных и воспитанных!"
На следующее утро Белла дала ему бой на пристани. Лицо ее было бледно,
глаза - красны, она куталась в шаль, но непременно хотела проводить Камоинша
на работу. Когда братья шагнули на борт семейного катера, она помахала перед
лицом Айриша утренней газетой.
- В нашем доме и образования, и воспитания было хоть отбавляй, -
сказала Белла во весь голос, - а мы перегрызлись, как собаки.
- Не мы, - возразил Айриш да Гама. - Наши скотски невежественные нищие
родственники, из-за которых, черт побери, я достаточно хлебнул горя и за
которых я не намерен отдуваться до конца своих дней. Да перестань ты лаять,
Джавахарлал, тихо, дружок, тихо.
Камоинш побагровел, но прикусил язык, подумав о Неру в алипурской
тюрьме и о многих других самоотверженных мужчинах и женщинах в дальних и
ближних застенках. Ночью он сидел у постели кашляющей Беллы, обтирал ей
глаза и губы, менял холодные компрессы у нее на лбу и шептал ей о том, что
грядет новая жизнь, Белла, у нас будет свободная страна: превыше религий -
ибо светская, превыше классов - ибо социалистическая, превыше каст - ибо
просвещенная, превыше ненависти - ибо любящая, превыше мести - ибо
прощающая, превыше племени - ибо единая, превыше наречия - ибо многоязычная,
превыше расы - ибо многоцветная, превыше бедности - ибо способная ее
победить, превыше невежества - ибо грамотная, превыше глупости - ибо
талантливая, - свобода, Белла, мы к ней помчимся экспрессом, скоро, скоро мы
будем с тобой стоять на перроне и радоваться подходящему поезду, и под этот
экстатический шепот она засыпала, и ее посещали видения разрухи и войны.
Когда она засыпала, он читал ее бесчувственной оболочке стихи:
Не торопись принять блаженство смерти,
Еще хоть через силу подыши,******
и он обращался не только к жене, но и к несчастным узникам, ко всей
подневольной стране; охваченный ужасом, склонялся над бренным, сонным,
больным телом и пускал по ветру свою страдальческую любовь:
Пусть ложе исполнит все свои труды -
Умрет она, и правда воссияет,
Хотя б никто не видел в ней нужды.*******
Это был не туберкулез - точнее, не только туберкулез. В 1937 году у
Изабеллы Химены да Гамы, урожденной Соуза, которой было всего тридцать три
года, нашли рак легкого, уже достигший последней, смертельной стадии. Она
отошла быстро, испытывая страшные боли, свирепо негодуя на врага в ее
собственном теле, яростно восставая против подлой смерти, что явилась так
рано и ведет себя так бесцеремонно. Воскресным утром, когда по воде
доносился церковный звон, а в воздухе попахивало древесным дымком, когда
Аурора и Камоинш были у ее постели, она сказала, повернув лицо к струящемуся
свету:
- Помните историю про испанского Сида Кампеадора********? Он тоже любил
женщину по имени Химена.
- Да, мы помним.
- И когда он получил смертельную рану, он велел ей привязать свое
мертвое тело к лошади и пустить ее в гущу битвы, чтобы враги думали, что он
еще жив.
- Да, мама, любовь моя, да.
- Тогда привяжите мое тело к рикше, черт бы ее драл, или к чему
найдете, к верблюжьей ослиной воловьей повозке, к велосипеду, только, ради
Бога, не к слону поганому, хорошо? Потому что враг близко, и в этой
печальной истории Химене приходится быть Сидом.
- Я сделаю, мама.
[Умирает.]
*Лингам - скульптурное изображение мужского детородного органа,
связанное с культом Шивы. Распространен обряд, когда лингам поливают из
кувшинчика водой или молоком.
** Эндрю Марвелл - английский поэт и сатирик (1621-1678) (прим. ред.).
*** Мир по-британски (лат.).
**** Слова англичанина в основном заимствованы из рассказа Р. Киплинга
"В городской стене".
***** Свершившимся фактом (фр.).
****** Слегка измененная цитата из "Гамлета" (акт 5, сцена 2).
******* Цитата из стихотворения "Magna Est Veritas" английского поэта
Ковентри Патмора (1823-1896).
******** Родриго Диас де Бивар (Cid Campeador) (между 1026 и 1043-1099)
- прославившийся своими подвигами испанский рыцарь, воспетый в "Песне о моем
Сиде" (XII в.); герой трагедии П. Корнеля "Сид" (прим. ред.).
4
Нам в нашей семье всегда было трудно дышать воздухом мира сего; мы
рождались с надеждой на нечто лучшее.
Говорить за себя - в этот поздний час? Спасибо за совет, как раз
собираюсь с силами; ведь я стал преждевременно стар, стар, стар. Я, можно
сказать, слишком быстро жил, и как марафонский бегун, который рухнул, не
дождавшись второго дыхания, как астронавт, который слишком весело танцевал
на Луне, я использовал весь отпущенный мне воздух. О расточительный Мавр! К
тридцати шести годам надышать на полные семьдесят два! (Хотя скажу
справедливости ради, что особого выбора у меня не было.)
Итак: трудность имеется, но я с ней справляюсь. По ночам раздаются
всякие звуки, вой и рык фантастических зверей, затаившихся в джунглях моих
легких. Я просыпаюсь, полузадохшийся, и в дремотном дурмане хватаю воздух
горстями, тщетно пытаюсь затолкать его себе в рот. Все же вдохнуть легче,
чем выдохнуть. Как вообще легче поглощать, что предлагает жизнь, чем
отдавать результаты этого поглощения. Как легче принимать удары, чем бить в
ответ. Так или иначе, с хрипом и присвистом я в конце концов выдыхаю -
победа. Кроме шуток, тут есть чем гордиться; можно похлопать себя по ноющему
плечу.
В такие моменты я и мое дыхание - одно. Вся жизненная сила, какая у
меня еще есть, фокусируется на функциях моих сдающих легких, на кашле, на
отчаянных рыбьих зевках. Я - существо, которое дышит. Его путь, начавшийся
давным-давно с плача, с выдоха, завершится, когда поднесенное к губам
зеркальце останется незамутненным. Не мышление, а воздух делает нас тем, что
мы есть. Suspiro ergo sum. Вдыхаю, следовательно, существую. Латынь, как
всегда, не врет: suspirare=sub (под) + spirare (дышать).
Suspiro: под-дыхиваю. По-дыхаю.
В начале, в середине и в конце было и есть - Легкое: божественный дух,
младенческий первый крик, возделанный воздух речи, порывистое стаккато
смеха, сверкающая слитность песни, стон счастливой любви, плач несчастной
любви, скулеж обиженного, кряхтенье старца, смрадное дыханье болезни,
предсмертный шепот; и превыше, превыше всего -безмолвная, бездыханная
пустота.
Вздох - это не просто вздох. Вдыхая мир, мы выдыхаем смысл. Пока мы в
силах. Пока мы в силах.
- Мы дышим светом! - поют деревья. В конце пути в этом краю олив и
каменных гробниц листва вдруг обрела слова. Мы дышим светом! - и вправду
так; доходчиво, ничего не скажешь. "Эль Греко", - вот как называется этот
речистый сорт, довольно-таки удачно - в честь световдохновенного,
богоодержимого грека.
Но с этой минуты я больше не слушаю лепечущую зелень со всей ее
древесной метафизикой и хлорофиллософией. Мое родословное древо говорит все,
что мне нужно.
x x x
У меня было диковинное жилище - увенчанная башней крепость Васко
Миранды в городке Бененхели, глядящая с бурого холма на сонную равнину,
которой пригрезилось среди блистающих миражей, что она - средиземное море. И
я грезил вместе с ней, и в высоком окне-бойнице мне мерещился не испанский,
а индийский юг; бросая вызов времени и пространству, я пытался проникнуть в
темную эпоху между смертью Беллы и появлением на сцене моего отца. Сквозь
эти узкие врата, сквозь трещину во времени я видел Эпифанию Менезиш да Гаму,
коленопреклоненную, молящуюся, и ее домашняя церковка золотисто сияла во
мраке просторного лестничного колодца. Но стоило мне моргнуть, как являлась
Белла. Однажды вскоре после освобождения из тюрьмы Камоинш вышел к завтраку,
одетый в простонародный кхаддар*; Айриш, вновь сделавшийся денди, прыснул в
свою тарелку с кеджери**. После завтрака Белла отвела Камоинша в сторонку.
- Не паясничай, мой милый, - сказала она. - Наш долг перед страной -
вести свой бизнес и смотреть за рабочими, а не рядиться мальчиками на
посылках.
Но на этот раз Камоинш был непоколебим. Как и она, он был за Неру, а не
за Ганди - то есть за бизнес, технологию, прогресс, современность, за город
- в противовес всей сентиментальной демагогии о том, чтобы ткать собственное
полотно и ездить в поездах третьим классом. Но ему нравилось ходить в
домотканой одежде. Хочешь сменить власть -смени сначала платье.
- О'кей, Бапуджи***, - дразнила она его. - Но я-то из брюк не вылезу,
не надейся - разве что ради какого-нибудь сногсшибательного платья.
Я смотрел на молящуюся Эпифанию и благодарил судьбу за великую удачу,
которая казалась мне в свое время чем-то совершенно обычным, - а именно за
то, что мои родители были напрочь избавлены от религии. (Где оно, это
лекарство, это противоядие, этот универсальный антипопин? Разлить бы его по
бутылочкам и распространить по всему земному шару!) Я смотрел на Камоинша в
домотканой рубахе и думал о том, как однажды, без Беллы, он отправился через
горы в городок Мальгуди на реке Сарайю только затем, чтобы услышать
выступление Махатмы Ганди, - при том, что Камоинш был сторонником Неру. Он
писал в дневнике:
В этой громадной массе людей, сидящих на прибрежном песке, я 6мл всего
лишь крупинкой. Волонтеры в белых кхаддарах во множестве сновали вокруг
трибуны. Хромированная подставка микрофона сверкала на солнце. Там и сям
виднелись полицейские. Среди людей ходили активисты и просили сохранять
тишину и спокойствие. Люди слушались... река несла свои водм, на берегу
гигантские баньяны и фикусы шелестели листвой; толпа в ожидании ровно
гудела, время от времени раздавались хлопки бутылок с содовой; продолговатые
искривленные ломти огурца, натертые подсоленной корой лайма, быстро исчезали
с деревянного подноса торговца, который, понизив голос перед выступлением
великого человека, повторял: "Огурца от жажды, кому огурца?" Защищаясь от
солнца, он обмотал голову зеленым махровым полотенцем.****
Потом появился Ганди, и все стали ритмично хлопать в ладоши над
головами и распевать его любимый дхун*****:
Рагхупати Рагхава Раджа Рам
Патита павана Сита Рам
Ишвара Аллах тера нам
Сабко Санмати де Бхагван.
После этого прозвучало: Джай Кришна, Харе Кришна, Джай Говинд, Харе
Говинд, прозвучало: Самб Садашив Самб Садашив Самб Садашив Самб Шива Хар Хар
Хар Хар.
- Потом, - сказал Камоинш Белле по возвращении, - я уже ничего не
слышал. Я увидел красоту Индии в этой толпе с ее огурцами и содовой водой,
но религиозный фанатизм меня напугал. Мы в городе за светскую Индию, но
деревня вся за Раму. Они поют: "Бог Аллах имя твое", но на уме у них другое,
на уме у них один только Рама, властитель из рода Рагху, муж Ситы, гроза
грешников. Я боюсь, что в конце концов деревня пойдет на город войной, и
таким, как мы, придется запираться в домах от Карающего Рамы.
* Кхаддар - одежда из домотканой хлопчатобумажной материи.
** Кеджери - жаркое из риса и рыбы с пряностями.
*** Бапуджи (Папа) - так называли Махатму Ганди.
**** Здесь использован отрывок из романа Р. К. Нараяна "В ожидании
Махатмы".
***** Экуменический распев, славословящий и Раму, и Аллаха.
5
Через несколько недель после смерти жены на теле Камоинша да Гамы во
сне стали появляться таинственные царапины. Первая - сзади на шее, ему на
нее указала дочь; затем - три длинные линии, словно след грабель, на правой
ягодице; наконец, еще одна - на щеке, вдоль края эспаньолки. Одновременно
Белла начала посещать его в сновидениях, обнаженная и требовательная, и он
просыпался в слезах, потому что, даже занимаясь любовью с этой призрачной
женщиной, знал, что она не существует. Но царапины существовали и были
вполне реальны, и хотя он не сказал этого Ауроре, ощущение, что Белла
вернулась, родилось у него не в меньшей степени из-за этих любовных отметин,
чем из-за отворенных окон и исчезнувших слоновьих безделушек.
Его брат Айриш истолковал пропажу бивней и статуэток Ганеши несколько
проще. В центральном дворе под фикусовым деревом с выбеленным внизу стволом
он собрал всех слуг и в послеполуденную жару стал прохаживаться перед ними
взад-вперед в соломенной панаме, рубашке без воротника и белых парусиновых
брюках с красными подтяжками; с металлом в голосе он заявил, что один из
них, вне всяких сомнений, оказался вором. Домашние слуги, садовники,
лодочники, подметальщики, чистильщики уборных стояли потной, колеблемой
ужасом шеренгой, растянув лица в одинаковых заискивающих улыбках; бульдог
Джавахарлал угрожающе ворчал, а его хозяин Айриш награждал прислугу жуткими
евро-индийскими кличками.
- А ну живо все начистоту! - требовал он. - Говиндюшатина, ты украл?
Наллаппабумбия Карампалштильцхен? Сознавайтесь, пронто*!
Бои, которых он отхлестал по щекам, были у него Твидлдам и Твидлди**,
садовников, получивших по тычку в грудь, он окрестил именами орехов и специй
- Кешью, Фисташка, Кардамон Крупный и Кардамон Мелкий, - а двоим
чистильщикам уборных, до которых он, конечно, не дотрагивался, достались
прозвища Какашка и Писюшка.
Аурора прибежала стремглав, догадавшись по звукам, что происходит, и
впервые в жизни в присутствии слуг почувствовала стыд, просто не могла
взглянуть им в глаза и, повернувшись к семье (она была в полном составе, ибо
и бесстрастная Эпифания, и Кармен с осколком льда в сердце, и даже Камоинш -
он поеживался, но, приходится признать, не вмешивался - вышли посмотреть на
Айришеву технику допроса), пронзительно, забирая все выше, выкрикнула
признание: Это-не-они-это-была-Я!
- Что-о? - издевательски-досадливо взвизгнул Айриш: мучитель, которого
лишали удовольствия. - Нельзя ли погромче, я не слышу ни слова.
- Отпусти их немедленно! - завопила Аурора. - Они ни в чем не виноваты,
и не трогали они твоих слонов, так их разэтак, и треклятых зубов слоновьих
тоже. Я сама все это выкинула!
- Деточка, зачем? - спросил побледневший Камоинш. Бульдог, рыча,
оскалился.
- Не смей меня называть деточкой! - вскинулась она и на отца. - Мама
давно хотела это сделать. Теперь я буду вместо нее - ясно вам? А ты, дядя
Айриш, запер бы лучше этого мерзкого пса, я, кстати, для него кличку
придумала, которая ему действительно подходит: Шавка-Джавка, он только
брехать умеет, а укусить боится.
Сказала, повернулась и ушла с высоко поднятой головой, оставив всех
стоять с разинутыми от удивления ртами, словно перед ними и впрямь возникла
аватара, новое воплощение Беллы, ее оживший дух.
x x x
Но заперли все-таки не пса, а Аурору: в наказание она должна была
неделю провести в своей комнате на рисе и воде. Впрочем, сердобольная Джози
тайком носила ей другую еду и питье - идли, самбар***, а еще
картофельно-мясные котлеты, рыбу в сухарях, остро приправленных креветок,
банановое желе, крем-брюле, газировку; та же старая нянька незаметно
доставила ей рисовальные принадлежности - уголь, кисти, краски, -
посредством которых в этот момент подлинного повзросления Аурора решила
раскрыть окружающим свое внутреннее "я". Всю неделю она трудилась, забывая о
сне и отдыхе. Когда Камоинш подходил к двери, она гнала его прочь - она,
дескать, отбудет положенный срок и не нуждается в утешении прошедшего тюрьму
отца, который не пожелал вступиться за дочь и защитить ее от заточения; он,
повесив голову, удалялся.
Но когда время домашнего ареста истекло, Аурора сама пригласила
Камоинша войти, сделав его вторым человеком на свете, увидевшим ее работу.
Все стены комнаты и даже потолок, вплоть до дальних закоулков, кишели
фигурами человеческими и звериными, реальными и фантастическими,
нарисованными стремительной черной линией, бесконечно изменчивой, тут и там
ввинчивающейся в обширные области цвета, где земля была красной, небо -
фиолетовым и пунцовым, зелень - сорока разных оттенков; линией столь мощной
и вольной, столь густой, щедрой и яростной, что у Камоинша, сердце которого
распирало от родительской гордости, невольно вырвалось: "Да это же сам
великий рой бытия!" Вглядываясь в распахнутую перед ним дочерью Вселенную,
он постепенно стал различать отдельные сюжеты: нанося на стены историю
страны, Аурора первым делом изобразила царя Гондофера, приглашающего в Индию
апостола Фому; от Севера она взяла императора Ашоку с его "колоннами закона"
и очереди людей, желающих встать спиной к колонне и, заведя за нее руки,
попытаться их соединить, что якобы приносит удачу; дальше, в ее плоской
передаче, шли эротические храмовые изваяния со столь откровенными
подробностями, что Камоинш отвел глаза, и строительство Тадж-Махала, творцы
которого, как показала ее недрогнувшая кисть, были изувечены, у них отрубили
руки, чтобы великие мастера не могли создать больше ничего подобного;
перейдя к своему родному Югу, она нарисовала битву при Серингапатаме, меч
Типу Султана, волшебную крепость Голконду, где негромкая речь человека,
стоящего в надвратной башне, явственно слышна в цитадели, и прибытие первых
евреев в стародавние времена. Современная история тоже вся была здесь:
тюрьмы, полные пламенных борцов, Конгресс и Мусульманская лига,
Неру-Ганди-Джинна-Патель-Бозе-Азад****, британские солдаты, шепотом
обменивающиеся слухами о близкой войне; а помимо истории на стенах жили
существа, рожденные фантазией художницы: гибриды, кентавры,
полуженщины-полутигры, полумужчины-полузмеи, здесь же морские чудища и
горные духи. На почетном месте красовался Васко да Гама собственной
персоной: ступив на индийскую землю, он принюхивался и выискивал, чем таким
пряным, горячительным, денежным можно тут поживиться.
Камоинш начал выхватывать взглядом семейные портреты, портреты не
только живущих и умерших, но даже еще не рожденных - например, ее будущих
детей, скорбно стоящих вокруг ее мертвой матери подле большого рояля. Он был
шокирован изображением Айриша да Гамы на фоне корабельных мастерских,
совершенно голого, светящегося и окруженного надвигающимися на него со всех
сторон темными фигурами; он был потрясен пародией на Тайную Вечерю, в
которой их домашние слуги разнузданно бражничали за большим обеденным столом
под висящими на стенах портретами своих оборванных предков, а члены семьи да
Гама, прислуживая им, разносили пищу, разливали вино и терпели издевки:
Кармен кто-то ущипнул за мягкое место, Эпифании дал пинок под зад пьяный
садовник; но мощный композиционный поток нес его и нес, не позволяя
задерживаться на личном, увлекая в гущу толпы, ибо позади, и вокруг, и выше,
и ниже, и посреди семьи, повсюду была человеческая масса, густая,
всепроникающая и безграничная; Аурора построила свою грандиозную работу
таким образом, что ее родственники должны были проталкиваться, продираться
сквозь кишение вымышленных лиц, она утверждала тем самым, что отгороженность
острова Кабрал - иллюзия, а истина - в этом нагромождении, в этом улье, в
этой бесконечно вьющейся линии людского бытия; и куда Камоинш ни смотрел,
всюду он видел ярость женщин, мучительную слабость и компромисс на лицах
мужчин, двуполость детей, смиренно-бесстрастные лики мертвецов. Он
недоумевал, откуда она обо всем этом знает, и, ощущая на языке горечь
отцовской несостоятельности, думал о том, что в столь юном возрасте она не
должна была столько всего вкусить от злобы, боли и разочарования мира сего и
так мало - от его сладости; ты должна научиться радоваться, хотел он
сказать, тогда, только тогда твой дар воплотится до конца, но она уже знала
так много, что слова замерли у него на устах и он не посмел их произнести.
И лишь Бога там не было: сколь пристально ни вглядывался Камоинш в
стены, сколь внимательно, стоя на стремянке, ни рассматривал потолок, он не
обнаружил ни распятого, ни нераспятого Христа, ни какого-либо иного
божества, ни русалки, ни лесной нимфы, ни единого ангела, черта или святого.
И все это было погружено в ландшафт, от вида которого Камоинша бросило
в дрожь, ибо это была сама Мать Индия, Мать Индия с ее кричащими красками и
неостановимым движением, Мать Индия, которая любит, предает, пожирает,
уничтожает и вновь любит своих детей, которая в них, детях, возбуждает
страстное влечение и яростный гнев, не утихающие и за гранью могилы; которая
простирается до великих гор, подобных восклицаниям души, тянется вдоль
полноводных рек, несущих и милость, и заразу, охватывает суровые знойные
плоскогорья, где люди крошат кирками и мотыгами сухую неплодородную почву;
Мать Индия с ее океанскими побережьями, кокосовыми пальмами, рисовыми полями
и волами у колодцев, с ее журавлями на деревьях, выгибающими шеи наподобие
вешалок для одежды, с кружащими в небе стервятниками, подражательными
криками скворцов-майн и желтоклювой свирепостью ворон,
протеически-изменчивая Мать Индия, которая может обернуться чудищем, морским
червем, поднимающим над водой на длинной чешуйчатой шее голову с лицом
Эпифании; которая может сеять смерть, плясать на тысячах трупов, косоглазая
и кровавоязыкая, словно грозная богиня Кали; но превыше всего, в самом
центре потолка, где к острию грандиозного рога изобилия сходились все линии,
была Мать Индия с лицом Беллы. Умершая "королева Изабелла" была здесь
единственной богиней-матерью; исходной причиной первого могучего творческого
выброса Ауроры оказалась простая боль человеческой утраты, безутешная тоска
осиротевшего ребенка. Комната была ее актом прощания.
Камоинш, поняв все, обнял ее, и они заплакали вместе.
x x x
Да, мама; прежде, чем стать матерью, ты была дочерью. Одна женщина
подарила тебе жизнь, у другой ты ее отняла... О, это история многих
внезапных кончин, многих злоумышлении и злодеяний, многих смерто- и
самоубийств. Люди играли во всем этом главную роль, а огонь, вода и болезнь
были только подспорьем, сопутствующими - или, скорей, обволакивающими и
проникающими - факторами.
В ночь перед Рождеством 1938 года, ровно через семнадцать лет после
того, как юный Камоинш впервые привел в дом семнадцатилетнюю Изабеллу Соузу,
их дочь и моя мать Аурора да Гама проснулась от менструальных болей и не
могла вновь уснуть. Она пошла в ванную и проделала то, чему научила ее
старая Джози, использовав вату, марлю и длинную ленту, чтобы все держалось
на месте... упаковавшись как должно, она легла на белый кафельный пол и
стала пережидать боль. Через некоторое время ей полегчало. Она решила выйти
в сад и омыть измученное тело в сияющем, беззаботном чуде Млечного Пути.
Добрая звезда светит нам всегда... мы глядим в вышину и надеемся, что звезды
глядят оттуда на нас, мы молимся о путеводной звезде, прочерчивающей в небе
путь нашей судьбы, но это гордыня наша и ничего больше. Мы смотрим на
галактики и влюбляемся, но для Вселенной мы значим куда меньше, чем она для
нас, и звезды остаются на своих кругах, как бы мы ни мечтали об ином. Да,
конечно, если достаточно долго взирать на небесное колесо, можно увидеть
вспышку падающего и умирающего метеора. Но это не та звезда, за которой
стоит следовать, - просто камень, которому не повезло. Судьбы наши здесь, на
земле, и нет для нас путеводных звезд.
После инцидента с отворенными окнами прошел год с лишним, и дом на
острове Кабрал спал в ту ночь под знаком некоего перемирия. Аурора, уже
достаточно взрослая, чтобы не бояться рождественского деда, накинула поверх
ночной рубашки легкую шаль, обогнула спящую на своем матрасике у двери няню
Джози и босиком пошла по коридору.
(Рождество, эту северную затею, эту снежно-чулочную сказку, этот
праздник ярких каминов и северных оленей, латинских гимнов и немецкого О
Tannenbaum*****, вечнозеленых деревьев и Санта-Клауса с его маленькими
"помощниками" тропическая жара возвращает к чему-то более исконному, ибо кем
ни считай младенца Иисуса, он был дитя теплого климата; как скудна ни была
его пища, она не была холодна; и если действительно к нему пришли мудрые
волхвы, следуя (в чем, как сказано выше, особой мудрости не было) за
звездой, явились они, не надо забывать, с Востока. В кочинском форте в
английских домах стояли деревца с ватой на ветвях; в церкви святого
Франциска, тогда, в отличие от нынешних дней, англиканской, молодой
священник Оливер д'Эт уже провел ежегодное рождественское богослужение; для
Санта-Клауса были оставлены сладкие пирожки и стаканы молока, и, так или
иначе, уж индейка-то на столах завтра будет, обязательно будет, и два вида
начинки, и даже брюссельская капуста. Но здесь, в Кочине, много других
христианских церквей, есть католики, есть сирийские православные и
несториане, здесь служатся полночные обедни, на которых спирает дух от
курений, здесь есть священники с тринадцатью крестами на клобуках,
означающими Христа и апостолов, здесь между общинами порой разгораются
войны, католики враждуют с сирийцами, и все согласны, что несториане не
имеют никакого отношения к христианству, и каждая из соперничающих конфессий
готовится к своему Рождеству. В доме на острове Кабрал правит Римский папа.
Рождественского дерева тут не ставят; зато есть ясли. Иосиф смахивает на
плотника из Эрнакулама, Мария - на сборщицу чая, из скота - только буйволы,
и цвет кожи у Святого Семейства - ух ты! - довольно темный. Подарков не
полагается. По убеждению Эпифании да Гамы Рождество должно быть посвящено
Иисусу. Подарки - даже в этом, мягко говоря, недружном семействе происходит
обмен подношениями - дарятся на Крещение, в праздник золотого благовонного
мира. В этот дом никто не влезает через каминную трубу...)
Дойдя до площадки главной лестницы, Аурора увидела, что дверь домашней
церкви отворена; горевший в ней свет, словно маленькое золотое солнце,
разгонял тьму лестничного колодца. Аурора подкралась поближе, заглянула
внутрь. У престола на коленях стояла маленькая фигура в черной кружевной
мантилье, покрывавшей голову и плечи. Аурора услышала легкое постукивание
рубиновых четок Эпифании. Не желая попадаться бабушке на глаза, Аурора
двинулась было обратно, как вдруг в полной тишине Эпифания Менезиш да Гама
завалилась набок и осталась лежать.
"Когда-нибудь ты мне сердце погубишь".
"Ничего, потерпим. Придет мое времечко".
И как же приблизилась Аурора к лежащей бабушке? Подбежала ли она к ней
стремглав, как любящая внучка, поднесла ли дрожащую руку к ее губам?
Она приблизилась медленно, непрямым путем, двигаясь вдоль стены,
подкрадываясь к неподвижному телу осторожными шагами.
Закричала ли она, ударила ли в гонг (в церкви он был), призвала ли
как-либо иначе людей на помощь?
Ничего подобного она не сделала.
Может быть, в этом уже не было смысла; может быть, стало совершенно
ясно, что Эпифании ничем не помочь, что ее настигла милосердная мгновенная
смерть?
Подойдя к Эпифании, Аурора увидела, что ее пальцы все еще вяло
перебирают четки; что глаза старой женщины открыты и она узнала внучку; что
губы бабушки слабо шевелятся, не выговаривая ничего членораздельного.
И, увидев, что бабушка еще жива, сделала ли она что-нибудь ради
спасения ее жизни?
Она замерла.
А потом? Ведь, само собой, она была еще девочка; паника могла вызвать у
нее минутный столбняк, это простительно, но, придя в себя, она, конечно,
немедленно позвала на помощь домашних... неужели нет?
Придя в себя, она отступила на два шага назад; потом села на пол,
скрестив ноги; и стала смотреть.
И она не почувствовала ни жалости, ни стыда, ни страха?
Она была озабочена - это да. Если приступ у Эпифании окажется
несмертельным, тогда ее поведение сочтут предосудительным; даже отец
разгневается. Она это знала.
И более ничего?
Она боялась, что ее увидят; поэтому она пошла и закрыла дверь церкви.
Почему тогда не пойти до конца? Почему не задуть свечи и не выключить
электричество?
Все надо было оставить, как оставила Эпифания.
Значит, хладнокровное убийство. Все было рассчитано.
Если бездействие можно приравнять к убийству, то да. Если сердечный
приступ Эпифании был столь серьезен, что ее оказалось невозможно спасти, то
нет. Спорный случай.
Эпифания умерла?
Спустя час ее губы в последний раз зашевелились; глаза вновь обратились
на внучку. Поднеся ухо к умирающему рту, Аурора услышала бабушкино
проклятие.
И что же убийца? Или, справедливости ради, - та, которая, возможно,
была убийцей?
Оставила дверь церкви широко открытой, как раньше; и отправилась
спать...
...Но ведь не могла же она...
...и заснула безмятежным сном младенца. И проснулась рождественским
утром.
x x x
Нелицеприятная правда состоит в том, что смерть Эпифании отозвалась
прибавлением жизни. Какой-то давно изгнанный дух - может быть, радости -
вернулся на остров Кабрал. Изменилось само освещение, словно из воздуха
убрали некий фильтр; заиграли свежие краски, все как будто переродилось. В
новом году садовники дивились бурному росту насаждений и малому количеству
вредителей, и даже абсолютно равнодушные к растительным красотам глаза
останавливались на величественных каскадах бугенвиллии, даже наименее
чувствительные носы ощущали победную мощь жасмина, ландыша, орхидей и цветов
декоративного кактуса. Казалось, гудящее возбуждение, предвкушение нового
передается и старому дому; горечь и затхлость ушла из его дворов. Даже
бульдог Джавахарлал помягчел нравом в новую эпоху.
Гостей стало едва ли не столько же, сколько в лучшие дни Франсишку.
Молодые люди приезжали на больших лодках, чтобы поглазеть на Комнату Ауроры
и провести вечер в уцелевшем доме Корбюзье, который с юношеским рвением они
быстро привели в порядок; вновь на острове заиграла музыка, вновь зазвучали
модные танцевальные мелодии. Даже
Кармен да Гама, моя двоюродная бабушка Сахара, вошла во вкус и под
предлогом присмотра за молодежью постоянно присутствовала на этих сборищах;
в конце концов она уступила уговорам одного красивого юноши и, ворча и
отдуваясь, но неожиданно гибко и ловко прошлась с ним в танце. Оказалось,
что у нее есть чувство ритма, и в последующие вечера, когда приятели Ауроры
выстраивались в очередь, чтобы пригласить Кармен, можно было видеть, как
госпожа Айриш да Гама утрачивает старообразность, как она распрямляется, как
ее глаза перестают косить и затравленное выражение уступает в них место
робкой радости. Ей ведь еще и тридцати пяти не исполнилось, и впервые за
целую вечность она выглядела моложе своих лет.
Когда Кармен начала танцевать шимми, Айриш стал поглядывать на нее с
неким подобием интереса и наконец сказал:
- Может, пора и нам, взрослым, наприглашать гостей, чтобы тебе было
перед кем чуток пофорсить.
Это были самые добрые слова, какие Кармен от него слышала за всю жизнь,
и последующие недели она провела в безумном вихре пригласительных билетов,
китайских фонариков, меню, длинных столов - вихре, переходившем в
смертельно-сладкую агонию, когда она задумывалась, что надеть. В назначенный
вечер на главной лужайке играл оркестр, а в бельведере домика Корбюзье -
патефон, и катер привез много женщин в брильянтах и элегантных мужчин с
белыми галстуками, и если иные глаза со значением вглядывались в глаза
Айриша, то Кармен в этот день дней не была расположена замечать слишком
много.
Лишь одного члена семьи не коснулось всеобщее оживление: в самый разгар
бала на. острове Кабрал ни о чем другом не мог думать Камоинш, кроме Беллы,
чья красота в такой великолепный вечер затмила бы и сами звезды. Любовные
отметины перестали появляться у него на теле, и теперь, когда он не мог
больше цепляться за сумасшедшую надежду на ее возвращение из-за грани
могилы, ослабла какая-то нить, связывавшая его с жизнью; в иные дни он даже
не мог смотреть на собственную дочь, в которой слишком сильно ощущалось
присутствие матери. Он как бы гневался на нее за то, что она обладает Беллой
настолько, насколько ему никогда уже не обладать.
Он стоял на пристани один, держа в руке стакан с гранатовым соком.
Молодая женщина, изрядно выпившая, с черными завитыми волосами и ярко-алой
губной помадой, в пышном платье с буфами подошла к нему не вполне твердой
походкой.
- Белоснежка! - представилась она с долей развязности. Камоинш, мысли
которого были далеко, не нашелся с ответом.
- Да вы что, кинокартину не видели? - разочарованно протянула женщина.
- Наконец-то идет, столько ждали, я ее, наверно, уже раз десять посмотрела.
- Она показала на свое платье. - Как в фильме, не отличить! Я портному
велела -чтобы в точности. Хотите, всех гномов назову? - И, не дожидаясь
ответа: - Чихунсонявесельчакпростакворчунтихонялекарь. А вы кто из них
будете?
Несчастный Камоинш не знал, что говорить; и просто покачал головой. Но
игривую Белоснежку его молчание не обескуражило.
- Не Чихун, не Весельчак, не Лекарь, - сказала она. -Значит,
Соняпростакворчунтихоня - кто? Раз вы не сознаетесь, начинаю угадывать. Соня
- нет, Простак - не думаю, Ворчун - может быть, но Тихоня - точно. Не робей,
Тихоня! Насвистывай за работой!
- Мисс, - предпринял попытку Камоинш, - может быть, вам вернуться к
другим гостям? Мне, честно сказать, хочется побыть одному.
Белоснежка нахмурилась.
- Мистер Камоинш да Гама, важная птица из тюремной клетки, - отчеканила
она. - Не может поддержать разговор с дамой, все горюет по умершей женушке,
хотя с ней половина города переспала, богач-бедняк-принц-нищий. О Господи,
да что я говорю, не надо было, наверно...
Она повернулась, чтобы уйти, но Камоинш схватил ее за руку выше локтя.
- Вы что, пустите, синяк будет! - закричала Белоснежка. Но взгляд
Камоинша был недвусмысленно требователен. -Я вас боюсь, - сказала она,
пытаясь высвободить руку. -Ополоумели вы, что ли? Или пьяный? Да, наверно,
пьяный. Ладно. Жаль, проговорилась я, но ведь все-все-все знают, так что и
без меня это до вас бы дошло рано или поздно. А теперь хватит, хорошенького
понемножку, вы, оказывается, не Тихоня, а самый настоящий Ворчун, и пойду-ка
я поищу себе другого гнома.
На следующее утро к Белоснежке, которая мучилась головной болью,
заявились двое полицейских и попросили ее пересказать приведенный выше
разговор.
- Не понимаю, что вас интересует, я ушла, он остался на пристани, все,
конец, говорить больше не о чем.
Она была последней, кто видел моего дедушку живым.
Вода нас забирает. Она забрала Франсишку и Камоинша, отца и сына. Оба
погрузились в черную зеркальную гладь ночной гавани и поплыли в морскую
материнскую необъятность. Течение подхватило их и унесло.
* Немедленно, живо (исп.).
** Твидлдам и Твидлди - персонажи из "Алисы в Зазеркалье" Л. Кэрролла.
*** Идли, самбар - популярные в южной Индии блюда.
**** Перечислены крупные деятели национально-освободительного движения.
***** О елка (нем.) - слова из рождественской песни.
6
В августе 1939 года Аурора да Гама увидела, что торговое судно "Марко
Поло" все еще стоит на якоре в кочинской гавани, и, сочтя это признаком
вопиющей халатности дядюшки Айриша, выпустившего из равнодушных рук бразды
правления в переходный период между смертью ее родителей и ее собственным
полноправным появлением на сцене, пришла в неописуемый гнев. Она велела
шоферу "пулей" везти ее в эрнакуламский порт, к складу ? 1 частного
торгового дома с ограниченной ответственностью "К-50" и вихрем ворвалась в
это пещероподобное хранилище; там на мгновение остановилась, смущенная
прохладным, пронизанным лучами света сумраком, обескураженная кощунственным
величием уставленного джутовыми мешками собора, где запахи пачулевого масла,
гвоздики, куркумы и фенугрека, тмина и кардамона витали в воздухе, словно
воспоминания о хоралах, и узкие проходы между нагромождениями готовой к
экспорту продукции вели то ли в ад и обратно, то ли к спасению души.
(Великое родословное древо - из малого зернышка; не закономерно ли, что
моя личная история, история сотворения Мораиша Зогойби, берет начало в
задержанной партии перца?)
В этом соборе были и священнослужители: экспедиторы, поминутно сверяясь
с прикрепленными к дощечкам бумагами, озабоченно сновали среди кули,
нагружающих свои тележки; над ними всеми возвышалась троица жутко
изможденных контролеров - господин Перчандал, господин Тминсвами и господин
Чиликарри, восседавшие, подобно инквизиторам, на высоких табуретах в
зловещих нимбах ламп и царапавшие гусиными перьями в гигантских гроссбухах,
что лежали перед ними на наклонных столах с журавлиными ножками-ходулями.
Ниже этих величественных персонажей за обычным письменным столом с маленькой
лампой сидел дежурный складской управляющий, на которого и спикировала
Аурора, оправившись от нерешительности и требуя объяснить, почему задержана
отправка судна.
- О чем там дядя себе думает? - кричала она, и это было довольно глупо,
ибо откуда мог столь ничтожный червь знать, что на уме у самого господина
Айриша да Гамы? -Он что, утопить хочет наше семейное состояние?
Увидев столь близко от себя самую красивую из всех представительниц
рода да Гама и единственную наследницу его несметных богатств - ведь всем
было известно, что господин Айриш и госпожа Кармен хозяйничают только до
поры до времени, а покойный господин Камоинш оставил им не более, чем
содержание, хотя и щедрое, - складской управляющий был поражен словно ударом
копья в самое сердце и временно онемел. Юная владычица наклонилась к нему
еще ближе, зажала его подбородок между большим и указательным пальцами,
пронзила управляющего самым что ни на есть негодующим взглядом - и по уши
влюбилась. К тому времени, как он, совершенно ошеломленный, справившись
кое-как с приступом застенчивости, пробормотал с запинкой, что между Англией
и Германией объявлена война и поэтому капитан "Марко Поло" отказывается
плыть в Англию, - "Видите ли, возможны нападения на торговые суда", - Аурора
поняла, немало злясь на свои предательские чувства, что по причине нелепой и
неуместной страсти ей придется бросить вызов правилам и обычаям своего
класса и немедленно выйти замуж за этого состоящего на службе у семьи не
слишком речистого красавца. "Все равно, что выйти за грязного шоферюгу", -
кляла она себя в блаженном отчаянии и, погрузившись с головой в сладкий ужас
своего положения, не сразу увидела на столе управляющего деревянную табличку
с именем и фамилией.
- О Господи, позор-то какой! - вырвалось у нее, когда белые буквы
впечатались наконец в ее сознание, - мало мне позора, что у него в кармане
пусто и язык не ворочается, так он еще и еврей впридачу. - После паузы, в
сторону: -Вот так, Аурора. Чем дело-то пахнет. Втюрилась в Моисея, в поганца
косноязычного*.
Белые буквы таблички педантично поправили ее (предмет ее внимания, у
которого голова шла кругом, во рту пересохло, сердце бухало, в ушах шумело и
в паху разгорался огонь, был неспособен это сделать, вновь лишившись дара
речи из-за нарастания чувств, обычно не поощряемых в служащих семейных
фирм); дежурного управляющего Зогойби звали не Моисей, а Авраам. Если верно,
что имя определяет судьбу, то шесть крупных букв говорили о том, что ему не
суждено сокрушить фараона, дать народу заповеди и разделить воды морские; не
его удел - вести кого-либо в землю обетованную. Вместо этого он возложит
родного сына на алтарь свирепой любви. А "Зогойби"?
x x x
"Неудачник" по-арабски - так, по крайней мере, утверждает свечной
фабрикант Моше Коген и гласит предание в материнской ветви семьи Авраама.
При этом, однако, никто в роду ни в малейшей степени не знал этого
заморского языка. Даже подумать такое было грешно. "Ты только погляди, как
они пишут, - сказала раз Аврааму его мать Флори. - Точно ножами колют и
полосуют, даже тут одно зверство. Правда, мы тоже потомки воинов. Может,
поэтому к нам и прилипло чужое андалусское прозванье".
(Вы хотите спросить: если это фамилия матери, почему же сын?.. Отвечаю:
не гоните, пожалуйста, лошадей.)
"Ты ей в отцы годишься". Авраам Зогойби, рожденный в том же году, что и
покойный Камоинш, стоял, весь напружинившийся, у отделанной внутри голубой
плиткой кочинской синагоги (Плитки из Кантона. Нет двух одинаковых, -
гласила надпись под образчиком на стене прихожей), источая сильный запах
специй и кое-чего еще, и готовился защищаться от материнского гнева. Старая
Флори Зогойби в выцветшем зеленом миткалевом платье, облизывая десны,
слушала сбивчивый рассказ сына о запретной любви. Своей палкой она провела
на земле черту. По одну сторону синагога, Флори, история; по другую Авраам,
его богатая девица, Вселенная, будущее - все вещи нечистые. Закрыв глаза,
отвлекшись от Авраамова бормотанья и запаха, она вызвала в памяти прошлое,
предвосхищая момент, когда ей придется отречься от единственного сына,
потому что не случалось еще такого, чтобы кочинский еврей женился на
язычнице; ведь помимо ее собственной памяти, глубже и дальше, была долгая
память племени... индийские "белые евреи", сефарды из Палестины, появились в
большом числе (приблизительно десять тысяч) в 72 году нашей эры, спасаясь от
преследования римлян. Обосновавшись в Крангануре, они шли в наемные войска к
местным раджам. Однажды битву между правителем Кочина и "владыкой морей" -
каликутским князем пришлось отложить из-за того, что еврейские воины не
могли сражаться в субботу.
О благая община! Она процветала. Затем, в 379 году нашей эры, царь
Бхаскара Рави Варман I дал Иосифу Раббану во владение деревню Анджуваннам
близ Кранганура. Медные таблички, на которых был увековечен этот дар, в
конце концов оказались в облицованной плиткой синагоге, в ведении Флори; ибо
в течение м...
