Салман Рушди. Прощальный вздох мавра
страница №19
...о матеромупреступнику, всегда на два шага опережающему закон.
Я был рад тому, что Медина настолько мало мною заинтересован, что тут
же обо мне забывает: это значило, что индийским властям нет никакого дела до
моего местопребывания. Я напоминал себе, что недавно совершил убийство, и
приходил к выводу, что взрыв в доме жертвы наверняка стер следы моего
преступления. Поверх сцены с моим участием бомба написала новую картину,
навсегда скрыв от глаз следователей меньшее насилие под слоем большего. Еще
одно доказательство отсутствия подозрений на мой счет я получил из банков.
За годы, проведенные в небоскребе отца, я сумел припрятать солидные суммы в
иностранных банках, в том числе на номерных счетах в Швейцарии (так что,
видите, я не был простым громилой и "тормозом", каким меня считал "Адам
Зогойби"!) Насколько я мог понять, никаких вмешательств в мои финансовые
дела не было, хотя многие стороны деятельности лопнувшей компании
"Сиодикорп" подверглись расследованию и многие банковские счета были
заморожены или помещены под контроль официального управляющего.
Странно, однако, что это преступление, которое, как ни верти, было
убийством, и убийством жестоким, единственным убийством, за которое я нес
ответственность, - что оно так быстро ушло на периферию моего рассудка.
Возможно, мое подсознание, подобно правоохранительным органам, оказалось во
власти и под впечатлением подавляющей реальности взрывов, которая стерла все
письмена с грифельной доски моей совести. А может быть, это отсутствие
чувства вины - это нравственное отупение - было подарком мне от Бененхели.
Физически я тоже чувствовал себя в неком межеумочном положении, в краю
остановившегося времени, под знаком закупоренных песочных часов или
клепсидры, в которой перестала течь ртуть. Даже астма не так меня мучила;
какая, думал я, удача для моих легких, что я попал здесь в единственный дом,
где не курят, - ибо действительно в Бененхели везде, где бы я ни был, люди
дымили как ненормальные. Чтобы избавиться от сигаретной вони, я шел на те
увешанные колбасами улицы, где находились пекарни, кондитерские и мясные
лавки; вдыхая сладкие ароматы мяса, теста и свежеиспеченного хлеба, я
отдавал себя во власть непостижимых законов городка. Местный кузнец, главным
занятием которого было изготовление цепей и наручников для авельянедской
тюрьмы, кивал мне, как кивал всем проходящим, и выкрикивал по-испански с
сильным местным акцентом: "Пока на воле гуляем, да? Поглядим, поглядим", -
после чего он бренчал тяжелой цепью и разражался хохотом. Чем лучше я
понимал испанский, тем дальше от "улицы паразитов" я забредал, благодаря
чему мне удалось бросить несколько взглядов на другую ипостась Бененхели -
городка, побежденного ходом истории, где ревнивцы в стоящих колом костюмах
шпионили за своими невестами, убежденные, что эти невинные девушки им
изменяют; где по ночам с громким цоканьем копыт давно умершие распутники
проносились галопом по булыжной мостовой. Я начал понимать, почему Фелиситас
и Ренегада Лариос проводят все вечера дома за закрытыми ставнями, тихо
переговариваясь между собой, пока я в моей маленькой уютной комнатке
штудирую испанские книжки.
x x x
В среду на пятой неделе моего пребывания в Бененхели я вернулся домой
после прогулки, во время которой угловатая молодая одноногая женщина
насильно сунула мне в руку кое-как отпечатанный листок с требованиями
противников абортов, чья организация называлась "Пожалейте Невинных Крошек -
революционный крестовый поход в защиту нерожденных христиан"; она пригласила
меня на митинг. Я резко оборвал ее, но тут же ощутил наплыв воспоминаний о
сестре Флореас, которая несла знамя "защитников жизни" в самые
перенаселенные районы Бомбея и которая теперь пребывает там, где проблема
нежелательной беременности вряд ли существует; милая моя фанатичка Минни,
теперь, надеюсь, ты счастлива... и еще я подумал о моем тренере по боксу, об
одноногом, как эта женщина, Ламбаджане Чандивале Боркаре и его попугае Тоте,
которого я всегда недолюбливал и который бесследно исчез во время бомбейских
взрывов. Размышляя о пропавшей птице, я почувствовал прилив ностальгии и
горя и заплакал прямо на улице, сильно удивив молодую активистку, которая
немедленно ретировалась к своим соратникам, в логово ПНК.
Таким образом, Мавр, вернувшийся к сестрам Лариос в их маленький домик
на Calle de Miradores, был уже другим человеком, возвращенным силою
случайного совпадения в мир чувств и страданий. Переживания, так долго
спавшие во мне, омывали меня мощным потоком. Однако прежде, чем я смог
сказать об этой перемене своим домохозяйкам, они наперебой затараторили,
спеша сообщить мне, что украденные картины наконец прибыли, как я и ожидал,
в "малую Альгамбру".
- Приехал грузовик... - начала Ренегада.
- ...глухой-глухой ночью, как раз под нашими окнами прогрохотал... -
перебила ее Фелиситас.
- ...я закуталась в ребосо и выбежала...
- ...и я тоже...
- ...и мы увидели, как открылись ворота большого дома и грузовик...
- ...въехал внутрь...
- ...а сегодня камины были полны деревянных обломков...
- ...похожих на куски упаковочных ящиков - ну, вы понимаете...
- ...он, наверно, всю ночь их разбирал!..
- ...а в мусоре были кучи этого белого материала...
- ...который дети любят кидать в огонь, чтобы хлопало...
- ...пенопласта, вот...
- ...да, и пенопласт там был, и волнистый картон, и железная лента...
- ...значит, грузовик привез что-то крупное в упаковке, как же иначе?
Полной уверенности, конечно, не было, но я не мог в этом городке
неясностей рассчитывать на большее. В первый раз за все время я начал
размышлять о том, как пройдет моя встреча с Васко Мирандой. Когда-то,
ребенком, я любил сидеть у его ног; но теперь, когда мы оба состарились,
нам, можно сказать, предстояло сразиться за женщину, и сражение не обещало
быть менее яростным из-за того, что женщина уже умерла.
Пора было думать о дальнейшем.
- Раз он не хочет меня видеть, придется вам провести меня туда тайком,
- сказал я сестрам Лариос. - Другого пути я не вижу.
На рассвете следующего дня, когда солнечный свет лишь еле заметно
коснулся вершин дальних гор, я отправился с Ренегадой Лариос к месту ее
работы. Фелиситас, более полнотелая из двух, дала мне свою самую широкую
черную юбку и блузку. На ногах у меня были безликие каучуковые сандалии,
купленные в испанской части городка. Согнув в локте правую руку, я нес на
ней корзину с моей собственной одеждой, скрытой под кучей тряпок, губок и
флаконов; мой увечный кулак и моя голова были скрыты под ребосо, которое я
крепко придерживал левой рукой.
- Не слишком-то вы похожи на женщину, - сказала Фелиситас Лариос,
оглядывая меня своим, как всегда, критическим взором. - Хорошо, что еще
темно и идти недалеко. Чуть пригнитесь и делайте шаги покороче. Будь что
будет! Ради вас мы рискуем нашим заработком - надеюсь, вы это чувствуете.
- Ради вашей покойной матери, - поправила Ренегада единокровную сестру.
- Наши матери тоже умерли. Поэтому мы вас понимаем.
- Оставляю пса на ваше попечение, - сказал я Фелиситас. - Особых хлопот
с ним не будет.
- Это уж точно, - отозвалась она ворчливо. - Как только вы выйдете за
дверь, он окажется вот в этом чулане, и не воображайте, что он высунет
оттуда нос до вашего возвращения. Мы тут не настолько сошли с ума, чтобы
выгуливать чучело собаки.
Я попрощался с Джавахарлалом. Он, как и я, проделал долгий путь и,
конечно, заслуживал под конец лучшей участи, чем чулан в чужой стране. Но
чему быть, того не миновать. Я отправлялся выяснять отношения с Васко
Мирандой, и Джавахарлалу предстояло стать всего-навсего еще одним брошенным
андалусским псом.
x x x
Мой первый в жизни опыт пребывания в женской одежде напомнил мне
историю о том, как Айриш да Гама облачился в свадебное платье своей жены и
отправился развратничать в обществе Принца Генриха-мореплавателя; какой,
однако, упадок, насколько обыденнее выглядела эта темная ткань, чем
сказочный наряд Айриша, и насколько менее приспособлен я был к такому
переодеванию! Когда мы пошли, Ренегада Лариос сказала мне, что бывший мэр
городка - тот самый человек, который теперь, безымянный и одинокий, целыми
днями сидит и пьет кофе на "улице паразитов" - когда-то был вынужден идти по
этим улицам в платье своей бабушки, потому что под конец его заточения их
дом был назначен к сносу и семье пришлось переехать. Так что, помимо
прецедента в семье, у меня нашелся предшественник среди местных жителей.
В первый раз за все время мы с Ренегадой оказались одни, без
бдительного присмотра Фелиситас, но хотя она послала мне несколько
недвусмысленных взглядов, я был слишком скован (и женским платьем, и
нервозностью из-за того, что ближайшее будущее сулило неожиданности), чтобы
реагировать. Мне показалось, что мы незамеченными проделали путь к
служебному входу в "малую Альгамбру", хотя нельзя было с уверенностью
сказать, что никакие любопытные глаза не смотрели на нас из темных окон
домов на "улице застекленных балконов", пока мы поднимались по ней к
нелепому и уродливому слоновьему фонтану Васко.
Над стеной крепости я на мгновение увидел яркое, порхающее зеленое
пятнышко. "В Испании есть попугаи?" - шепотом спросил я Ренегаду, но не
получил ответа. Возможно, она дулась из-за моего нежелания воспользоваться
такой редкой возможностью для флирта.
В терракотово-красную стену около двери была вделана маленькая панель с
кнопками, и Ренегада быстро набрала четырехзначный код. Дверь, щелкнув,
открылась, и мы вошли в логово Миранды.
Я испытал столь мгновенное и мощное ощущение "дежа вю", что голова у
меня закружилась. Немного придя в себя, я подивился изобретательности, с
какой Васко Миранда выстроил интерьер своей крепости по образцу интерьеров
на картинах Ауроры из цикла "мавров". Я стоял в открытом дворике с
центральной площадью-пьяццей, вымощенной плитами в шахматном порядке и
обрамленной аркадами; в окна на противоположной стороне видна была широкая
равнина, переливающаяся, как океан, в лучах рассветного солнца. Дворец,
окруженный морским миражем, частью арабский, частью могольский, заставляющий
вспомнить де Кирико******, он был тем самым местом, где, по словам Ауроры,
"миры сталкиваются, вливаются и выливаются один из другого, притекают и
утекают". Местом, где "воздуходышащий человек должен отрастить жабры, иначе
он может потонуть; где водяное существо может напиться воздухом допьяна или
задохнуться в нем". Хотя дом несколько обветшал и сады пришли в упадок, я
действительно оказался в Мавристане.
Проходя одну за другой пустые комнаты, я обнаруживал интерьеры,
имитирующие картины Ауроры, и чуть ли не ожидал, что сейчас передо мной
появятся их персонажи и начнут разыгрывать перед моими недоверчивыми глазами
свою печальную повесть; я чуть ли не ожидал, что сам превращусь в пестрого,
раскрашенного ромбами Мавра, чья трагедия - трагедия Множественности,
побежденной Единством, - была сквозным мотивом всего цикла. Я воображал, что
моя увечная рука в любой момент может вспыхнуть цветком, солнцем, пламенем!
Васко, который всегда считал, что Аурора украла у него идею "мавров",
воспользовавшись его слезливым конным кичем, употребил бешеные деньги и
бездну энергии, рожденной глубочайшим безумием, для того, чтобы присвоить
созданный ею мир. На любви зиждился этот дом или на ненависти? Если истории,
которые я слышал, были правдивы, здесь была подлинная Палимпстина, в которой
его нынешний горький гнев покрывал своим створаживающим слоем память о
прежней, утраченной сладости и романтической сказке. Ибо воистину в этой
блестящей имитации было нечто скисшее, была некая зависть; и по мере того,
как разгорался день и у меня проходил шок узнавания, я начинал видеть
промахи в этом грандиозном сооружении. Васко Миранда так и не избавился от
своей всегдашней вульгарности, и то, что Аурора вообразила столь живо и
столь роскошно, Васко пытался передать красками, которые, как стало видно
при свете дня, отстояли от первоисточника на то небольшое, но ощутимое
расстояние, каким подделка бывает отделена от радующего глаз подлинника. С
пропорциями в этом здании дело тоже обстояло неважно, все его линии были
смещены. Нет, чудом его все-таки нельзя было назвать; мое первое впечатление
оказалось иллюзией, и эта иллюзия уже поблекла. "Малая Альгамбра", при всех
ее размерах и пышности, была отнюдь не Новым Маврусалимом, а уродливым и
претенциозным строением.
Я не увидел даже следа украденных картин и той техники, о которой
говорили Ренегада и Фелиситас. Дверь, ведущая в высокую башню, была наглухо
заперта. Васко должен быть там, наверху, со своей аппаратурой и чужими
секретами.
- Я хочу переодеться в свою одежду, - сказал я Ренегаде. -Я не могу
предстать перед старым хрычом в таком виде.
- Так переодевайтесь на здоровье, - ответила она, не моргнув глазом. -
Ничего нового для себя я у вас не увижу.
Я не узнавал Ренегаду; после того, как мы вошли в "малую Альгамбру",
она начала разговаривать со мной повелительно и по-хозяйски. Без сомнения,
она заметила растущее недовольство, с каким - после нескольких
первоначальных возгласов восторга - я рассматривал дом, который, как бы то
ни было, она лелеяла долгие годы. Естественно, она ждала от меня большего
восхищения. Тем не менее ее замечание было грубым и бестактным, и я не
смолчал.
- Думайте, что говорите, - сказал я ей и, не обращая внимания на ее
сердитый взгляд, прошел в соседнюю комнату, чтобы там спокойно переодеться.
Делая это, я услышал шум, источник которого находился на некотором
отдалении. Это была мерзейшая какофония - смесь женских визгов, звона
обратной связи в звуковых усилителях, завываний неясного происхождения,
гудков и писков, производимых компьютером, и бренчащего металлического
аккомпанемента, вызывающего в воображении кухню в разгар землетрясения. Вот,
значит, о какой "авангардной музыке" они мне говорили. Выходит, Васко
Миранда проснулся.
Ренегада и Фелиситас недвусмысленно заявляли мне, что не видели своего
отшельника-хозяина уже больше года, поэтому, выйдя из комнаты, где я
переодевался, я с крайним изумлением узрел дородную фигуру старика Васко,
поджидающего меня в шахматном дворике, и стоящую с ним бок о бок экономку; и
не просто стоящую, а игриво щекочущую его метелкой из перьев, от чего он
хихикал и блаженно повизгивал. На нем и впрямь был мавританский наряд, о
котором говорили мне сестры, и в своих пышных шароварах и расшитом камзоле,
надетом поверх пузырящейся рубашки без воротника, он выглядел как
подрагивающая студенистая груда турецкого рахат-лукума. УСЫ его поникли (от
стоящих торчком вощеных сталагмитов не осталось и следа), а голова была
столь же лысой и пятнистой, как поверхность Луны.
- Хи-хи, - фыркал он, отмахиваясь от Ренегадиной метелки. - Ола,
намаскар, салам - здравствуй, милый мой Мавр. Выглядишь ужасно: того и гляди
откинешь копыта. Что, мои женщины плохо тебя кормили? Этот маленький отдых
не пошел тебе на пользу? Сколько же лет мы не виделись? Бог ты мой -
четырнадцать! Да. Не слишком милосердно эти годы с тобой обошлись.
- Если бы я знал, Миранда, что вы так... доступны, -сказал я, гневно
глядя на экономку, - я не стал бы затевать этот дурацкий маскарад. Напрасно
я поверил россказням о вашем отшельничестве.
- Каким россказням? - возмутился он неискренне. Потом, смягчившись,
добавил: - Если кое-что и преувеличено, то лишь в некоторых мелких деталях.
Взмахом руки он велел Ренегаде удалиться. Без единого слова она
положила метелку и отошла в угол двора.
- Мы тут в Бененхели действительно ценим неприкосновенность частной
жизни, - сказал Васко, - как и ты, между прочим, судя по тому, как ты
взволновался из-за переодевания! Ренегада от души повеселилась. Но о чем
бишь я? Ах, да. Как ты, возможно, заметил, Бененхели определяется тем, чего
здесь нет, - в отличие от большей части округи и, безусловно, в отличие от
всего побережья, наш городок свободен от таких уродств, как ночные клубы
"коко-локо", автобусы с туристическими группами, ослики-такси, "камбиос" для
обмена валюты и продавцы соломенных сомбреро. Наш замечательный сержант
Сальвадор Медина обороняется от подобных уродств, организуя любому, кто
осмелится насаждать их, ночное избиение в одном из темных переулков городка.
Сальвадор Медина, кстати, терпеть меня не может, как и всех вновь прибывших,
но, подобно тем иммигрантам, кто сумел хорошо устроиться - то есть
подавляющему большинству "паразитов", - я приветствую его политику,
препятствующую дальнейшему наплыву иностранцев. Мы-то уже здесь, и очень
хорошо, если кто-то захлопнул дверь, в которую мы вошли.
- Ну не прелестно ли у меня в Бененхели? - продолжал он, неопределенно
взмахнув рукой в направлении океанского миража, светившего в окна. - Ни тебе
грязи, ни болезней, ни коррупции, ни фанатизма, ни кастовой ограниченности,
ни карикатуристов, ни ящериц, ни крокодилов, ни магнитофонной музыки, а
главное - никакой тебе семьи Зогойби! Прощай, Аурора, прощай, великая и
ужасная! Прощай, мошенник, прощай, высокомерный Авраам!
- Не совсем так, - возразил я. - Потому что я вижу, что вы попытались -
с ограниченным, надо сказать, успехом -окружить себя подобием воображаемого
мира моей матери, прикрыть им, как фиговым листком, вашу несостоятельность;
к тому же у вас находятся кое-какие уцелевшие работы Зогойби, и вопрос о
похищенных картинах ждет своего разрешения.
- Они там, наверху, - пожал плечами Васко. - Ты должен быть доволен,
что их для меня своровали. Настоящее ура для них! Тебе следовало бы ноги мне
целовать за это. Если бы не моя команда профессионалов, они превратились бы
в горелые тосты.
- Я требую, чтобы вы провели меня туда немедленно, -сказал я твердо. -
А после этого, возможно, Сальвадор Медина окажет мне маленькую услугу.
Возможно, мы отправим за ним вашу экономку Ренегаду или просто позвоним ему
по телефону.
- Что ж, милости прошу наверх - поглядим, что там есть, - отозвался
Васко, на вид нимало не обеспокоенный. - Только сделай одолжение, не спеши,
ведь я человек тучный. Что касается остального, я не думаю, что ты
действительно жаждешь общения с правосудием. Что лучше в твоих
обстоятельствах: инкогнито или когнито? Разумеется, первое. Кроме того, моя
возлюбленная Ренегада никогда меня не предаст. И разве тебе никто не
говорил, что телефонный провод уже годы как перерезан?
x x x
- Вы сказали "моя возлюбленная Ренегада"?
- И моя возлюбленная Фелиситас. Они не причинят мне вреда даже за все
золото мира.
- Это значит, что две сестрички сыграли со мной жестокую шутку.
- Никакие они не. сестрички, бедный ты мой Мавр. Они любовницы.
- Друг друга?
- Уже пятнадцать лет. И четырнадцать лет - мои. Мне долгие годы бог
знает какую чушь внушали-втолковывали про всякое там единство в
многообразии. И теперь не кто иной, как я, Васко, с моими девочками сотворил
такое сообщество.
- Мне нет никакого дела до ваших постельных занятий. Пусть скачут на
вас, сколько хотят, как на старом пухлом матрасе! Мне-то что? Меня бесит то,
что меня надули.
- Но ведь надо было дождаться картин. Какое тут надувательство? И надо
было заманить тебя сюда так, чтобы никто не знал.
- Для чего?
- Для чего? А для того, чтобы одним махом избавиться от всех Зогойби,
до каких я могу дотянуться, - от четырех картин и одного человека,
последнего, как выясняется, в этом проклятом роду; иными словами - для того,
чтобы вышло одним кусом пять.
- Пистолет? Васко, вы спятили? Мне грозить пистолетом?
- Всего-навсего маленький пистолетик. Но он у меня в руках. Огромное
ура для меня; а для тебя - увы.
x x x
Меня ведь предупреждали. Васко Миранда - зловредный дух, а они - ею
сообщницы. Я своими глазами видел, как они превращались в летучих мышей.
Но похоже, я с самого начала был у него в руках. Интересно, какая часть
жителей городка действует с ним заодно? Сальвадор Медина, пожалуй, все же
нет. Готфрид Хельзинг? Насчет телефона сказал правду, но в остальном
напустил туману. А остальные? Не плели ли они заговор против меня, не
разыгрывали ли грандиозный спектакль, повинуясь властным требованиям Васко?
Какие денежные суммы здесь перешли из рук в руки? Не состоят ли все эти люди
в каком-нибудь оккультном масонском обществе вроде "Opus Dei"? И как далеко
в прошлое идут нити заговора? Таксист Бивар, сотрудник службы иммиграции,
странный экипаж самолета по пути из Бомбея... "Одним кусом пять", - сказал
Васко. Именно так и сказал. Не тянутся ли сюда некие щупальца от взорванной
виллы в Бандре, не месть ли это мне со стороны жертв? Я почувствовал, как
мой разум дрейфует, словно сорванный с якоря корабль, и прекратил мои
беспочвенные и бесполезные умствования. Мир все равно непознаваем, он -
тайна за семью печатями. Мне следовало сосредоточиться на загадке текущего
момента.
x x x
- Итак, Одинокий Объездчик и его верный Тонто заперты воинственными
индейцами в горной долине, - сказал Васко Миранда, с одышкой поднимаясь по
лестнице позади меня. - Одинокий Объездчик говорит: "Игра кончена, Тон-то.
Мы окружены". А Тонто отвечает: "Что значит - мы, белый человек?"
Высоко над нами находился источник скрежещущей какофонической музыки,
которую я все время слышал. Это были нечеловеческие, выматывающие душу
звуки, садистские, безжизненные, отчужденные. В начале нашего восхождения я
пожаловался на них Васко, но он только отмахнулся.
- В некоторых районах Дальнего Востока, - сообщил он мне, - подобная
музыка считается чрезвычайно эротической.
Чем выше мы поднимались, тем громче приходилось ему говорить, чтобы я
его слышал. В моей голове начала пульсировать боль.
- Одинокий Объездчик и Тонто располагаются лагерем на ночь, - прокричал
Васко. - "Разведи огонь, Тонто", - говорит Одинокий Объездчик. - "Сейчас,
кимо сабай". - "Принеси из ручья воды, Тонто". - "Сейчас, кимо сабай". -
"Свари кофе, Тонто". И так далее. Вдруг Тонто издает возглас отвращения.
"Что случилось?" - спрашивает Одинокий Объездчик. "Ф-ф-фу, - отвечает Тонто,
рассматривая подошвы своих мокасин. - Я, кажется, вляпался в большую кучу
кимо сабай".
Краем сознания я припомнил, что таксист Бивар, любитель вестернов,
носивший имя средневекового, закованного в броню ковбоя Родриго де Бивара по
прозвищу Сид, второго по значению после Дон-Кихота испанского странствующего
рыцаря, предостерег меня относительно Бененхели, копируя интонации не то
Джона Уэйна в любом его фильме, не то Илая Уоллака в "Великолепной семерке":
"Смотри в оба, друг. Там индейский край".
Но сказал ли он это в действительности? Может быть, это ложное
воспоминание или полузабытый сон? Я больше ни в чем не был уверен. За
исключением, пожалуй, того, что взаправду дошел до края, что край этот не то
индейский, не то индийский и что вокруг становится все больше кимо сабай.
В некотором смысле я всю жизнь провел в индейском краю, учась читать
его знаки и красться по его тропам, радуясь его необъятности и его
неистощимой красоте, сражаясь за территорию, воссылая в вышину дымовые
сигналы, колотя в его барабаны, продвигая вперед границы, прокладывая путь
сквозь опасности, надеясь найти друзей, страшась его жестокости, тоскуя по
его любви. Даже индеец не мог в индейском краю спать спокойно, если он был
индейцем не того сорта, не так украшал голову, не на том языке изъяснялся,
не те танцы танцевал, не тем богам молился, не в той компании разъезжал.
Меня всегда удивляло, как бережно воины, нападавшие на человека в маске с
серебряными пулями, обращались с его перьеголовым дружком. В нашем
индейско-индийском краю не было места человеку, который не хотел
принадлежать племени и мечтал о выходе за его границы; о том, чтобы содрать
с себя кожу и обнажить свое внутреннее лицо (ибо таков, если хотите, секрет
обретения личности для любого человека); о том, чтобы встать перед
раскрашенными по-боевому храбрецами и открыть им голое, очищенное единство
плоти.
x x x
Ренегада не стала подниматься с нами на башню. Скорее всего, маленькая
предательница побежала в объятия своей украшенной бородавкой любовницы,
чтобы вместе порадоваться моему пленению. Через узкие окна-бойницы на
винтовую лестницу сочился призрачный свет. Стены башни были по меньшей мере
метровой толщины, из-за чего в ней было прохладно, даже зябко. Пот на спине
высох, и меня пробрала легкая дрожь. Васко, пыхтя и отдуваясь, карабкался за
мной следом - бочкообразное привидение с пистолетом. В этом "замке Миранды"
двум не знающим покоя духам - последнему из Зогойби и его сумасшедшему врагу
- предстояло исполнить финальные па своего потустороннего танца. Все были
мертвы, все было потеряно, и в полумгле могла разыгрываться лишь эта
фантомная повесть. Не серебряными ли пулями заряжен пистолет Васко Миранды?
Говорят, сверхъестественное существо можно убить только серебряной пулей.
Как раз мой случай, если я превратился в призрака.
Мы миновали помещение, которое, вероятно, было мастерской Васко, и я
краем глаза заметил неоконченную картину, где был изображен снятый с креста
и лежащий на коленях у плачущей женщины труп, у которого из пробитых
гвоздями рук сыпались кусочки серебра - без сомнения, ровно тридцать. Эта
"анти-пьета" явно входила в цикл об "Иуде Христе", про который мне говорили.
Лаже беглого взгляда на холст мне хватило, чтобы ощутить приступ тошноты от
этой сумрачной пародии на Эль Греко, и я мысленно пожелал, чтобы Васко
больше не возвращался к задуманному циклу.
На следующем этаже он провел меня в комнату, где я увидел - отчего
сердце у меня заколотилось - неоконченное полотно совсем иного уровня:
последнюю работу Ауроры Зогойби, страдальческий всплеск ее материнской
любви, способной возвыситься до прощения действительных и мнимых бесчинств
любимого сына, - "Прощальный вздох мавра". Еще в этой комнате стояла
громоздкая аппаратура -рентгеновская, заключил я; вдоль одной из стен шла
обширная стеклянная панель с лампами для подсветки, к которой были
прикреплены рентгеновские снимки. Васко явно обследовал украденную картину
квадрат за квадратом, словно, заглянув под ее поверхность, он надеялся хотя
бы сейчас раскрыть и присвоить секрет гения Ауроры. Словно он, как герой
сказки, искал волшебную лампу.
Васко закрыл дверь, и терзающая уши музыка разом умолкла. Очевидно, в
комнате была высококачественная звукоизоляция. Однако свет в ней
(окна-бойницы закрывала черная ткань, так что оставалось лишь слепящее белое
сияние от подсвеченной панели) был почти таким же давящим, как музыка.
- Чем это вы здесь занимаетесь? - спросил я Васко, сознательно стараясь
говорить как можно грубее. - Живописи учитесь?
- Я вижу, ты унаследовал острый язычок семейства Зогойби, - отозвался
он. - Но лучше бы ты не насмехался над человеком с заряженным пистолетом;
мало того, над человеком, который оказал тебе услугу, разгадав тайну смерти
твоей матери.
- Я и сам знаю разгадку, - сказал я. - Она не имеет ничего общего с
этой картиной.
- Вы, Зогойби, высокомерны до крайности, - продолжал Васко Миранда,
полностью проигнорировав мое замечание. - Как бы вы ни третировали человека,
вы все равно уверены, что он готов ради вас на все. Твоя мать думала обо мне
именно так. Ведь она мне писала, знаешь ты об этом? Незадолго до смерти.
После четырнадцати лет молчания - крик о помощи.
- Вы лжете, - заявил я ему. - Какую помощь вы могли ей оказать?
- Она была напугана, - сказал он, вновь пропустив мои слова мимо ушей.
- Писала, кто-то хочет ее убить. Кто-то злобный, ревнивый и безжалостный, у
кого не дрогнет рука. Она каждую минуту ждала смерти.
Я старался сохранять презрительную мину, но на меня не мог не
произвести впечатления образ моей матери во власти такого ужаса - и такого
одиночества, - что она обратилась к этой отыгранной карте, к этому
давным-давно отвергнутому шуту. Я не мог не увидеть мысленным взором ее
искаженное страхом лицо. Она ходила, ломая руки, взад и вперед по мастерской
и вздрагивала от любого звука, как от предвестника гибели.
- Я знаю, что случилось с моей матерью, - сказал я тихо. Васко
взорвался.
- Послушать вас, Зогойби, так вы знаете все на свете! Но вы ничего не
знаете! Ничегошеньки! Это я, я - Васко, которого вы все презирали,
аэропортно-гостиничный мазила, недостойный даже поцеловать край одежд твоей
великой матери, халтурщик от искусства, чертов фигляр - на этот раз именно я
знаю истину.
Он вырисовывался темным силуэтом на фоне световой панели, окруженный
рентгеновскими снимками.
- Если меня убьют, писала она, я хочу, чтобы имя преступника стало
известно. Поэтому она скрыла под своей последней картиной его портрет.
Просвети холст рентгеном, писала она мне, и увидишь лицо убийцы.
Он держал письмо в руке. Итак, наконец, в это миражное время, в этом
обманном месте - простой факт. Я взял у него письмо, и мать заговорила со
мной из могилы.
- Теперь взгляни-ка. - Васко махнул рукой с пистолетом в сторону
рентгеновских изображений. Молча, в смятении я повиновался. Сомнений не
могло быть: картина была палимпсестом, из фрагментов-негативов складывался
портрет человека в полный рост, скрытый под слоем краски. Но Раман Филдинг
был по комплекции похож на Васко, а портрет-призрак, напротив, изображал
высокого и худощавого мужчину.
- Это не Мандук, - вырвалось у меня против моей воли.
- В самую точку! Абсолютное ура, - отозвался Васко. -Лягушка - существо
безобидное. Но этот! Не признал еще? Доверься своим предчувствиям и
послечувствиям! Здесь он присутствует тайно, но ты видал его явно! Разуй
глаза -перед тобой главный Бяка собственной персоной. Блофельд, Могамбо, дон
Вито Корлеоне: узнаешь типчика?
- Это мой отец, - сказал я, и это действительно был он. Я грузно осел
на холодный каменный пол.
x x x
Хладнокровно. Это слово никому так хорошо не подходило, как Аврааму
Зогойби. Начав достаточно скромно (заставив строптивого капитана отправиться
в плавание), он поднялся до эдемских высот, откуда, как льдистое божество,
сеял ужас среди копошащихся внизу простых смертных, включая - и в этом он
отличался от большинства богов -своих собственных родных и близких. -
Обрывки мыслей сами собой возникали в моем сознании, требуя подтверждения,
или рассмотрения, или не знаю чего еще. - Подобно Супермену, я получил дар
рентгеновского зрения; в отличие от него, благодаря этому зрению, я узнал,
что мой отец -самый большой злодей из когда-либо живших. - А кстати, если
Ренегада и Фелиситас - не единокровные сестры, какие у них настоящие
фамилии? Лоренсу, дель Тобосо, де Малиндранья, Каркульямбро? - Но мой отец,
я же думал о моем отце Аврааме, который дал начало расследованию
таинственной смерти Ауроры; который не мог о ней забыть и видел ее призрак в
своем поднебесном саду, - искало ли здесь выхода его чувство вины, или это
была часть его громадного, хладнокровного плана? Об Аврааме, который сказал
мне, что Сэмми Хазаре дал под клятвой письменные показания Дому Минто,
показания, которых никто никогда не видел, но на основании которых я забил
человека до смерти. - А Готфрид Хельзинг? Возможно ли, что он не знает
правды о самозванных "сестрах Ларисе", - или же его безразличие столь
велико, что он просто-напросто не счел нужным проинформировать меня? Неужто
среди "паразитов" Бененхели так ослабло чувство человеческой общности, что
никто уже не ощущает ни капли ответственности за судьбу ближнего? - Да,
забил, именно забил. Колотил по лицу, пока оно не превратилось в кровавое
месиво. А Чхагган - его нашли в канаве; подозрение пало на Сэмми Хазаре, но,
может быть, тут поработала другая, незримая рука. - А как, черт возьми,
звали актеров, которые играли человека в маске и его индейца? Эй-би-си-ди...
джей, да, конечно, Джей, но не Серебряная Пуля, а Серебряная Пятка,
Силверхилз. Вождь Джей Силверхилз и Клейтон Мур*******. - О Авраам! Почему с
такой готовностью ты возложил сына на алтарь твоего гнева? Кого ты нанял,
чтобы тот пустил отравленный дротик? И существовал ли этот дротик вообще,
или тут сработало более скользкое средство - тюбика вазелина хватило бы,
чтобы исполнить убийственный замысел, тонкий слой в нужном месте, так легко
нанести, так легко стереть; по какой причине, в конце концов, я поверил
рассказу Минто? О, я был по уши погружен в фикции, и все вокруг было
пронизано убийством. - Мой мир был сумасшедшим миром, и я был в нем
сумасшедшим; как я могу обвинять Васко, когда мы, Зогойби, с таким безумием
обрушивались друг на друга и на тех несчастных, кто попадался под руку? - А
Майна, моя сестра Майна, убитая взрывом? Майна, отправившая за решетку
махинатора от политики и заставившая собственного отца откупаться
по-крупному? Может быть, дочь тоже погибла от его руки? Может быть, это была
репетиция, устроенная нашим папочкой перед последующим уничтожением
собственной жены? - А она, Аурора? Виновна она или нет? Она уверовала в мою
вину, которой не было; мне теперь следует избегать подобной ловушки. Была ли
она неверна, дала ли этим Аврааму повод для ревности и гнева? И после целой
жизни, которую он провел в ее тени, исполняя все ее прихоти (тогда как в
отношениях с другими он сделался всесильным чудовищем, дьяволом), он убил ее
и использовал ее таинственную смерть, чтобы обмануть меня и заставить меня
разделаться с его врагом? - Или она была невинна и чиста, как настоящая
индийская мать, а он, приняв добродетель за порок, поступил как безумный,
нерассуждающий ревнивец? - Как можно вершить суд над прошлым, когда оно
сметено взрывами и обратилось в прах? Как осмыслить жизнь, ставшую руинами?
- Бесспорно одно: судьба и родители сыграли со мной злую шутку. - Этот пол
очень холодный. Я должен с него встать. Надо мной по-прежнему возвышается
этот толстяк, и дуло его пистолета направлено в мое сердце.
* Б. Паскаль, "Мысли", фрагмент 412 (перевод Ю. Гинзбург).
** Теннисный корт Панчо Виалактады (исп.).
*** Эва Перон (1919-1952) - первая жена Хуана Доминго Перона,
президента Аргентины в 1946-1955, 1973-1974 годах.
**** Хенералифе - летний дворец мавританских правителей поблизости от
Альгамбры.
***** Кататония - нервно-психическое расстройство, характеризующееся
мышечными спазмами, нарушением произвольных движений (прим. ред).
****** Джордже де Кирико (1888-1978) - итальянский художник.
******* Актеры Клейтон Мур (р. в 1914 г.) и Джей Силверхилз (1919-1980
- наст, имя Гарольд Смит, и он действительно был сыном индейского вождя)
играли главные роли в популярном американском вестерне "Одинокий объездчик"
(1955 г.).
20
Я потерял счет дням с той поры, как началось мое тюремное заключение на
самом верху башни в безумной горной крепости Васко Миранды в андалусском
городке Бененхели; но теперь, когда оно позади, я должен записать мои
воспоминания об этом ужасном времени - хотя бы лишь для того, чтобы воздать
должное героизму женщины, которая делила со мной заточение, той, чья отвага,
изобретательность и спокойствие позволили мне выжить и рассказать мою
повесть. Ибо, как я обнаружил в тот день, когда увидел столь многое, я был
не единственной жертвой безумца Васко Миранды, помешанного на памяти о моей
умершей матери. Была еще одна заложница.
Все еще глубоко потрясенный тем, что открылось мне в рентгеновской
комнате, я по приказу Васко должен был продолжить восхождение. И наконец
поднялся в круглое помещение, где мне предстояло так долго гнить заживо,
где, оглушенный отвратительными звуками из вмонтированных в стену
громкоговорителей, уверенный в неизбежности смерти и утешаемый только этой
удивительной женщиной, светившей мне сквозь тьму, словно маяк, я ухватился
за нее и только поэтому не утонул.
Посреди этой комнаты стояла на мольберте другая картина - Боабдил в
версии Васко, слезливый всадник, который благополучно доскакал до Испании,
покинув дом своего покупателя С. П. Бхабы и вернувшись к автору. То, что
творилось в "Элефанте", - убийство, месть и живопись -закончило свой путь в
Бененхели. Первая работа Васко на холсте и последняя - Ауроры, его полное
надежд начало и ее печальный финал; две украденные картины, посвященные
одной и той же теме и таящие под слоем краски изображения обоих моих
родителей. (Я так и не увидел других украденных "мавров". Васко заявил, что
искромсал полотна и сжег вместе с упаковкой: дескать, ему нужен был только
"Прощальный вздох мавра", а остальное просто затушевывало этот факт).
В нижнем круге этого восходящего ада рентгеновские лучи вынесли
обвинение Аврааму Зогойби, однако снимков скрытой Ауроры Миранде было бы
мало. Мавр работы Васко подлежал уничтожению, его соскабливали кусочек за
кусочком; моя молодая мать, эта мадонна с обнаженной грудью и без младенца,
которая в свое время так возмутила Авраама, постепенно выходила из долгого
заточения. Но ее свобода покупалась ценой свободы другого человека. Мне не
понадобилось много времени, чтобы увидеть, что женщина, стоявшая у
мольберта, снимавшая с холста чешуйки краски и клавшая их на блюдо, была
прикована за щиколотку цепью к стене из красного кирпича.
По происхождению она была японка, но большую часть своей
профессиональной жизни провела в Европе, где работала в крупных музеях
реставратором. Потом вышла замуж за испанского дипломата, некоего Бене, и
ездила с ним по всему свету, пока их брак не расстроился. Вдруг, ни с того
ни с сего, Васко Миранда позвонил ей в Барселону, в фонд Жоана Миро,
неопределенно сказал, что "имеет о ней самые лестные отзывы", и пригласил ее
в Бененхели обследовать недавно приобретенные им картины-палимпсесты и дать
о них свое заключение. Хотя она отнюдь не была его почитательницей, она не
нашла способа отказать ему, не обидев его; к тому же ей было любопытно
заглянуть за высокие стены его легендарного убежища и, возможно, попытаться
понять, что за лицо кроется под маской знаменитого затворника. Когда она
приехала в "малую Альгамбру" и привезла с собой орудия своего ремесла, о чем
он попросил ее особо, он показал ей "мавра" своей работы и рентгеновские
снимки скрытого под ним портрета, после чего спросил, может ли она снять
верхний слой и тем самым эксгумировать погребенную картину.
- Это рискованно, но, пожалуй, возможно, - сказала она ему после
беглого обследования. - Но вы же не станете уничтожать вашу собственную
работу.
- Именно этим я предлагаю вам заняться, - ответил он.
Она отказалась. Хотя она отнюдь не была в восторге от "мавра" Васко и
считала эту вещь малохудожественной, ее совершенно не привлекала перспектива
провести недели, а то и месяцы кропотливого труда, уничтожая, а не сохраняя,
произведение искусства. Ее отказ был вежливым и деликатным, но он поверг
Миранду в ярость.
- Цену себе набиваете, да? - крикнул он и назвал сумму, настолько
дикую, что ее худшие опасения по поводу состояния его психики получили
подтверждение. После ее повторного отказа он вынул пистолет, и началось ее
заточение. Он не отпустит ее, сказал он, пока она не окончит работу; если же
она станет отлынивать, он "пристрелит ее, как собаку". Ей пришлось взяться
за дело.
Придя в ее камеру, я удивленно воззрился на цепи. Этот местный кузнец,
видать, безотказный малый, раз он с таким равнодушием оборудует частные дома
подобными штучками. Потом я вспомнил его выкрики - "Пока на воле гуляем, да?
Поглядим, поглядим", - и вернулось гнетущее ощущение всеобщего заговора.
- Будет вам компания, - сказал Васко женщине, после чего, повернувшись
ко мне, объявил, что по старому знакомству и доброте своей широкой,
порывистой натуры он откладывает на время мою казнь.
- Давай-ка вспомянем вместе прежние деньки, - предложил он игриво. -
Раз уж Зогойби суждено быть сметенными с лица земли - раз уж за делишки
папаши и мамаши суждено расплачиваться сыну - пусть тогда последний из
Зогойби расскажет их прескверную повесть.
Каждый день после этого он приносил мне карандаш и бумагу. Он сделал из
меня Шехерезаду. Пока то, что я пишу, будет ему интересно, я буду жить.
Узница, делившая со мной камеру, дала мне хороший совет.
- Тяните время, - сказала она. - Именно этим занимаюсь здесь я. Чем
дольше мы живы, тем выше наши шансы на спасение.
У нее была раньше жизнь, среда - были работа, друзья, дом, - и рано или
поздно ее отсутствие должно было вызвать подозрения. Васко понимал это и
заставлял ее писать письма и открытки, продлевать отпуск на работе и
объяснять знакомым, что ее удерживает здесь "завороженность" пребыванием
внутри тайного мира знаменитого В. Миранды. Это оттягивало выяснения, но не
могло оттягивать их беспредельно, потому что она намеренно делала в письмах
ошибки - например, называла любовника или собачку подруги не тем именем;
когда-нибудь кто-нибудь должен был почувствовать неладное. Услыхав об этом,
я пришел в несообразное возбуждение, поскольку уныние, овладевшее мною после
рентгеновских разоблачений Васко, лишило меня всякой надежды на спасение.
Теперь надежда возродилась, и я обезумел от радости. Но узница мигом
охладила мой пыл.
- Удача маловероятна, - сказала она. - Люди, как правило, очень
невнимательны. Они не читают - только просматривают. Они не ждут никаких
закодированных сообщений и, если получат, скорее всего не заметят.
На эту тему она рассказала мне следующую историю. В 1968 году, во время
"пражской весны", один ее американский коллега находился в Чехословакии с
группой студентов, изучавших искусство. Когда первые советские танки вошли в
город, они были на Вацлавской площади. Во время начавшихся беспорядков этот
преподаватель среди прочих случайных лиц, попавшихся под руку карательным
органам, был арестован и двое суток провел в тюрьме, пока американский
консул не добился его освобождения. Сидя в камере, он увидел нацарапанный на
стене код для перестукивания и с энтузиазмом принялся слать сообщения тому,
кто мог находиться по соседству с ним. Спустя примерно час дверь его камеры
вдруг распахнулась, и ввалившийся охранник со смехом сказал ему на грязном и
ломаном английском, что сосед хочет, чтобы он "кончал со своим поганым
стуком", потому что ему, соседу, "никто не дал этот греба-ный код".
- К тому же, - продолжала она холодно, - если даже явится помощь, если
даже полицейские примутся колотить в ворота этого жуткого дома, как можно
быть уверенными, что Миранда отдаст нас живьем? Сейчас он живет только
настоящим, освободившись от цепей будущего. Но если наступит это самое
завтра, если ему придется встретиться с ним лицом к лицу, он может
предпочесть смерть, как лидер одной из экстремистских религиозных
группировок, о которых мы все чаще и чаще слышим, и вполне вероятно, что он
захочет убить за компанию нас всех - и мисс Ренегаду, и мисс Фелиситас, и
меня, и вас.
Мы познакомились в самом конце наших жизненных путей, и поэтому я не
смогу воздать ей по справедливости. Нет ни времени, ни места, чтобы
обрисовать ее, так сказать, в полный рост; хотя у нее тоже была своя
история, она любила и была любима, она была человеческим существом, а не
просто пленницей в этой отвратительной толстостенной темнице, чей холод
заставлял нас дрожать по ночам и для тепла прижиматься друг к другу,
завернувшись в мое кожаное пальто. У меня нет возможности рассказывать о ее
жизни, я могу только восхвалить щедрую силу, с какой она обнимала меня в эти
нескончаемые ночи, когда я слышал шаги близящейся Смерти и падал духом. Я
могу только вспомнить, как она шептала мне на ухо, как пела мне и как
шутила. Она знавала в прошлом другие, более добрые стены, смотрела в другие
окна, не похожие на эти бритвенные разрезы в толще красного кирпича, сквозь
которые днем падал свет, расчерчивая нашу клетку словно бы тюремными
прутьями, и которые не могли пропустить наружу ни единого крика о помощи.
Сквозь те, счастливые окна она, наверно, окликала родных или друзей; здесь
такой возможности не было.
Вот то немногое, что я могу сказать. Ее имя было настоящим чудом
гласных: Аои Уэ. Она была маленькая, худощавая, бледная. Ее лицо
представляло собой гладкий овал без морщин и складок, на котором размытые,
продолговатые пятнышки бровей располагались необычайно высоко, придавая лицу
постоянное выражение легкого удивления. Это лицо не имело возраста. Он мог
быть любым от тридцати до шестидесяти лет. Готфрид Хельзинг назвал ее
"симпатичной маленькой штучкой", Ренегада Лариос - или как там ее
по-настоящему кличут - определила ее как "богемную" женщину. Обе
характеристики страдали неточностью. Она была чрезвычайно выдержанна и
отнюдь не казалась девчушкой; там, в большом мире подобное самообладание
выглядело бы чуть ли не пугающим, но в роковом круге нашего заточения оно
стало моим оплотом, моей дневной пищей и моим ночным ложем. Не ощущалось в
ней также ничего своевольного, ничего беспорядочного - напротив, это был в
высшей степени дисциплинированный дух. Ее вежливость, ее точность разбудили
во мне мое старое "я", напомнив мне о моей детской любви к аккуратности и
порядку, которую я принес в жертву зверским императивам уродливой
руки-кувалды. В ужасных обстоятельствах нашего цепного существования Аои
была проводником необходимой дисциплины, и я безоговорочно ей повиновался.
Она придала нашим дням форму, установив распорядок, которого мы
неукоснительно придерживались. Рано утром нас будила "музыка", которая
звучала целый час и которую Миранда упорно называл "восточной' и даже
"японской", но при всей оскорбительности этих определений для японки она ни
разу не доставила Васко удовольствия изъявлением протеста. Звуки терзали
нас, но в это время мы по предложению Аои справляли наши телесные нужды.
Каждый из нас по очереди отворачивался, ложась лицом к стене, а другой в это
время пользовался одним из двух ведер, которыми снабдил нас Васко, самый
кошмарный из тюремщиков; шум, мучивший наш слух, заглушал звуки испражнения.
(Каждый из нас время от времени получал несколько квадратных листочков
грубой коричневой бумаги, которые мы берегли как зеницу ока.) Затем мы
совершали утренний туалет с помощью алюминиевых тазиков и кувшинов с водой,
которые раз в день приносила одна или другая из "сестер Лари-ос". Во время
этих визитов лица у Фелиситас и Ренегады были каменные, они отвергали все
мои мольбы, игнорировали все мои ругательства.
- До чего вы докатитесь?! - орал я им. - Чем еще вы готовы ублажить
этого жирного идиота? Убийством, да? Поедете до конечной? Или раньше
сойдете?
Под этим градом поношений они оставались неумолимы, бесстрастны, глухи.
Аои Уэ втолковала мне, что сохранить необходимое самоуважение в подобной
ситуации можно лишь храня молчание. После этого я не говорил женщинам
Миранды ни слова.
Когда музыка прекращалась, мы принимались за работу: она за свои
чешуйки краски, я за эти страницы. Но посреди предписанных трудов мы
находили время для разговоров, когда, по взаимному соглашению, говорили о
чем угодно, кроме нашего теперешнего положения; и для коротких ежедневных
"деловых совещаний", когда мы осторожно обсуждали пути к спасению; и для
физических упражнений; и для одиночества, когда мы сидели каждый сам по
себе, не произнося ни слова и пестуя свои потаенные, поврежденные "я". Так
мы цеплялись за нашу человечность, отказывая застенку в праве формировать
нас. "Мы больше, чем эта тюрьма, - говорила Аои. - Мы не должны съеживаться
по ее размеру. Мы не должны превращаться в привидения этого идиотского
замка". Мы играли в игры - в слова, в запоминание, в "ладушки". И часто, без
всякого сексуального побуждения, мы держали друг друга в объятиях. Иногда
она позволяла себе содрогаться и плакать, и я позволял, позволял ей. Гораздо
чаще плакал я сам. Ибо я чувствовал себя старым и дряхлым. Мне опять стало
трудно дышать, труднее, чем когда-либо раньше; у меня не было с собой
лекарств, и просить о них было бесполезно. Помутившимся, измученным
сознанием я понимал, что тело шлет мне простое и непререкаемое известие:
игра сыграна.
Лишь одно событие дня происходило не по расписанию. Это было посещение
Миранды, когда он проверял, как движется работа у Аои, забирал у меня
исписанные страницы, давал мне чистую бумагу и карандаши; а также по-всякому
прохаживался на наш счет. У него имеются для нас клички, заявил он, ибо кто
мы такие, как не его кобель и сука, посаженные им на цепь?
- Мавр, он, конечно, и есть Мавр, - сказал Васко. - А вы, милая моя,
будете отныне его Хименой.
Я рассказал Аои Уэ о моей матери, которую она воскрешала из мертвых, и
о цикле ее картин, в которых другая Химена встретила, полюбила и предала
другого Мавра. Аои сказала в ответ:
- Я тоже любила; любила Бене, моего мужа. Но он изменял мне, очень
часто, во многих странах, он ничего не мог с собой поделать. Он любил меня и
предавал меня, продолжая любить. В конце концов именно я разлюбила его и
ушла; я перестала его любить не из-за этих измен - к ним я привыкла, - а
из-за некоторых его привычек, которые всегда меня раздражали и в конце
концов свели на нет мою любовь. Очень мелких привычек. Он с наслаждением
ковырял в носу. Очень долго плескался в ванной, пока я ждала его в постели.
Не отвечал улыбкой на мой взгляд, когда мы были на людях. Тривиальные вещи;
или не такие уж тривиальные? Не знаю - может быть, мое предательство было
хуже, чем его, или, по крайней мере, такое ж
