Игорь Свинаренко. Наши люди
страница №4
...ха.— Знаете, в деле ГКЧП есть одно обстоятельство, которое не дает мне
возможности говорить о нем как о деле, которое... Ну, как вам сказать... Оно
ведь не окончено. Его прекратили по амнистии, на полуслове. Моя работа не
кончилась итогом! Я-то хотел, чтоб Лукьянов был оправдан, я был убежден, что
так оно и случится, как это случилось с Варенниковым. Если бы дело дошло до
завершения...
— Так как сказать о деле ГКЧП в двух словах?
— Никакой измены Родине ни у кого не было, смешно и кощунственно было
говорить об этом. Если кто-то и допустил формальные нарушения, так они
никакого отношения к измене Родине не имели. Изначально искусственно из
ничего создавали дело. Совершенно абсурдно: ведь того государства, против
которого совершались действия, уже к тому времени не было! Дело чрезвычайно
интересное, одиозное и так далее, но оно для меня чисто профессионально
кончилось не совсем тем результатом...
Гонорары
— Говорят, вы иногда ведете дела бесплатно.
— Ну, что значит — бесплатно? Ну, с небольшой оплатой, практически
бесплатно. Вот дело Ивинской практически бесплатное. Это, вы знаете,
возлюбленная Пастернака, которая четырнадцать лет с ним прожила, она дважды
сидела из-за него в тюрьме. Ну, что значит "из-за него" — благодаря связи с
ним, не из-за него, а из-за КГБ, конечно. Ивинская была арестована последний
раз сразу после смерти Пастернака, у нее был изъят весь архив. Бумаги эти не
конфисковали, к делу их не приобщали — а просто забрали на временное
хранение — до ее освобождения. Ивинскую после реабилитировали, признали,
что она дважды сидела ни за что. Казалось бы, чего проще — извиниться перед
ней и вернуть изъятое! Но — уже десятилетия прошли, а она не может получить
архив. ЦГАЛИ не хочет его отдавать, придумывает разные предлоги: якобы эти
бумаги — достояние народа, то-се, третье-десятое.
В общем, я не беру денег, когда дело мне профессионально интересно,
когда я убежден, что попрана справедливость и ее нужно отстаивать. Когда
есть эти два момента, я пренебрегаю вопросом материального обеспечения.
— А вообще размер вашего гонорара — это коммерческая тайна?
— Об этом не принято говорить. Это вещь достаточно интимная. Клиент
может скрывать свое богатство или не хочет показаться жмотом. Ну вот
Ивинская — откуда у нее деньги? Пенсионерка... Я и не взял бы от нее денег,
я считаю, это мой нравственный долг перед памятью одного из величайших
поэтов. Но, с другой стороны, если приходит ко мне современный нувориш...
Бывают случаи, когда я назначаю гонорар, а мне отвечают: "Ну что вы, мы
больше будем платить!" Ну, что же, платите больше, пожалуйста.
— А наоборот? Если гонорар кажется клиенту слишком большим, он уходит?
— В принципе это, наверное, возможно. Но я не помню конкретно таких
случаев.
Одиночество?
— Вы живете один...
— Да... Моя жена была врачом, мы познакомились в Калинине. Я ее увидел
случайно на набережной Волги. И сказал себе: вот женщина, которая мне нужна!
Я потом ее нашел — чудом...
— Как, вы не стали с ней сразу знакомиться?
— Сразу — не мог: она была не одна. Потом у нас начался очень бурный
роман, который продолжался всю жизнь — до последнего ее дня. Она, к
сожалению, очень долго и тяжело болела; злокачественная опухоль. Вот. У нас
была достаточно счастливая жизнь. Взаимная любовь! У нас многое удачно
получалось... Прошло уже много лет, с тех пор как ее не стало.
— Известно, что ваша дочь Ирина со своей семьей живет за границей. Она
эмигрировала?
— Нет, это не эмиграция. Мой зять Игорь Ковалев работает по контракту
на студии в Лос-Анджелесе, что называется, в Голливуде. Он --
художник-мультипликатор, автор "Пластилиновой вороны", "Его жена — курица",
"Следствие ведут колобки". Игорь — один из самых выдающихся
мультипликаторов. Он там уже дважды получил золотые медали, международные. А
моя дочь — профессиональная переводчица. С ними и моя внучка Аля.
— Кто ваши друзья?
— Всю жизнь я был богат друзьями. Врач Владимир Гельман, физик Николай
Лотоев, нейрохирург Мурат Саламов — это старые друзья. Но, как это ни
странно, большинство моих друзей — молодежь, это мои ученики: Александр
Гофштейн, Эдик Моргулян, Элеонора Сергеева... Я очень люблю молодых, я себя
с ними хорошо чувствую.
— В прессе сообщалось, что вы начали вести модную ночную жизнь...
— Нет, я так немножко посмотрел, чем живет Москва ночью... Не
понравилось мне. Не заинтересовало меня это. Сходил в пару ночных клубов.
Мне было скучно. Что именно скучно? Все!
Признания
— Вы жалеете о чем-то, что вы по работе сделали не так, как следовало?
— Конечно, конечно! Очень много было сделано не так. Вы знаете, что
такое "философия на лестнице". Это когда острый разговор кончился, уходишь,
и на лестнице приходят самые умные мысли: "Эх, что ж я того-то не сказал! А
другое не так сказал!" Вот так часто кончается процесс — после того как
выступил, идешь домой и думаешь... Редчайшие случаи, редчайшие, когда я
доволен был своими выступлениями. Чаще извожу себя: "Ах, зачем же, как же я
забыл сказать что-то, эх..."
— То есть совершено множество ошибок, но вы это мужественно
переживаете?
— У меня было несколько дел, воспоминания о которых заставляют меня
страдать.
— Мы их не сможем назвать?
— Одно из этих дел было связано с обвинением в убийстве. Это еще когда
я работал в Калинине. То дело слушалось много раз — и в областном суде, и в
Верховном суде... Я был убежден — да и теперь убежден, — что мой
подзащитный не убивал. Я много лет бился, боролся, я многого достиг: удалось
перейти на другую статью, вместо первоначальных двенадцати осталось пять
лет, — но я не успокаивался. Я считал, что они должны быть оправданы, и
боролся за это. Дело интересное, о нем надо долго рассказывать, оно
заслуживает отдельного описания... В те годы безумно трудно было добиться
оправдания... Мне не удалось. Это дело до сих пор доставляет мне страдания.
— Страдания в тюрьмах, судах — можно ли к этому привыкнуть, как
привыкают врачи?
— Профессиональная холодность? В большей или меньшей степени, к
сожалению, это у многих бывает. Должен честно признаться, в первые годы я
страдал вместе со своими подзащитными несколько больше, чем сейчас. Нет,
чувство сопереживания у меня не атрофировалось полностью, просто я стал
чуть-чуть меньше подвержен этим мучениям. Чуть-чуть.
— Вы никак не могли — за все эти годы работы — не вникать в природу
человека, не думать о природе зла, о том, может ли человек чем-то искупить
свои проступки и преступления... Вам глубоко удалось проникнуть в
человеческую душу?
— Вы знаете, самый главный мой вывод вас едва ли устроит. Вот он:
человек — это сплошная загадка. Мы, к сожалению, часто судим о явлениях, о
людях по их внешнему виду. По-моему, у Ницше есть блестящее выражение: хам
оскорбляет иногда, когда хамит, а тот, у кого хамская физиономия, оскорбляет
всегда. Насколько же обманчива внешность! А в суть влезать мы не хотим, это
безумно трудно. Бывают такие лица... Сфинксы! Помню одного убийцу, это был
один из самых странных и жестоких убийц, которых я за свою жизнь встретил.
Поразительно, но у него была просто ангельская внешность! Это был молодой
ангелок: голубые глаза, ясные, чистые, веселый, такой плакатный мальчик...
Что я могу сказать? В душу человеческую проникнуть безумно трудно.
— То есть опыт, образование, чтение, каждодневные усилия — все
бесполезно?..
— Дело в том, что я имею один огромный недостаток. То есть
по-человечески это, может, достоинство, но профессионально это недостаток: я
очень доверчив. Я изначально иду к человеку с доверием. Я открыто иду к
человеку. Я ему верю первоначально. Конечно, могу заподозрить, перестать ему
верить, но для этого нужен факт...
— У вас комплекс презумпции невиновности?
— Да, да, да! Вы очень точно поймали мою мысль. Это присущее мне
качество.
— Как у вас со здоровьем?
— Гневить Бога не будем, пока ничего, живой.
— Вы часто поминаете Бога. У вас с ним какие отношения?
— Я вспоминаю поездку в Иерусалим — меня все это в трепет приводило.
Мысль о Христе, о Боге... Это безумно волнует. Но я неверующий. Прийти к
вере, к Богу — это очень ответственно и трудно.
— Какой вы человек? Как бы вы себя сами описали?
— Я добрый. Очень добрый. Не хитрый — к сожалению, бесхитростный.
Доверчивый, я уже говорил. Но в чем-то я, конечно, хитрый, в моей работе у
меня есть тактика, которая невозможна без некоторой хитрости. Мне кажется, у
меня легкий характер, но когда я об этом говорю при дочери, она начинает
громко хохотать. Темпераментный — да.
Я мягкий слишком иногда. Вот мы договорились, что интервью закончится в
четырнадцать сорок пять, но уже четвертый час, а я все продолжаю отвечать на
ваши вопросы...
1995
HHHH Елена Образцова HHHH
"Мечтаю спеть в раю"
У нее редчайший диапазон голоса: две с половиной октавы, от
контральтового "соль" до сопранового "до". Герберт фон Караян утверждал, что
голос ее "прекрасный и дикий". Этот дар она шлифовала и демонстрировала так
успешно, что незамеченным он не остался: звание народной артистки СССР,
Ленинская премия, приз "Золотой Верди", невероятно почетный титул "Лучшая в
мире Кармен" — это далеко не полный список ее регалий.
Она рано стала известной — еще студенткой второго курса Ленинградской
консерватории; тогда на фестивале в Хельсинки она взяла свою первую золотую
медаль. Все еще студенткой она победила на Конкурсе вокалистов им. Глинки --
и была принята в Большой.
Она привыкла петь на лучших оперных сценах мира, рядом с самыми
знаменитыми певцами планеты, — но очень любит гастролировать в маленьких
русских городках и исполнять старинные романсы.
Внешний мир
— Какой бы ни была, ни становилась наша страна, волей-неволей вам
приходилось быть ее представителем за рубежом. Как, тяжкая это ноша?
— Что такое представлять страну? Помню, я пошла в "Карнеги-холл" на
выступление Володи Спивакова — решила посмотреть, как там проходят
концерты. И вот когда он играл "Чакону" Баха, вижу, что-то полетело из
публики — и вдруг у Спивакова вся манишка красная. Он побелел лицом, но не
остановился, продолжал играть. И что-то красное — я была уверена, это
кровь! — стекало на эстраду, а он все продолжал играть. Потом, когда он
закончил, ушел за кулисы. Я прибежала туда к нему... Оказалось, в него
бросили банку с краской! Это какие-то кретины таким способом выражали
протест против Советского Союза...
Володя мне тогда рассказывал: "Я ощутил дикую боль, у меня дыхание
сорвалось, в поддых же попали! Было ясно, что меня застрелили — но я решил
играть, пока не умру". Потом он много лет не играл "Чакону", потому что она
ассоциировалась с болью, со страхом.
А на следующий день была моя очередь петь! Вышла на сцену... В тот
вечер я была необычайно хороша: на мне потрясающее платье из синего шифона с
шелком, у меня красивейшая прическа, каждая волосинка уложена! Я подумала:
"Неужели у кого-то поднимется рука в меня кинуть что-то?" Меня охватил такой
страх!
— Вы, наверное, больше всего боялись за платье?
— Ну конечно, конечно, без сомнения даже. Но никто в меня ничего не
кинул. Мой концерт прошел спокойно и с громадным успехом.
— И часто вы так подвергались опасности?
— Помню, был случай в Майами. Я на сцене, пою — и вдруг вижу: по залу
идет какая-то волна возмущения, с задних рядов — на меня. Думаю: "Боже мой,
что же это катится? Может быть, бомбу кинули? Да нет, если бомба,
разбежались бы все, а то только поднимают руки". Продолжаю петь... В зале
сидели один испанский критик, очень строгий, и Пласидо Доминго, — так что
мне для них хотелось спеть получше. И вот в этот момент на сцену взбирается
туча белых мышей. Я их увидела и говорю: "А, бьютифул майс..." А сама
думала, что умру: мыши бегали по сцене, сновали по моим ногам. Оказалось,
это все устроили куклуксклановцы. Мне тогда сказали: "Вы можете прекратить
выступление, гонорар все равно будет выплачен". Я не согласилась: ведь люди
собрались! И допела до конца. Благодаря этим "бьютифул майс" я получила
колоссальный успех! Публика аплодировала!
С того концерта я выходила сквозь строй полицейских, они стояли
плотными рядами. В машине меня ждал Пласидо Доминго. Мы поехали в ресторан и
там напились белого вина. Такие были страсти в то время! Но — да, конечно,
выходя на сцену, я чувствую большую гордость за русский народ, за то, что я
русская.
Наш мир
— Ну, да это все в прошлом. Ведь сейчас вы отгорожены от всех этих
волнений...
— Конечно, невозможно все время заниматься приятным, но я стараюсь по
мере возможности абстрагироваться от современной жизни. Хотя совсем
абстрагироваться не удается... Я вижу, как живут наши артисты — очень
трудно, мало зарабатывают. Мне жалко людей, и низкий мой поклон им за
терпеливость. Я вот только удивляюсь, что народ такой терпеливый. Да, тяжело
слышать разговоры о деньгах, видеть нищих. В церкви у Никитских ворот, куда
я хожу, сейчас делают большой ремонт, на который тоже не хватает денег.
Возможно, я дам концерт в фонд восстановления храма.
— У вас есть какие-то политические пристрастия?
— Нет, вся политическая жизнь меня раздражает, я устала от вранья
бесконечного. Я уж несколько лет назад от этого устала — и перестала
смотреть телевизор, читать газеты. Я первое время даже была счастлива,
оттого что не вижу ни одной газеты. Хотя, надо сказать, вранье было всегда.
Вот, помню, в детстве я мечтала выйти замуж за негра, чтобы его спасти от
рабства. А когда я приехала в Америку и увидела, как негры разъезжают на
лимузинах, то это была для меня какая-то страшная психологическая травма.
Что ж меня так обманывали?
Личное
— Моя творческая музыкальная жизнь сложилась счастливо: я пела с
Паваротти, с Доминго, с Каррерасом, с Краусом, с Френи, я работала с Клаудио
Аббадо и Дзеффирелли. Все они — мои друзья...
— А в Москве есть друзья?
— Я вообще не очень общительная. Да и работа забирает почти все время.
Даже со своей подругой Маквалой Касрашвили (она, кстати, прекрасная певица)
редко вижусь.
— Вы ведь особенно нигде и не бываете?
— У меня накопилась такая жажда побыть дома, что, если я в Москве, из
квартиры почти никуда не выхожу. Свой дом я очень люблю. Наверное, потому,
что у меня долго-долго не было дома! В войну наша семья уехала из
Ленинграда. Когда мы вернулись, оказалось, наша квартира заселена чужими
людьми, а нам оставили только три комнаты. Потом мы жили в Таганроге, после
в Ростове, оттуда я уехала в Ленинградскую консерваторию. Все эти переезды,
поездки, гастроли... Такое ощущение, что я никогда не была дома.
— Расскажите что-нибудь о своих близких.
— У меня взрослая дочь — Елена Макарова. Я ее обожаю! Она поет, поет
очень прилично. Правда, оперного голоса у нее нет, но она будет хорошей
камерной певицей. Недавно я разрешила себе такую вольность: взяла ее в свой
концерт. Она имела свой первый успех.
— У вас ведь сложные отношения с дочкой?
— Лена очень тяжело переживала мой развод — мы с мужем развелись,
когда она только окончила школу. Со мной она не захотела остаться, уехала с
отцом. Страдала она очень сильно, а я — еще больше. Разрыв продолжался три
года. Ну а теперь она меня поняла и мы с ней дружим.
Развод... У меня остались самые хорошие воспоминания о жизни с первым
мужем, за многое я ему очень благодарна. Развод — это тяжелое мучительное
испытание. Я выходила на сцену, надо было петь, а сердце разрывалось. Я
очень много плакала. Но что делать? Я просто полюбила другого — Альгиса
Жюрайтиса. И вышла замуж второй раз.
— Вы свободное время как проводите?
— Слушаю музыку, много. Читаю, но это в основном по работе. Первое,
что я стала покупать, когда, как говорится, еще штанов не было, — это
пластинки. А потом книги. Мне нужно было знать историю костюма, разные
стили, эпохи. Вот книги — это все мои дружочки, с которыми прошла моя
жизнь, — показывает она на полки.
— Сейчас, правда, трагедия с чтением. Несколько лет назад я упала с
велосипеда, повредила глаз. Пришлось делать операцию. Так что сегодня я
одноглазая почти. (Смеется.) Читаю с лупой.
Еще я очень много пишу. Вот сейчас — книгу о технике пения. Я пишу,
только когда пишется, а сидеть и выдавливать из себя не могу. Потом, у меня
есть всякие смешные рассказы о животных. У меня жили и черепаха, и заяц, и
еж, и птицы, и собаки, и коты, и у каждого был свой характер. Я думаю, что,
когда перестану петь, работа над книгами будет моим основным занятием. Хочу
написать книгу о своей жизни. У меня очень много записей для нее уже
заготовлено...
— А когда не пишется, вы что делаете?
— Гуляю по лесу. Люблю лес, в нем брожу одна, ничего и никого не
боюсь. А когда поют соловьи, я могу не спать ночами — слушаю их.
Языки
— Вы поете на разных языках. Сколько вы их знаете?
— Свободно — французский, итальянский. Фразы на уровне
"поесть-попить" могу сказать на множестве разных языков. Пою на девяти. Я
знаю много певцов, которые легко поют на языке, которого не знают. А у меня
так не получается: я должна знать, о чем пою. И сама перевожу, чтоб знать.
Вы помните собаку, описанную Ильфом и Петровым, — ту, которая умела
петь по-немецки? Жаль, что я на нее не похожа: не могу петь на немецком
языке. Не могу петь Вагнера. Это моя музыка — Вагнер, но я не могу ее петь!
Диета
— Елена Васильевна, вы можете рассказать о своей диете или это секрет?
— Вы знаете, я расположена к полноте. Мой папа был высокий, стройный,
красивый и породистый дядька, а мамочка — маленькая и полная. Они очень
смешно смотрелись, как Пат и Паташон. И у меня вот все конечности папины, а
вся середина — мамина. Поэтому дважды в год сажусь на диету. Вот сейчас я
толстая, но это не типично. И то уже сбросила двенадцать килограммов. В
последние годы я себя запустила, потому что у меня мама болела и мне было не
до того. А потом мама умерла, и тоже было не до того. Сейчас двенадцать
килограммов спустила, и осталось еще десять.
— Какая у вас, интересно, диета?
— Очень простая: мясо, рыба, яйца, цитрусовые. И все это — сколько
хочешь, до потери сознания. Но! Все нужно есть отдельно. Не мешать ни с
картошкой, ни с чем. Знаете, это хорошо и быстро помогает.
— И пению это тоже помогает?
— Мне очень важно выглядеть красиво, чтобы выйти на сцену. Когда я
толстая — я страдаю. Считаю неприличным выходить на сцену такой.
— А разные физические упражнения?
— Нет, этого я не делаю. Хотя раньше любила ходить на лыжах. И в
школе, помню, выступала на соревнованиях.
Платья
— На вас смотрит весь мир, и вы, наверное, переживаете из-за туалетов?
— Одежда... О, как мне хотелось хорошо одеться! Конечно, не всегда
получалось. Помню, в Москве появились английские платья из джерси. В одном
таком я пришла петь в "Метрополитен", чувствуя себя в нем чуть ли не
английской королевой. Но Соломон Юрок — он тогда только начал работать со
мной — отверг мое джерси и принес другое платье. Я была страшно оскорблена.
"Это только для "Метрополитен", — только так ему удалось меня немножко
успокоить.
— Это было ваше первое настоящее концертное платье?
— Нет, первое мне сшил Жорж Ставропулос. Перед моим сольным
выступлением в "Метрополитен". Ставропулос был большим мастером и одевал
всех знаменитостей. К ним он причислил и меня. Жорж сшил мне самое
прекрасное платье на свете — из синего шифона.
Вообще же мне нравится одежда фирмы "Escada". По-моему, она хороша для
больших женщин: скрывает всякие недостатки фигуры.
Япония
— Где за границей вам уютней всего?
— В Японии! Я туда езжу каждый год, мне нравится там жить. Я там очень
хорошо себя чувствую: у меня ничего не болит, даже давление не поднимается.
Мне очень нравится японская кухня, я с удовольствием ем там всякие морские
травки.
Я там преподаю, веду там мастер-класс. И все, что нужно сказать
студентам, я перевела на японский, на котором я уже начала говорить. Сначала
читала по тетради, а сейчас выучила свой текст наизусть. Студенты в
восторге! Кажется, мой японский нравится им больше, чем мое пение.
Каллас
— Вы всегда очень высоко отзываетесь о Каллас. Вы ее называете mon
Dieu...
— С Каллас у меня было две встречи. Впервые я ее увидела на конкурсе
Чайковского. Она сидела где-то далеко в жюри, и у меня поджилки тряслись. Не
знай я, что Каллас в жюри, думаю, лучше бы пела (куда ж лучше, в тот раз
Образцова и так получила золотую медаль. — Прим. авт). А настоящая встреча
была в Гранд-опера. Когда я вошла в зал, представление уже началось. Меня
посадили в ложу и сказали: "С вами рядом Мария Каллас". Я смотрела на нее с
восхищением. Помню, она была в курточке такой, из ободранного зайца. И я еще
удивилась: "Каллас — и в ободранном зайце?" После, правда, оказалось, что
это шиншилла... Сидим, сидим мы так рядом и вдруг... нечаянно стукнулись
коленками, — и меня будто током ударило! Мария сразу начала быстро-быстро
говорить: "Все думают, я с ним встречаюсь из-за его богатства. Нет! Я его
очень люблю, по-настоящему люблю. Это единственный мужчина, который
доставлял мне удовлетворение как женщине..." Я была шокирована! Не сразу и
поняла, о чем она говорит. А это она про Онассиса, который тогда как раз
только оставил Каллас, женился на Жаклин Кеннеди... После оперы мы пошли в
"Максим". Я вернулась домой в четыре часа утра и все рассказывала Маквале,
своей подруге, про Каллас — какая она, как говорит, как поворачивается...
Встречу с Каллас я никогда не забуду. Она была какая-то очень странная,
какая-то космическая, из других измерений...
Вишневская
— Что вы можете сказать о Галине Вишневской?
— Да... Последнее время сильной жажды встречаться нет. Она сделала для
меня... очень много плохого сделала. Может, то была творческая ревность? Это
единственное, что ее могло бы оправдать...
Я же ей никогда ничего плохого не делала. (Все, что говорится об этом в
прессе, — вранье.) Ведь я ее очень любила. А когда я люблю — я люблю
навсегда.
Кармен
— Вы были признаны лучшей в мире Кармен... Это потому, что вам так
близка ее роль?
— Очень близка! Мне понятна любовь до конца! Конкурс этот проходил в
Барселоне. Несколько вечеров подряд шли спектакли с разными исполнителями
главных ролей. Все были большими мастерами: Розалинда Элиас, Джойс Давидсон,
Грейс Бамбри. Моим партнером был Доминго. Я молилась перед образом Мадонны,
пела ей: "Я люблю его, обожаю" — и думала при этом о Хозе. Помню, Доминго
поднял меня на руки и пропел: "Арестуйте меня, я ее убийца" — и очень долго
держал меня на руках на авансцене; тогда я была очень худенькая. Для меня
это был незабываемый спектакль... Тогда-то я и поняла, прочувствовала, что
значит любить до конца.
Я человек очень эмоциональный, я живу в образе, музыка которого меня
"забирает". Мне и режиссера не надо, я сама вхожу, вливаюсь в музыку, а
музыка берет меня к себе. Это не всегда бывает — но... почти всегда. Когда
"берет", "забирает", я растворяюсь в музыке, образе. Когда, например, пою
графиню, то так стараюсь, чувствую себя такой дряхлой, что срочно хочется
омолодиться... Там и петь-то почти нечего, но драматически роль настолько
сильна, что я потом плохо себя чувствую.
Помню, я страшно переживала, когда молоденькой девчонкой, ничего не
зная о любви (я полюбила впервые в двадцать шесть лет, моего первого мужа),
должна была петь "Кармен", все эти страсти-мордасти... Я ничего этого не
знала, еще не понимала этого! Мне приходилось полагаться только на
интуицию...
Помню, был очень смешной случай: в двадцать шесть лет я пела старуху
графиню в "Пиковой даме". А Германном был Зураб Анджапаридзе, дивный тенор и
красавец, в нем чувствовалась порода. Изумительный был человек, очень
мудрый, солнечный, он очень многому меня научил в Большом театре...
Да. Так пою я графиню, ту сцену, где она умирает и ко мне приходит
Германн (обратите внимание — "она", но "ко мне" — Прим. авт.). Он
бросается передо мной на колени и поет: "Если бы вы знали..." — и всю
меня... трогает! А я еще девчонка, со мной первый раз такое делают, я в
шоке! Но реагировать было нельзя, я ведь сидела лицом к публике! Я
продолжала играть старуху графиню... Потом Зураб мне сказал: "Ах, Леночка,
как бы я хотел иметь такую бабушку" (она произносит это с грузинским
акцентом. — Прим. авт.).
Смерть
— Однажды в Милане, в церкви Сан-Марко, на празднике двухсотлетия
театра Ла Скала, я пела свой первый "Реквием" Верди. Со мной пели Паваротти,
Гяуров, Френи, хор Ла Скала, дирижировал Аббадо. Все желающие не вмещались в
церковь, на площади собралась толпа... После "Реквиема" должен был начаться
концерт, но начало задерживалось, никто не понимал почему. И только потом мы
узнали причину. Оказалось, еще во время нашего исполнения в церковь вошел
какой-то дедулька, сказал: "Боже, красота какая!" — и тут же на месте умер.
Получилось, что это ему мы пели "Реквием"! Его несли из церкви через толпу,
а мы в это время пели...
Будущее
— Елена Васильевна, вы думаете о том времени, когда уйдете со сцены?
Вас это страшит?
— Нет-нет. Думаю, если мы в жизни что-то теряем, страдать нельзя. Если
теряем, значит, имели. Не все люди имели что терять, не всем было о чем
жалеть! Сколько у нас талантливых людей, которые ничего не увидели, ничего
не совершили и даже не сделали карьеру! У меня же жизнь была очень
интересная. Я была счастлива! Да я и сегодня счастлива... Мне кажется,
теперь я знаю, что такое ад и что такое рай. Думаю, после смерти мы будем
совершенно прозрачными. И если ты человек плохой, все будут видеть, что ты
плохой, — это ад. А если ты хороший, все будут видеть, что ты хороший, --
это рай. Надеюсь, я умру прежде, чем перестану петь. Когда я умру, я буду
петь — в раю...
1995
Юрий Никулин
"Клоунада — это материализация анекдота"
Он был могучий клоун. Кроме того, были также Семен Семеныч Горбунков в
"Бриллиантовой руке", Кузьма Кузьмич в "Когда деревья были большими", Балбес
в "Псе Барбосе и необыкновенном кроссе". Без этих бессмертных персонажей
галерея образов советских людей выглядела бы по меньшей мере обворованной.
Он собирался дожить до ста лет, но последним его прижизненным юбилеем
стало 75-летие.
У него были неимоверные заслуги перед цирком, то есть в деле воспитания
подрастающего поколения, и перед отечественным кинематографом. А также
большие достижения в деле коллекционирования анекдотов. Вот один из них,
рассказанный им мне в ходе интервью (дело было как раз перед зимней
сессией).
Анекдот Никулина
"Бог с двумя ангелами пролетают над Землей. Как раз в институтах
готовятся к сессии. Летят над одним институтом — там студенты зубрят,
шпаргалки делают. Ангелы спрашивают: "Боженька, эти сдадут сессию?" --
"Не-е, не сдадут". Другой институт. Там профессоров слушают, конспектируют,
не спят ночами... "Сдадут?" — "Нет, — отвечает Бог. — Не сдадут". Третий
институт. А там пьянка-гулянка, музыка играет, какие-то бабы пришли... "Ну,
эти-то уж точно не сдадут?" — "Эти? Эти сдадут". — "А почему, Боже?" --
"Они ж только на меня надеются!"
В 1926 году, в пятилетнем возрасте, Никулин впервые попал в цирк и
захотел стать клоуном. В тот первый раз — и после всю жизнь — "пахло
опилками и, конечно, конюшней. Этот стойкий запах цирка ничем невозможно
перебить". А привел его в цирк отец — веселый и юморной человек, любитель,
ценитель и собиратель анекдотов, сочинитель цирковых реприз и эстрадных
миниатюр. Потом, правда, Никулин повзрослел и какое-то время сомневался
насчет цирка: "Уже в первом классе я стал понимать, что есть профессии более
интересные, чем клоун. Например, пожарник или конный милиционер".
Хотя нет; не положено конному милиционеру иметь впечатлительности,
воображения и уж тем более доверчивости. А именно эти качества проявил
школьник младших классов Юра Никулин, когда в Смоленской крепости, вокруг
площадки, где якобы обедал Наполеон, он ползал и искал остатки исторического
обеда — особенно почему-то рыбью кость. Как бы совершенно всерьез. Хотя,
конечно, это была чистейшей воды клоунская реприза.
Жизнь потом всеми средствами пыталась отвлечь Никулина от этого плана
— сделаться клоуном. Например, двумя войнами — финской и Отечественной.
Армейская служба растянулась у него на семь лет; сама война, да два года до
войны, да еще год после. Что такое армия, война для великого артиста,
разумеется, кроме тягот, различного героизма, боевых наград и возможности
каждую минуту быть убитым? Это работа над собой, наблюдение за жизнью и
крепнущая уверенность в том, что жизнь уж точно игра. "Где-то казалось, что
я продолжаю играть, как играл когда-то с ребятами во дворе", — писал он в
своих мемуарах, в детстве у него тоже было ружье, правда, сломанное. А какие
контрасты! Получив под готовым к войне Ленинградом винтовку и буденовку, он
потрясенно говорил себе: "А ведь всего-то десять дней назад я в Москве
смотрел в театре "Женитьбу Фигаро!" Как быстро в жизни могут перемениться
декорации...
А что он взял с собой из дому? Книжку про Швейка (одна из самых
любимых) и тетрадь с полутора тысячей анекдотов. Отсюда был один шаг до
конфераньсе дивизионной самодеятельности, каковым он и стал на встрече
нового, 1943 года. Потом, в госпитале — после контузии — он отращивал усы:
"придают лицу мужественный вид". В свободное от выращивания усов время
учился играть на гитаре и таки пять аккордов выучил.
Вот окопная импровизация, готовая реприза — их у него много раскидано
по жизни. В бывшем немецком блиндаже — его только что захватили --
обнаружилась ручная мышь. Военнослужащий Петухов замахнулся на нее
прикладом: "Мышь-то немецкая. — Да нет, — ответил я. — Это наша мышь,
ленинградская. Что, ее из Германии привезли? Посмотри на ее лицо..." Все
рассмеялись. Мышь осталась жить" (цитируется по книге "Почти серьезно".)
А как-то пошли рыть траншеи. "Инструмент взяли?" — спрашивает про
лопаты майор. "Взяли!" — бодро ответил я и вытащил из-за голенища сапога
деревянную ложку. Все захохотали, майор тоже. Настроение у нас поднялось".
В конце 1944 года замполит наконец заметил и придумал: "Никулин, ты у
нас самый веселый, много анекдотов знаешь, давай-ка организуй
самодеятельность".
Никулин подобрал рыжую косу (из разбитой парикмахерской), грим из
губной помады, изготовил нос из папье-маше, взял у старшины ботинки 46-го
размера — и вышел клоуном.
День Победы Никулин отметил широко, ярко, с огоньком: он с товарищами
сжег полуразваленный сарай — от чувств и для иллюминации.
В это же самое время в Москве его ждали родители. "Всю ночь отец с
матерью гуляли, хотели пройти на Красную площадь, но там собралось столько
народу, что они не сумели протиснуться". Это вам напоминание о том, что за
время было и какой накал эмоций, какая коллективность; чувствующие
индивидуалисты, художественные натуры были тогда не очень кстати. Никулин с
его странными повадками, с печалью на лице — это все так подозрительно
должно было выглядеть. Не спрячься он так счастливо в цирке, что б с ним
было?..
Разве один только Чаплин мог бы вернуться с войны таким негероическим
способом, каким это сделал Никулин. Представьте себе для начала победу 1945
года: кинохроника с Белорусского вокзала, толпа с цветами, оркестры, слезы и
объятия. Далее титры: "Прошел год" (его не пускали домой целый год после
победы). Из вагона на пустой перрон — как на манеж — выходит Никулин с
героическими — по крайней мере, по его замыслу — усами. Никто его не
встречает... Он пешком идет по Москве домой на Разгуляй. Первым делом мчится
к девушке, в которую влюбился в шестом классе, он с ней всю войну вел
интимную переписку, ее письмами набит его дембельский чемоданчик. Фронтовик
ожидает награды, он всерьез рассчитывает на давность и верность своей любви,
на "героические" усы. Но девушка признается грустному клоуну, что собирается
замуж — за героического несмешного летчика. Летчик, видно, с войны не
опоздал...
Это еще не конец сюжета.
Никулин в тот же день идет на стадион смотреть какой-то выдающийся матч
— отец раздобыл билеты. А после — это как клоунская пародия — он "с
подростками соседнего двора играл в футбол. Старушка, у которой мы разбили
мячом стекло, горестно говорила:
— Ну я понимаю, эти школьники — шалопаи, но Юрий-то, воин усатый,
куда он лезет?"
Завершающая бабушкина реплика разоблачает эти давно уже участвующие в
репризе усы...
Было ему тогда аж 25 лет. Без работы, без ремесла, без образования.
Жизнь на иждивенческую скупую карточку! Сочувствие и жалость окружающих!
"Как же так, — думал тогда он, — в самодеятельности ведь я блистал, а тут
в театрах морщатся?.."
Начальник 66-го отделения милиции попрекает его тунеядством и, чтоб
решить вопрос, зовет к себе работать.
Но он не идет в "ментовку", потому что проходит конкурс сразу в два
места! И в Камерный (теперь — имени Пушкина) театр, и в цирк. Так куда ж
идти? "В цирке легче и быстрее можно проявить себя, найти новые интересные
формы клоунады, и решил идти в цирк", — решил он, в основном поддавшись на
уговоры отца. И политически это было безупречно: "Стране нужны были клоуны",
после войны-то.
На клоунских этих курсах его хвалили и ставили в пример: "У вас такой
глупый вид, вы так хорошо испугались, молодец!" А за успешную сдачу экзамена
после 1-го курса цирковой местком выдал Никулину награду — ордер на покупку
галош. Семья была в восторге от такой роскоши, от такого успеха.
Семья — это долго были только родители. До того момента, когда по
счастливой случайности он сломал себе ногу — попав под лошадь, которых в
цирке, кстати, полно. Студентка Таня, которую он, только успев с ней
познакомиться, пригласил на представление, была при этом "леденящем кровь"
аттракционе и, конечно, получила приличный заряд эмоций и впечатлений.
Буквально перед этим "дорожно-транспортным происшествием" девушка спросила
Никулина: "А ты в цирке чем занимаешься?" Со словами "сейчас увидишь" он и
попал под эту стремительную лошадь... Таня потом стала навещать Никулина в
больнице, они вместе преодолевали трудности и в итоге, конечно, поженились.
Таня потом долго играла мальчиковую роль (пока сама не родила мальчика)
в одном аттракционе — на темы французской классовой борьбы. И
девочки-зрительницы, таких смешных клоунских историй полно в цирке, слали ей
записки — звали на свидание. А если серьезно, то это было удобно и вообще
замечательно — на многомесячные гастроли по стране (всю объездили)
отправляться с молодой женой.
Жизнь на колесах — такими словами даже называлась одна глава в его
книге. "Мы любили ездить. Вещей с собой брали немного — чемодан да мешок с
постелью. В поезде я с удовольствием знакомился с попутчиками, любил
посидеть в компаниях и послушать интересные истории, разные случаи,
анекдоты. Во время стоянки поезда выбегал на перрон купить что-нибудь у
местных торговок".
Однажды в такой ситуации он увидел, как поймали жулика. Тот работал
очень интересно: влетал на остановках в пижаме и с чайником в купе и занимал
полсотни — "курицу купить, отдам через пять минут, я из соседнего купе".
После Никулин много размышлял о том, что среди жуликов вообще много людей с
актерскими способностями. У него с тех сих пор вошло в привычку выискивать в
газетах описание техники разных афер, это были для него уроки актерского
мастерства.
А однажды на гастролях в Киеве он познакомился со священником Ивановым
— бывшим клоуном. Тот приходил иногда в цирк... И очень боялся, что
прихожане узнают о бывшей его профессии. Те же удивлялись, отчего это
батюшка агитирует их заготавливать сено для цирковых лошадей. Это чудесное
превращение клоуна в священника привело Никулина к совершенно справедливой
мысли о том, что пути Господни неисповедимы, а вовсе не к бесплодным
размышлениям о том, что-де одно дело и те и другие делают.
Дальше, как известно, был триумф, гастроли по СССР и всему остальному
миру. Странные, ни на что прежде известное не похожие роли в кино, к которым
он отнесся с необычайной трепетностью. Из фильмов с Никулиным народу
запомнилось множество летучих фраз, а это же не зря.
Правда
— Юрий Владимирович! Жизнь меняется, кругом разное происходит, а вы
все тот же приятный, честный, порядочный человек. Это удивительно и
поучительно...
— Как сказать... Совершенно честных людей ведь нет. Нет, не хочу из
себя делать святого. "Я ничего не украл, я никого не обманул, я несу только
добро и радость людям" — это было бы ужасно, если так написать. Такого не
бывает, к такому можно только стремиться...
Ну да, кто-то узнал, что я много помогаю артистам цирка (каждый раз
проезжая мимо любой больницы, вспоминаю, сколько хороших людей туда
устроил), и тон у меня искренний, и глава в книге у меня называется — "Не
ври!". И вот уже у меня, к сожалению, создался имидж добрейшего человека,
такого, который никогда не врет. И никому не отказывает.
— Да что ж тут плохого?
— Так я ведь очень переживаю. Все эти годы, начиная с перестройки,
меня на улице караулят люди: "Я приехал специально к вам, потому что мне
больше не к кому обратиться, а вы людям помогаете". Ну если б я был хоть
депутат, мог бы через правительство что-то сделать... Но я не депутат. И
потом, у меня ж работа. Если все бросить и добиться какой-то ерунды, чтоб
человека приняли или хоть взяли у него заявление, — так на это полдня
уйдет. Для меня самое тяжелое — говорить "нет", отказывать. Ко мне и
проходимцы приходят, и жулики, и нахалы, их сразу видно. Просят денег на
билет, дескать, обокрали, а им ехать. Непременно вышлют. Даю. Так ни один не
прислал. Ни один.
Никулин бесстрашно, мужественно рассказывал про себя нелепые клоунские
истории. Вот, например, одна. Он долго собирал почтовые марки, накопил 6
тысяч штук. И страшно расстроился потом, случайно узнав, что не следовало их
приклеивать к страницам альбома столярным клеем — намертво. Совершенно
клоунская ситуация! "Смешное и трагическое — две сестры, сопровождающие нас
по жизни".
Он понарассказывал — и устно, и в книге — множество историй, которые
его представляют не в лучшем свете. Таких дурацких историй у каждого полно!
Но другие помалкивают...
— Я про это писал, чтоб показать — я абсолютно такой же, как все, --
объяснял мне Никулин. — Я вот описал, как меня выгнали из тира за то, что я
стрелял по лампочкам. Ну, по лампочкам. А другие, может, кошек вешали, это ж
куда хуже...
— Вот вы в книжке пишете: "Многие старались себя показать друг перед
другом как можно выгоднее. А Гайдай — нет". Что, и Никулин — тоже нет?
— Когда кто-то себя начинает показывать выгоднее, чем есть, мне стыдно
становится, неловко и неудобно за него. Пускай про тебя другие говорят...
Я, например, редко рассказываю про войну. Когда меня просят что-нибудь
вспомнить, как я воевал, я рассказываю обыкновенно следующий анекдот.
Демобилизованный солдат вернулся домой, созвал родню и три часа рассказывал
про то, как воевал. А когда закончил, его маленький сын спрашивает: "Папа, а
что на фронте делали остальные солдаты?"
А нет, так другой. Внук спрашивает деда, воевал ли тот. Дед отвечает:
"Ну". — "Что "ну"?" — "Ну, не воевал".
Когда снимали юбилей Гердта, режиссер мне говорит: наденьте награды. А
я этого не люблю. Так, надеваю по праздникам Красную Звезду, а на День
Победы колодки.
Он вспоминает в книге про то время, когда со своим партнером Михаилом
Шуйдиным работал ассистентом у знаменитого Карандаша: "Служащие, артисты нас
в глаза называли холуями, прихлебателями, мальчиками на побегушках... Меня
не смущали подобные разговоры".
— Точно не смущали! — вспоминает он. — Карандаш был для меня --
святой, я многое ему прощал, притом что характер у него был не сахар. И еще
я чувствовал, что многого не знаю и надо учиться. Сколько талантливых
клоунов провалилось из-за незнания технологии цирка! Покойный Тенин, или
Мозговой, который чуть не повесился...
Мой отец — я не писал об этом в книге — был человек очень
талантливый, очень остроумный. Но гордый! Вот надо пойти к человеку, который
утверждает репертуар, ему не то чтобы взятку дать, но что-то подарить — не
идет! Надо кого-то взять в соавторы — не берет! Чуть что не так — хлопнул
дверью, ушел. Мы без денег сидели...
И еще он часто опаздывал. На важные встречи, где должна была решиться
его судьба! Из-за этого его не принимали...
— А вы оказались более гибким, чем ваш отец. Научились смирять
гордыню... Да?
— Да. Конечно...
Смех
Эпиграфом одной из глав своей книги Никулин поставил слова своего
любимца Станислава Ежи Леца: "Когда обезьяна рассмеялась, увидев себя в
зеркале, — родился человек".
И дальше от себя: "Я всегда радовался, когда вызывал у людей смех. Кто
смеется добрым смехом, заражает добротой и других. После такого смеха иной
становится атмосфера: мы забываем многие жизненные неприятности,
неудобства".
В книге он еще написал:
"Наверное, чтобы идти в клоуны, нужно обладать особым складом
характера, особыми взглядами на жизнь. Не каждый человек согласился бы на
то, чтобы публично смеялись над ним и чтобы каждый вечер его били, — пусть
не очень больно, но били, — обливали водой, посыпали голову мукой, ставили
подножки. И он, клоун, должен падать, или, как говорим мы в цирке, делать
каскады... И все ради того, чтоб вызвать смех. ...Почему люди смеялись?
Думаю, прежде всего потому, что я давал им возможность почувствовать свое
превосходство надо мной. ...Окружающие понимали, что сами они на такое
никогда не пошли бы". Это, бесспорно, мудрая мысль.
Он рассказывает:
— Одно упоминание о цирке уже людям приятно! Скажешь им: "Я из цирка"
— улыбаются. И это даже когда я не был еще известным клоуном! Это гораздо
лучше, чем сказать — "Я работаю на кладбище". Или в ОБХСС.
А рассмешить — это трудно. Вот представьте, выходит клоун, а публика
не смеется. Такое бывало со мной! Когда не так выходил, не с тем
настроением, не так двигался, не то говорил, не так пел. А вот однажды
запел, голос сорвался — смеются. Ага! Я это беру на вооружение. Или
придумал выходить с авоськой (молодые уж не помнят) — тоже смеялись. С
чекушкой — смеялись. Так постепенно, по крупицам выуживал смех у публики.
Не скрою, в школе все меня приглашали на дни рождения, потому что
знали, что я всех буду смешить. Розыгрыши, рассказы, игры какие-то. Я всегда
испытывал радость от того, что люди смеялись. Наука доказала: если в
больницу запускать клоунов, дети выздоравливают быстрее. Про это я не
рассказываю — это я не придумываю, это научный факт.
— Может, вам потому удается смешить людей, что вы экстрасенс?
— Нет. С экстрасенсами я встречался, они отметили мою хорошую ауру и
доброту, но и отсутствие у меня экстрасенсорных способностей тоже.
— Анекдоты в вашей жизни. Похоже, это вы вызвали моду на их
коллекционирование и публикацию сборников... Клоунада — это ведь что?
Материализация анекдота?
— Да, да, конечно. Комедия ситуаций и положений. А к анекдотам меня
приучил отец. Он часто встречался с артистами эстрады — он ведь писал для
них — и приносил с этих встреч анекдоты. Я каждый раз ждал с нетерпением,
когда он вернется и начнет рассказывать...
У отца была особая клеенчатая тетрадь с анекдотами, еще с гимназических
времен, с ятями. Мне было лет двенадцать, когда я впервые ее раскрыл...
Некоторые анекдоты были зашифрованы. Отец сказал, что будет мне их
рассказывать постепенно.
Он передал мне секрет, как рассказывать анекдоты.
— Так скажите же этот секрет!
— К слову. К месту надо рассказывать. Тогда любой анекдот выигрывает.
— А-а... А я-то думал...
— То, что я люблю анекдоты, юмор, это не случайно, это связно с тем,
что стал клоуном. Я всегда любил рассказывать анекдоты, смешные истории.
Когда я заставлял людей смеяться, то чувствовал, что делаю полезное дело.
"Вызвать смех — гордость для меня".
А если меня кто-то рассмешит, для меня человек становится богом. Как
Райкин, Хенкин, Чаплин. "Огни большого города" я десятки раз ходил смотреть.
Слава
— Наверное, самое страшное наказание — это когда человека сажают в
одиночку. Я представлял себе таких людей, сидящих в Шлиссельбурге...
Для чего я живу, рассказываю истории, смеюсь? Для людей. Обожаю
смотреть комедии в хорошей компании. Чтоб быть соучастником этого дела,
смотреть, как люди реагируют. Они же заражают! Не надо смотреть фильм по ТВ
— надо идти в кино. Люди настраивают вас, и вы все воспринимаете так, как
нужно. Серьезный фильм — зал молчит, и это молчание вас тоже организует. А
если по телевизору, то в самый драматический момент сюжета бабушка говорит:
"Передайте мне соль, пожалуйста..."
— А помните, как вы в пятьдесят первом году восхищались телевидением?
"Весь вечер никто ни о чем не говорил. Все смотрели телевизор. Это
действительно чудо!"
— Так я ж ничего не говорю... Я счастлив, что могу посмотреть по ТВ
футбольный матч. Тем более — сейчас невозможно смотреть на стадионе. Все
узнают: "Никулин пришел!" Как забьют гол, встает публика и смотрит мне в
лицо: как реагирую? И на пляже в Сочи — толпа собирается. Я снимаю штаны,
кругом гомон: "Трусы-то, трусы, смотрите, в полоску!"
Но мне все же лучше, чем Магомаеву. Того однажды с пляжа пришлось
увозить на лодке, когда поклонники начали рвать на части его одежду.
Характер
"Я же придерживался, как всегда, политики уклончивых ответов и
откровенных споров старался избегать", — написано в книге.
— Когда вышла знаменитая книга Карнеги, многие говорили, что там про
подхалимов и для подхалимов. Но я там нашел много вещей, которые в свое
время сам придумал и испытал. Как сделать, чтоб человек ко мне отнесся
лучше, сказать что-то, чтоб человеку понравилось, расположить его к себе,
где-то деликатно промолчать?
И большей частью я сам додумался! Это все ведь было и до Карнеги, он
просто суммировал и обобщил.
Я, например, никогда не скажу, что фильм плохой или что реприза плохая.
Зачем говорить: "Эта картина говно"? Я лучше скажу: "Мне не нравится". Не
люблю обижать людей!
Как-то Игорь Ильинский позвал его работать в Малый театр, с тем
прицелом, чтоб передать некоторые свои роли. Никулин ему ответил: "Скажу вам
откровенно, если бы это случилось лет десять назад, я пошел бы работать в
театр с удовольствием. А начинать жизнь заново, когда тебе уже под сорок --
вряд ли есть смысл".
— Так у вас что ж, были сомнения, что цирк выбран правильно? И вы
могли сменить амплуа?
— Нет, я это сказал, чтоб его не обидеть. Я очень хорошо знаю, что в
театре я б ничего не сделал.
Личное
— А что ваши внуки? Они вас воспринимают как клоуна?
— Нет, они меня воспринимают как простого дедушку. Они маленькие и не
могут себе представить, какой я был и какой стал.
— Здоровье позволяет выпивать?
— Позволяет, хотя сахар в крови и повышенный. Я люблю это дело. Не
вино, не пиво — а водку. Получше — московского завода "Кристалл". Я в нее
верю.
Мы там ведь снимали сюжет, на "Кристалле". С первого раза не вышло.
Директор стол накрыл, посидели... Ну и не до съемок стало. Потом пришлось
еще раз приезжать. Вот, раз зашла речь, анекдот про выпивку. Милиционер
спрашивает: "Мальчик, а твой отец самогонку варит?" — "Нет, не варит. Он ее
сырую пьет".
А закуску люблю самую простую. Селедочка, колбаса вареная (копченую не
люблю). Вообще мое любимое блюдо — котлеты с макаронами. А из супов --
лапша куриная, суп из потрохов.
К сожалению, столько людей ушло, с которыми мне было приятно
встречаться и выпивать. Таких людей осталось очень и очень мало...
В последнее время я полюбил вот как проводить свободные вечера. Садимся
с женой, устали, под выходной день, выпиваем вдвоем. Никто не мешает. Выпили
по рюмке — и начинаем разговаривать. Что-то вспомнили. Кто-то пошутил.
Кто-то позвонил. Обсуждаем. Смотрим вместе фильм какой-нибудь. Книги любим
читать. Это удивительно... Вот это оказалось в теперешнем положении моем
самое приятное...
Политика
Он был в КПСС. Клоун-коммунист — это же многообещающее противоречие.
Как этого раньше никто не замечал? Можно придумывать анекдоты — и репризы,
начинающиеся с ситуации: "Вступил как-то клоун в партию..." Или: "Приходит
клоун на партсобрание..." Но — поздно уже, это сейчас не смешно.
— Я счастлив, что не стал депутатом! Может, и стал бы, не уйди я тогда
в 89-м с предвыборного собрания. Мне стало обидно за Коротича, которого
решили тогда провалить. Я сказал, что это нечестно, и ушел. И он тоже ушел.
Теперь думаю: "Если б прошел, то что бы я там, в парламенте, делал? Зевал бы
там, терял время?"
А то, что сегодня происходит, — разве может этому всему быть какое-то
оправдание? Нет, не может. Не имели мы права доводить страну до того
состояния, в котором она сейчас. А как газеты врут! В письмах больше правды.
Я их много получаю, в основном — денег ...
