Игорь Свинаренко. Наши люди
страница №3
...только пиво иногда. У меня столько работы, что я ужепросто не могу себе позволить такую роскошь — расслабиться, как бывало. Моя
работа — я много занимаюсь графикой — требует очень четкой руки.
Впрочем, бывало и бывает еще иногда то, что называется "срывами"...
— Все обращают внимание на ваши шрамы. Есть всякие версии их
происхождения. Я могу вас спросить, эти шрамы откуда?
— Ну, что... Не хочется много об этом говорить, есть они и есть. Я
начинал свою жизнь в Нью-Йорке на Бликер-стрит, ближе к Сохо, а этот район в
начале восьмидесятых славился своими баталиями; это сейчас там все чинно и
благородно! А в те времена "ангелы ада" устраивали там настоящую "чернуху"!
Я никогда не выходил на улицу без ножа за голенищем и без дубины под мышкой.
Было много драк, стычек, столкновений с тамошней публикой. Лимонов написал
про один бой с "ангелами ада", что я с честью вышел из него, --
действительно, мне одному пришлось сражаться с целой компанией, они дрались
цепями, а я бутылкой. Да, было много стычек. Да и травм я немало получил в
литейной мастерской, где я свои скульптуры отливаю. Шрамов у меня гораздо
больше, чем видно. Многие художники, которые связаны и с алкоголем, и со
скульптурой, меченые. Поскольку это для русского читателя, можно добавить,
что и господин Бахус где-то сыграл большую роль. Поймут.
В американском поместье
— Расскажите про ваше американское поместье.
— Это шесть гектаров земли к северу от Нью-Йорка, в двух часах езды, в
горах — рядом с городом Хадсон. Я купил здание бывшей консерватории и в
концертных залах устроил мастерские. Я там теперь живу — устал от
Нью-Йорка, от шума.
— Вы могли б там жить как в башне из слоновой кости. Но вам дома не
сидится, вы в разъездах. Вам так нужны встряски?
— Зачем я везде летаю? Приходится! Несмотря на кризис последних лет в
искусстве, у меня много контрактов с галереями. И они, зная мою нелюбовь к
суете, специально оговорили в контрактах, что я должен лично присутствовать
на вернисажах. Конечно, они оплачивают билеты и отели, еду — все высшего
класса — не только мне, но даже и моим друзьям. Я со злости стараюсь
нагреть галерейщиков. Однажды мы с Володей Буковским, моим старым другом еще
по России, гуляли всю ночь. Он, как гурман и тонкий ценитель, пил
коллекционные вина, я, как человек непьющий, налегал на черную икру, — мы
за ночь нагрели их на две тысячи долларов. И тем не менее галерейщики...
этот пункт не вычеркнули. Это было нам странно и горько. Зря старались!
— Но когда вы в поместье, то уж там-то сидите в уединении?
— Нет. У меня там часто собираются ведущие американские, немецкие,
английские ученые. Мы с ними обсуждаем проблемы психологии, нейрохирургии,
пытаемся добраться до тайны творчества. Проводим за столом бессонные ночи.
Это и утомительно, и интересно.
Меня там часто навещают друзья и подолгу живут — места хватает. Володя
Буковский у меня бывает. Из Петербурга часто приезжает друг юности Владимир
Иванов — он теперь священник. (Володя, кстати, большой специалист по
русской средневековой иконе.) Часто посещает поэт Костя Кузьминский — тоже
друг юности. Сейчас у меня живет один из моих учеников — Юрий Иванов. Много
народу и много друзей живет у меня. Приезжают из России мои друзья
"афганцы", они моложе меня, но мы с ними тесно повязаны тем же Афганистаном.
Я легко схожусь с людьми, если они близки мне по духу, и тогда кажется, что
духовное братство длилось десятилетиями. Так что мне трудно делить друзей на
новых и старых. Если я кого-то полюбил, то он мне сразу как старый друг.
— Вы вот в Москве купили щенка бладхаунда. И что, повезете его с
собой? Отчего было в Америке не купить?
— У меня дома семь собак, так что это будет восьмая. Два
неаполитанских мастифа, бостонский терьер, шарпей, мопс, их я там купил. А
бультерьера и французского бульдога из Москвы привез, они тут дешевле. Все
мои собаки живут в поместье. Великих хлопот на природе с собаками нет. Вот
только с неаполитанскими мастифами, естественно, приходится возиться. Но за
ними следит специальный человек.
Мне тут в Москве всегда так грустно от шума и сутолоки, от интервью, я
от этого рвусь на Птичий рынок: животные восстанавливают мое душевное
равновесие. Когда покупаю собак, конечно, смотрю родословные. Я довольно
неплохо разбираюсь в собаках...
Париж, он опять центр искусств...
— Интересно, зачем вы переехали из Франции в Америку?
— Я десять лет прожил в Париже и очень его люблю, но терпеть не могу
парижан. Русским вообще трудно контактировать с французами, хотя те и
приветливые, может, даже чересчур. Мне легче с американцами, они русским
ближе по характеру. К тому же Нью-Йорк — один из самых красивых городов
мира. После него Париж кажется таким маленьким, интимным...
— То есть вы туда перебрались по житейским причинам или все-таки
больше из-за работы?
— Все-таки больше из-за искусства. Нью-Йорк в то время был столицей
искусств. Правда, теперь опять она возвращается обратно в Париж. Там очень
много всего происходит. Парижская FIAC — самая серьезная в мире ярмарка
современного искусства. Хочешь не хочешь, а приходится бывать в Париже
постоянно... Я с французами начинаю интересные проекты. Они мне за
символическую цену продали один монастырь на Луаре, с тем чтоб я там создал
центр искусств. Там будут проводиться выставки, конференции, концерты.
— Нью-Йорк — он почему перестает быть столицей искусств, вы как
думаете?
— Отчасти это из-за неприятной истории с аукционами "Сотбис" и
"Кристи". Галерейщики вздували цены, картины уходили за огромные суммы.
Потом, во время экономического кризиса, публика понесла эти работы обратно
на аукцион, а тех цен уж не дают. Скандал! Оказалось, что реальные цены
намного ниже. Вот, к примеру, история с Джасперсом Джонсом. Во время бума
его работу продали за семнадцать миллионов долларов, а когда принесли
обратно, за него и миллиона не давали. Скандал! Так называемые американские
коллекционеры были очень испуганы. Они сильно отличаются от европейских: у
них комплекс, потому что они — молодая нация и доверия к своему вкусу у них
нет. Над ними, с их карманами, полными денег, не зря смеются в Европе. Они
покупают картины так, как покупают часы от Cartier, — им важна марка, а не
содержание.
Как вздуваются цены? Вот Лео Кастелли, крупнейший деятель рынка
искусств. Да, это он сделал суперзвезд из Энди Уорхола, Раушенберга, Тома
Вессельмана. И Джасперса Джонса, которого я очень люблю. Потом, когда
немного иссякли таланты, Кастелли продолжал гнуть ту же линию. Я восхищаюсь
этим человеком — он великий психолог! Он заставляет этих несчастных
нуворишей покупать все что угодно, всякую дрянь. Баночки с дерьмом уходят с
аукциона за десятки тысяч долларов, их выставляют крупнейшие галереи! Один
из таких авторов фотографируется на фоне туалета — это как бы его
мастерская. Кто купит такую банку, сразу попадает в high society, или, как
его Иосиф Бродский называл, "х.. сосати". А кто это дерьмо не ценит, тот,
значит, не дорос. Голое платье короля! Я это понятие даже ввел в
искусствоведение. "Дерьма не стоит" — забудьте эту поговорку. Вот сейчас
такая баночка на "Сотбис" стоит от шестидесяти пяти до восьмидесяти тысяч
долларов.
— А большая банка-то?
— Маленькая! В том-то все и дело. Граммов на сто.
...А свободы творчества все нет
— Да... А серьезное искусство продавать трудно. Вот Эрнст Неизвестный
мне говорил, что сам не знает, как держится на плаву.
— Да-да, именно так. Галерейщики заинтересованы в том, чтобы купить за
копейку, а продать за сто рублей. Но нам приходится с ними работать.
— То есть они вас, конечно, грабят. Но, по крайней мере, можете вы
сказать, что занимаетесь тем, чем хотите, и делаете все, что хотите, что вы
свободны — в работе, в жизни?
— Нет, конечно, это далеко не так... Не всегда в моем творчестве я
могу делать то, чего бы мне хотелось. Ведь я повязан многими контрактами. Я
выполняю вещи в рамках программы той галереи, которая мне заказала ряд
работ. Уже это одно говорит о небольшой свободе творчества. Но если
выполнять заказы честно и с душой... Это единственное, что меня
поддерживает... в добродушной форме. А зачастую мне приходится так же, как в
России, работать в стол.
— То есть такого нет, что вот поставил Шемякин свою подпись под
картиной — и ее с руками отрывают?
— Нет... Серьезные поиски, которыми я занимаюсь и в области живописи,
и в области скульптуры, к сожалению, пока малопонятны, как говорится,
широким слоям населения. Галерейщиков эти вещи явно не устраивают. Никакого
коммерческого успеха с теми моими работами, которые французы называют
sophistique, не предвидится.
— Не ожидал от вас такого услышать...
— Это продолжение мучений всех тех серьезных художников, которые ведут
нескончаемый поиск. Я эти работы, которые американские галерейщики
отказываются выставлять, складываю. Иногда публикую. Вот Общество
американских нейрохирургов выпустило книгу "Метафизическая голова". В
предисловии к ней известный ученый доктор Летчер написал: "Работы Шемякина
помогли мне найти ответы на те вопросы в области нейрохирургии, которые я
долгие годы не мог разрешить".
— Какие именно?
— Спросите его сами, он говорит прекрасно по-русски.
(Пока мне такого случая не представилось. Зато один из друзей художника
рассказал, что Летчер однажды публично сравнил Шемякина аж с Леонардо да
Винчи. — Прим. авт.)
— Не поладить с галерейщиками — это страшно. Вот мой сосед по
поместью Леонард Баскин — знаменитейший классик фигуративного искусства.
Его работы во всех музеях Америки! Если у меня три доктората (за открытия в
области искусствоведения и истории искусства), то у него их четырнадцать.
Тем не менее эта художественная мафия, как он сам говорит, похоронила его
двадцать лет назад. Все это время он работал! Но никто об этом ничего не
знает. Публика двадцать лет не видит его новых работ! Мне удалось
заинтересовать им своих американских галерейщиков. Они устроили выставку его
работ. На вернисаже к нему подходили потрясенные американцы и спрашивали:
"Как, вы живы? А мы думали, вы умерли давно..."
Коротко о личной жизни
— Вы всюду берете с собой вашу подругу Сару. Она и в Афганистане с
вами была, и в Москве на баррикадах в октябре девяносто третьего...
— Да, Сара де Кей — моя подруга. Мы с ней познакомились много лет
назад, когда Сара переводила тексты Высоцкого для телефильма о нем; она
отлично говорит по-русски, научилась в американском университете.
— Сара, а как вы, к примеру, перевели на английский "Если друг
оказался вдруг..."?
— Это все очень трудно... Я давала скорее подстрочник.
— Мы с Сарой везде ездим вместе. Она ведет большую работу — учет моих
работ, и картотеку, и финансовые дела. Я заставлял ее несколько раз
рисовать, но результаты оказались плачевными. (Оба смеются. — Прим. авт.)
— Первая ваша жена, Ребекка Модлен, — художник.
— Я после этого больше не женился, я ее именую супругой. У нас
сохранились хорошие отношения. Мы с ней и в творческом контакте (есть
совместные проекты) — она замечательная художница и скульптор, и в
дружеском, да и нашим чадом повязаны навсегда. Она почти ежегодно гостит у
меня. Она старше меня, ей за шестьдесят, но она прекрасно выглядит и полна
энергии.
— Ваша дочь Доротея ведь тоже художница?
— Да. Ей сейчас тридцать лет. Живет в основном в Афинах. Она
профессионально работает. Часто и подолгу гостит у меня в имении...
Путешествует по всем континентам, где проходят ее выставки.
Скупой солдатский быт
— Пожив в Америке, вы, наверное, стали заядлым автомобилистом?
— Какой же русский не любит быстрой езды, — будучи подшофе, хочется
куда-то нестись, забыв обо всем на свете... Поэтому я сам себя уговорил
обойти автошколу стороной. Так что машину я сам просто не вожу. Вот — Сара
меня возит.
— А машина у вас какая?
— У меня машины нет... Сара, Сара! Твоя как называется?
— "Тойота-кэмри", — кричит она из другой комнаты.
— Вы одеваетесь по-особенному, не как все. Чувствуется, что ваши
туалеты не случайны. Мне кажется, что вы не можете не заниматься дизайном
одежды...
— Да, занимаюсь, но не очень много. В основном для себя. Фуражка, мои
парадные сапоги, галифе, куртка со вставками из кожи — все это мой дизайн.
Для Сары я придумал пальто. А сделано это в ателье Бориса Чемери, в
Нью-Йорке, все в одном экземпляре. Брайтонские дамы хотели это пальто
растиражировать ("и мы такое хотим!"), но я вовремя вмешался.
— А вот эта черная спецовка, что сейчас на вас, тоже ваш дизайн?
— No, no. Это обыкновенная солдатская форма, по-моему десантная. Она
очень удобна. Много карманов, и цвет черный — грязь малозаметна. У нас там
в горах живет много ветеранов вьетнамской войны и все так одеваются. Такую
форму у нас на каждом шагу продают, она удобная и дешевая.
— А как насчет Валентино, Сен-Лорана?
— Нет, я туда нос никогда не совал, мне это чуждо. Они сами по себе, я
сам по себе. Вот мой галерейщик Серж Сорокко разодевается в самых модных
магазинах, он у нас пижон — это меня слегка потешает.
— Костюм, галстук?
— Вот это я терпеть не могу. Но иногда приходится даже смокинг
надевать. Как-то мне позвонили из российского посольства — зная, что я
всюду хожу в "зеленке", — и вежливо говорят: "Михаил Михайлович, мы знаем,
что вы к одежде относитесь по-особому, но на приеме, куда вы приглашены,
будут Ельцин и Клинтон. Все во фраках придут, ну и вы уж, пожалуйста,
арендуйте". Ну и пришлось нарядиться!
— Насколько вы вообще привязаны к роскоши?
— Я всегда живу просто, как солдат. Человек я довольно
непритязательный, надо мной из-за этого даже смеются. Любимая моя еда --
черный хлеб и селедка. Бифштекс, картошка... Пивали мы все, от одеколона до
"Дом Периньона", но привычки к роскоши у меня быть не может.
Трудно сказать...
— Никто вам не поверит, если вы скажете, что никогда не задумывались о
том, возвращаться в Россию или нет.
— В Россию?.. Ну, если б мне было лет тридцать... Я с удовольствием
наезжаю в Россию, да. Но вернуться насовсем, снова с чем-то бороться --
зачем это мне? Да и всего в Россию не перетащишь. Одни только мои макеты
книг, наброски и репродукции, необходимые мне для работы, на сегодняшний
день занимают семь тысяч квадратных метров. А связи с западными институтами,
с учеными? Нет, я могу больше помочь России, живя на Западе. Печатать в
России книги, издавать журналы...
— Вы можете назвать самое доброе дело, которое вы сделали в жизни?
— Трудно сказать... Допустим, я помогаю инвалидам-афганцам — но это
моя естественная потребность. Я могу распропагандировать художника, который
мне нравится, помочь издаться поэту, причем необязательно другу, могу издать
журнал... Или, бывает, хочешь кому-то дать по физиономии, а не даешь — это
ж тоже доброе дело.
— А вызволение советских пленных в Афганистане?
— Ну, это одно из дел. Я занимался и моджахедами. Еще до того, как ими
занялись американцы, я сделал аукцион, выручил несколько десятков тысяч
долларов и передал их на радио "Свободный Афганистан", чтоб оно вещало на
весь мир о той нелепой войне. После я столкнулся с русскими ребятами,
побывавшими в плену, понял их трагедию.
— Вы читаете сейчас что-нибудь для души или это прошло?
— Когда выкраиваю немного времени, то да. По-русски. Философия,
психология, искусствоведение, поэзия. Любимый мой поэт — Бродский. Очень
люблю Рильке и Рембо, я их не столько читаю, сколько перечитываю. Вообще я
не столько читаю, сколько вычитываю (это формулировка одного моего друга).
— Ваши любимые строчки из вашего любимого поэта Бродского?
— Он верил в свой череп, верил.
Ему кричали: нелепо!
Но падали стены. Череп,
оказывается, был крепок, --
это из стихотворения о художнике.
— Вот вы сказали, что читаете главным образом по-русски. А языки
прочих стран проживания? Вы ими всерьез овладели?
— No, no. Я хотя и говорю по-немецки, по-английски, по-французски, но
не могу сказать, что иностранными языками владею блестяще. Мыслю я, конечно,
по-русски. В разговоре стараюсь придерживаться классического русского языка,
чисто петербуржского стиля. Иногда, правда, иностранные слова
проскальзывают, когда расслабишься.
— Известно, что вы человек религиозный. Вот сейчас пост, и как вы?..
— От постов я был освобожден еще в юности, настоятелем
Псково-Печерского монастыря отцом Алипием. Когда мы с Женей Есауленко, моим
другом, тощие и заморенные, приезжали к настоятелю, он поддерживал наши
животы щедрыми дарами из своего холодильника. "Какой, — говорит, — вам
пост, вы и так еле на ногах держитесь!" Человека снимают с поста, если он
слишком много трудится, также освобождаются странствующие.
В этом монастыре я был когда-то на послушании. Человек я с юных лет
довольно религиозный, и было такое юношеское желание — уйти в монастырь от
суеты мирской, от коммунистической...
— Ушли бы — иконы бы там писали...
— Одна из самых высочайших задач художника — написать образ. И тема
распятого Христа. К ней я иногда тайком подкрадываюсь. Но это безумно сложно
для меня — пока. Скажу без ложной скромности: сегодня я не чувствую себя
подготовленным к этим высоким сюжетам...
Венеция
Кроме всего прочего, Михаил Шемякин известен как давний любитель и
постоянный участник венецианского карнавала. Однажды он зазвал туда и меня.
Я написал про карнавал заметку, треть которой была про Шемякина. Вот
отрывок:
"...На следующий день — он выдался особенно сырым, дождливым и
пасмурным — пошли к Шемякину. Он поселился со своей обильной свитой на
Campo Arsenale, под совершенно кремлевской, с точно такими же зубцами,
стеной красного кирпича. Давний, уж лет тридцать, любитель Венеции, Шемякин
тут все знает, не раз выставлялся. Никаких отелей: "В апартаментах
выгодней!" — то есть он снимает частную квартиру. Он как раз был дома и
раскладывал на столах маски, привезенные из Америки. Маски он снял со своих
деревянных скульптур. Шемякин размышлял, прохаживался по комнате в своем
камзоле офицера Измайловского полка и дымил.
— Вы не правы, Миша, — говорил я ему. — "Мальборо" так не идет к
вашему костюму. Отчего вы не курите трубку?
— Да все спешка проклятая, — оправдывался он. — Семь сундуков
упаковать, куча костюмов! Ну и забыл столько всего... У меня дома и трубка
заготовлена, и очки специальные, под старину... Ну ничего, я тут куплю.
И точно, он исправился. Я встретил его потом на площади Сан-Марко: он
прогуливался в своем черном плаще, из-под которого виднелся костюм
венецианского купца из толстенного местного шелка, и курил трубку. За ним
шла его свита. Жена Ребекка, дочь Доротея (прилетели специально из Афин),
мать художника, подруга Сара, лейб-фотограф Львов (из Америки), другой
лейб-фотограф, по фамилии Сато (из Токио добирался), русский художник из
Берлина Николай Макаренко, француз-галерист Игонне (этот в Венеции живет),
потом еще Марк Нобель, американец-биолог из Лондона, который пишет про
Шемякина книжку, а с ученым его жена и все дети, и еще и еще кто-то. Вся эта
процессия — в старинных серьезных костюмах, в масках, которые Шемякин
изготовил собственноручно. Это было очень солидно. Туристы бесцеремонно
отпихивали лейб-фотографов ("карнавал — это для всех, а не для вас одних!")
и сами запечатлевали редкое зрелище при помощи "мыльниц"...
Шемякин объявил своей труппе антракт, мы пошли в кафе "Quadri"
передохнуть. Выпили (чаю; он же непьющий), и он признался:
— Почему я так люблю этот карнавал? Да потому что я, мягко выражаясь,
ненавижу современный мир. Ненавижу технику, ненавижу пластик: с изобретением
синтетических вещей столько традиций распалось, началось опустошение,
исчезают характеры, расы... Меня как художника это раздражает и печалит. Я
вынужден жить в современности, потому что выброшен в это чужое время, мой
век — восемнадцатый! Кто-то явно не на ту кнопку нажал. Я приземлился не
там...
Уж кстати — от этого ни один участник карнавала удержаться не может --
Шемякин высказался по поводу разных погибелей. Но... крайне оптимистично.
Венеция может утонуть к 2000 году, но ее можно и нужно спасти русским
кедром, которым ее в давние времена и укрепляли. Раз тут скучно ("Как там
Аристотель говорил: из бочки вытекло вино, осталась лишь бурда... Это я про
карнавал"), так Шемякин в следующий раз сюда привезет из Питера огромное
количество художников и музыкантов, и тут станет весело. Он еще задумал тут
организовать процессию из карликов, которые будут тащить здоровенный нос
имени Гоголя: "Надо вообще вдохнуть в Венецию новую жизнь, дать им новое
карнавальное ощущение".".
1994, 1995
Инна Чурикова
"Так и живу между Икшей и Канном"
Она могучая характерная актриса, которая с годами не меняется,
оставаясь такой же, какой и была всегда, — трогательной и симпатичной.
На встречу Инна Чурикова шла чуть прихрамывая: только что сняли гипс.
Люди болеют, когда не понимают
— Инна Михайловна, как нога? Поклонники таланта ведь волнуются.
— Кажется, вполне зажила. Мне в театре еще делают лечебный массаж, но
я уже не только хожу, но даже и репетирую в "Чайке" — у меня там роль
актрисы Аркадиной.
Ногу сломала из-за ерунды. У меня роль в продолжении фильма
Кончаловского "Ася Клячина, которая любила, да не вышла замуж, потому что
гордая была". Там моя героиня залезает на кузов машины. Кузов сделали из
двух сдвинутых столов, но соединили их плохо. Я залезла — они разъехались.
Перелом, гипс. Фильм-то про Асю-хромоножку, вот и я теперь хромаю.
Кончаловский расстроился сильно. Я же, как человек деликатный, позволила
себе сломать ногу только на последних дублях — когда фильм был уже
закончен. Ничего, ничего! Это полезная история: с этой ногой я выпала из
суеты. Сидела дома — как бы под арестом, вела тихую жизнь, читала Чехова,
разговаривала с сыном, мужем. Анализировала свои отношения с людьми и,
кажется, многое поняла.
— То, что вы поняли, — это совсем интимно или вы можете поделиться
этим с миром?
— Интимно. Но про одно я, пожалуй, могу сказать. Я теперь знаю, для
чего людям посылается болезнь: чтобы они что-то поняли, чтоб до них что-то
дошло. Например, вот что: вокруг много беззащитных людей, они попадают в
ситуации, из которых не могут выбраться без посторонней помощи. И когда я
сама попала в такую ситуацию — ситуацию зависимости от других людей, — то
поняла, что перед многими виновата. Люди часто думают: "Самому б как-нибудь
прожить, куда уж до других". Я вспо-минала себя и свои грехи, тех, кому не
помогла. У меня были ситуации, в которых я могла бы вести себя по-другому,
быть чуткой, а я как бы... занималась своими делами! И теперь я боюсь, что
поправлюсь и снова начну бегать, суетиться.
— Но вы смогли себя простить?
— Не знаю... Но собой я очень недовольна.
Иногда приходится перекрестить пирог
— А что будет в продолжении "Аси..."? Вроде в первой серии был
завершенный сюжет...
— Та Ася, из первой картины, грандиозной, была мне родственная душа --
прекрасный благородный ангел Ия Саввина. А во второй серии, через двадцать
лет, Ася стала партийной. Она секретарь парторганизации, завидует, мешает
всем жить и пьет. Может ли жизнь такое сделать с замечательным человеком? Но
потом в Асе пробуждается совесть — как болезнь, начинается стыд за себя, и
этим кончается картина.
Вот я вам рассказывала про свою ногу, что я испытала... А однажды,
когда мы еще жили в Ленинграде, со мною было вот что. Глеб ушел ненадолго,
кажется, в булочную. Я жду его, жду, а внутри какой-то жуткий страх: что-то
сейчас должно произойти. Вдруг слышу, кто-то скребется у двери, — открываю,
а это Глеб. Он на коленях, скорчился весь от страшной боли (это, как
выяснилось потом, была почечная колика). И мы оба думаем, что это конец.
Все. А он повторяет только одно: "Что теперь с тобой будет, что теперь с
тобой будет?.." В эти мгновения он думал обо мне, он жалел меня. Никогда
этого не забуду! В этом была истина его отношения ко мне. Он с этим уходил!
Пережитая боль, испытания душевные и физические — они меняют человека.
Он как бы лишается суеты, его уже только очень важное может беспокоить. Вот
как Евгений Леонов играл в "Поминальной молитве" — он играл о самом
главном... Мы действительно на короткое время приходим в этот мир, на очень
короткое.
Да, так про фильм. Я там ругаю демократов, курю, пью и гоню самогон.
— Вы знаете, я раньше тоже гнал. Увлекательнейшее занятие! Это
искусство, близкое, понятное и нужное людям!
— Нет, я в жизни не гоню. Если что и готовлю, то еду. Когда ничего
нет, можно быстро и вкусно приготовить каравайцы. Это такие тонкие блины без
дрожжей, по рецепту моей бабушки. Она жила в деревне Максы Рязанской
области. Помню ее дом: бедная изба в одну комнату, щели между бревнами,
кровать, печь, длинный стол...
Еще я очень вкусно готовлю щи, пельмени, большие пироги, пирожки — с
мясом, с капустой. Я отношусь к этому не как к рутине, а как к искусству.
Иногда, бывает, даже перекрестишь пирог, чтоб получился. Пироги и пельмени
люблю: это что-то живое, это дает ощущение дома. Я чего из любимых блюд не
умею готовить, так, например, фаршированную рыбу.
Мечта о молчаливой домработнице
— Вы все домашние работы сами делаете?
— У меня были раньше домработницы, а сейчас нет. Работала у меня одна
женщина, так, бывало, сядет и часами рассказывает про свою тяжелую жизнь.
Говоришь ей: "Дорогая, любимая, пожалуйста, возьмите вот это и сделайте
то-то!" Сделает и опять рассказывает... А где найти человека, который бы
работал, делал свое дело и ничем другим на работе больше не занимался?..
Найти бы такого замечательного человека, который будет ценить и свое время,
и мое! Как бы мне этого хотелось... А пока домработницы нет, мы сами. У нас
такой бригадный метод. Глеб, например, тянет на себе всю стирку, стиральная
машина — это его дело. Ваня же пылесосит. И готовит! Настолько хорошо, что
он меня просто избаловал. Он может рыбу запечь в сметане, курицу на гриле
приготовить...
Никакой небрежности, безумная элегантность
— Знатоки всегда отмечали ваш неповторимый стиль в одежде. Как бы вы
сами его описали?
— Ну, это не то чтобы строгая элегантность, не то чтобы изысканная
простота... Знаете, мне нравится такой французский стиль, как у Катрин
Денев. Вроде простой костюм, но как там все продумано, как хорошо сделано,
никакой небрежности — и безумно элегантно! Какая линия, ах ты Боже мой!
— Так у вас откуда такие вещи?
— У меня почти все от моего любимого модельера Саши Шешунова. Конечно,
есть и купленные вещи, типа итальянских пиджаков.
(Голос актрисы теплеет.)
— А какие дома, фирмы вы считаете "своими"?
— У меня таких нет, не могу похвастать, — я была бы неискренней. Я не
жила на Западе так подолгу, как, допустим, Алла Демидова, которая там имеет
возможность основательно что-то подбирать. У меня деловые поездки, всегда
очень мало времени. Мне редко удается купить что-нибудь интересное из
одежды. Найду, бывает, что-то хорошее — а на мне это не смотрится. Это
каждый раз так сложно, даже, я бы сказала, мучительно...
Привычка гулять по Круазетт
— Эти ваши короткие поездки — в основном на фестивали?
— И на съемки: снималась в Венеции, в фильме "Плащ Казановы". Ну разве
там было у меня время ходить по магазинам? Я там работала... Помню, как мы в
Канн возили "Мать". Идем по этой лестнице на набережной Круазетт, волнуемся,
фотографы вокруг суетятся, не знают, кого снимать — неизвестно ж, кто
получит главный приз... Потом я там была членом жюри; это уже другая
история. Уж никакого волнения при подъеме по знаменитой лестнице --
быстро-быстро по ней, чтоб на утренний просмотр не опоздать! Кино я просто
обожаю. Смотрела все конкурсные фильмы, а потом еще Куросаву и Гринуэя. А
великий фильм "Рiano" о глухонемой пианистке! Я в нее влюбилась так, что в
какой-то момент просто начала рыдать. Замечательная картина! Как это было!
Какие там съемки, какой удивительный завораживающий голос у Харви Кейтеля, и
эта музыка! Вот это картина...
Она кончается, уже титры, жюри ушло, а я стою и рыдаю. И один критик,
очень известный, тоже стоит рядом и рыдает. Мы взялись за руки, как брат с
сестрой, и вместе вышли. А вечером я опять пошла на "Piano": хотела узнать,
как зритель принимает фильм (очень хорошо, кстати) и кто режиссер. Это
оказалась женщина, австралийка Джейн Кемпион. Ее поцеловал Бог — так она
талантлива. Но что-то Бог дает, а что-то и забирает. Во время съемок Джейн
была беременна, но роды были неудачны. Ребенок умер. Такая вот плата.
— Да-а...
— В этом мае в Канн повезут нашу картину, "Асю Клячину-II". Канн!
Прелестный городочек, не очень большой. Средиземное море, май, еще не жарко,
вечерами и дождичек, и ветер — разная погода. Можно даже замерзнуть.
Грандиозные отели пятизвездочные. Когда мы туда возили "Мать", жили в
"Карлтоне", а когда была в жюри — в "Мартинезе". Там красиво, весело,
бесконечные soiree, суета, всюду приглашают — на корабли, на пляж, в
ресторан, столько всего происходит, все в смокингах — без них на вечерние
просмотры, которые после четырех часов, не пускают. Можно гулять ночи
напролет, балбесничать, целоваться — делать что хочешь. Можно знакомиться с
людьми.
— Вы с кем там познакомились?
— С Майклом Дугласом, например. И еще был смешной случай: я думала,
что беседовала с Элизабет Тейлор. Это поразительно: она лечилась в клинике
от алкоголизма, легла туда женщиной в возрасте, а вышла молодой! Она
выкарабкалась. И вышла замуж за человека почти на двадцать пять лет ее
моложе. И вот я ее встретила в Канне, на благотворительном приеме.
Пропорхнула молодая леди вся в белом, с итальянской стрижкой, с загаром --
ну, конечно, это Лиз! Я подошла вместе с Ванечкой, стала ей говорить хорошие
слова. А после мне сказали, что это не Тейлор, а ее двойник. Это так
поразительно — двойник! Заведенный специально для официальных мероприятий!
Но я думаю, эта дама-двойник ей мои слова передала.
"Читаю страшные истории в газетах..."
— А вы, наверное, в отличие от Элизабет Тейлор ходите на мероприятия
лично?
— Ну естественно. Разве можно найти двойника для меня? И потом, куда я
хожу? Когда я работаю, я бесконечно занята, хожу на съемки, в театр. Да и не
очень все это люблю. Это так бесконечно суетно. И потом — люди как мозаика
там, я не люблю таких мозаичных встреч: быстро немного о чем-то, полезного
человека увидеть, переговорить. Это хорошо для деловых людей, которым нужно
много полезных разговоров провести.
— А у вас как бы другой стиль, так?
— Да. Я люблю сидеть дома, думать, читать...
— Как вы сказали? Читать? Сейчас?
— Ну что вы, что вы! Литература для меня всегда много значила! Это для
меня было все! Литература меня ориентировала, формировала мой вкус. Я и
сейчас читаю. "Евгения Онегина" перечитываю. Ну, он такой!.. Ой, ну так
хорошо! А Бродский, как его Юрский читает! "ГУЛАГ" бы я сейчас не осилила, а
"Живаго" перечитываю — это хорошо, это гениально. Если раньше я прятала
того же Солженицына под матрас и даже Аксенова читала как запрещенную
литературу, то сейчас... Я, правда, не знаю, чем это все закончится... Читаю
страшные истории в газетах... Неизвестно, что нас ждет... А вот Ванечка мало
читает, и меня это немного беспокоит.
Зато он готовит, я уже говорила. И таскает домой разных зверей. Ванечка
завел собаку — Джек, спаниель русский. Иногда люди обижаются, что --
"русский": думают, я поднимаю национальный вопрос. Но это просто такая
порода! Джек рыжий, такой умный, что иногда кажется: в него вселилась душа
Моцарта или Пушкина. Понимает все! Добрый, не кусает, не ворует. Иногда я
думаю: если бы люди относились друг к другу так, как наша собака к ним
относится!
Еще есть кролик Филимон. Он ест с утра до ночи, а если ему не спится,
то и ночью ест. Ване кто-то подарил. Этот кролик — бесстрашный. Бродит по
квартире, по пути перекусывая всякие провода. Он любит смотреть телевизор.
Наш Джек кролика очень любит, он его буквально облизывает. Это, видимо,
проявление отцовских чувств: наш русский спаниель, видимо, полагает, что
когда Филимон вырастет, станет кобелем.
— Но по должности он не кролик, правильно? А то бы вы его вкусно
приготовили, как это у вас в доме водится.
— Нет-нет. Думаю, что кроликов мы теперь не будем есть всю оставшуюся
жизнь, никто из нас. С крольчатиной покончено. Это невозможно.
Отравленная вода Родины
— Куда вы ездите в отпуск?
— В Икшу. У нас там в кооперативе "Искусство" квартирка, на правах
дачи. Река, лес, уединение, для Глеба это очень ценно. Как выдается два-три
дня, так туда. Ничего особенного у нас там нет — так, розочки, укропы,
петрушки, сельдерюшки. Это Ване удается, у него легкая рука: какую семечку
ни посадит, обязательно вырастает.
В Икше хорошо смотреть из окна: луг, река, за рекой откос, на нем
деревенька и поезда вдали, как игрушечные, а сверху поют птицы и синее небо.
Как в раю. Когда предвесенняя пора, когда снег такой мокрый, как влажный
сахар, — можно пойти в лес и умереть от счастья...
— Семья, работа, природа — что еще?
— Люблю встречаться с интересными людьми. Вот я познакомилась с
драматургом Александром Галиным. Я просто радуюсь, когда с ним общаюсь. Это
же фантастический человек, изумительный, светлый, с большим чувством юмора.
Он пишет свои ироничные истории и сам смеется от того, что пишет! Он мне
подарил замечательную роль, в которой я снималась в Венеции. На съемках
собрались прекрасные люди, там была замечательная атмосфера. Вот это — мой
мир... Или вот я познакомилась с режиссером Арановичем. Летчик, лихой
человек: понимаете, он падал на самолете, с самолетом вместе. Этот человек
способен на риск. Снимали с ним в Волхове. (Меня поразило, что там в городе
из крана течет черная вода, она ванны отбеливает! Эту отравленную воду пьют
люди...)
Я работала с Игорем Скляром, это грандиозный актер. Ну и что, что он
поет "Комарово до второго"? Он — глубокий и серьезный человек!
Случайно я познакомилась с одним бизнесменом, который раньше был
простой инженер... Умница, делает большие дела, рискует, у него корпорация!
У него мозги из ценного металла или драгоценного камня.
Это производит на меня впечатление. Такие ребята сейчас приходят!
Может, оттого, что я становлюсь старше, мое чувство жизни еще обостренней
стало. Жизнь для меня более ценна, и люди более ценны, и чувства к ним
острее.
Она могла б стать Жанной д'Арк
— Вы романтическая женщина, не любите обсуждать материальное, и
все-таки: насколько богат нынче актер?
— Не богат. В театре платят мизер. Это теперь как хобби. Если работать
только в театре, то это — нищета. Кто снимается в кино, тот еще получает
деньги. Хотя на большое кино денег не хватает. У Кончаловского и то не было
денег! На "Асю..."! Потому что ему эта картина нужна, а какому-нибудь
богатому американцу или французу — ему плевать на эту "Асю...". Глеб
несколько лет писал замечательный сценарий о царе и семье Романовых, ищет
сейчас деньги, а найти не может...
— А помните, какая вы были Жанна д'Арк в "Начале"! Жаль, что тогда
Панфилову не дали снять фильм об орлеанской деве.
— Конечно, помню, у меня же есть память... А вот французы сняли про
нее. Может, у них хорошо получилось.
— Добрый вечер, пора на сцену! — заорал динамик в гримерной.
Она встрепенулась, выпрямилась, выкинула из головы все суетное — и
интервью сразу кончилось.
1994
Генрих Падва
"Все адвокаты — рядовые"
Он не делит свои дела, свои процессы на важные и неважные: поскольку
"маленький человек, оказавшись на скамье подсудимых, страдает ничуть не
меньше, чем какая-нибудь знаменитость". Он чаще вспоминает старые,
тридцатилетней давности дела, которые молодым специалистом вел в российской
глубинке, в пыльных поволжских городках, — а не громкие процессы последних
лет с участием важных персон. И, как ни странно, при всей своей известности,
при могучем опыте он вовсе не считает себя большим знатоком людей и
инженером человеческих душ. Он думает, что слишком мало отгадал этих загадок
(куда уж тогда нам?..). И полагает, что слава его куда больше, чем его
заслуги...
Генрих Падва — человек из адвокатской элиты. Как обозначить его место
на пьедестале: он кто — адвокат номер один в России? Или из первой тройки?
Негде взять точный ответ: в этом ремесле нет табели о рангах, нет погон, нет
даже званий "народного" и "заслуженного", как в иных искусствах. Одни
адвокаты защищают — спасают — людей так, что никто, кроме самих спасенных
и еще профессионалов, об этом не знает, и невидимые миру слезы проливаются
вдалеке от широких масс. Другим — счастливцам? — выпадает делать эту
работу на глазах у восхищенной публики. Почти всякое дело, за которое они
берутся, оказывается в центре общественного внимания. Или наоборот, --
только большим мастерам и доверяют вести такие процессы? Что тут причина,
что следствие?
Генрих Падва. Он долго, очень долго занимался кропотливой трудной
работой: защищал бытовых убийц, мелких воришек, хулиганов, помогал честно
делить бедные советские наследства, вступался за "социально чуждых"
спекулянтов... Он был широко известен — в узких кругах, среди юристов (как
будто этого мало!). А потом — началась громкая слава, за-гремели громкие
дела: ГКЧП, Вайнберг, Якубовский, убийство Александра Меня. Мы знаем теперь,
кажется, про все процессы, в которых он участвует...
Он живет в трехкомнатной квартире в тихом центре. Живет один... Иногда
собирается с силами и самолично принимается наводить в доме порядок. Он
генеральный директор советско-американского СП, но в дела бизнеса не
вникает: за ним только юридические вопросы. Заядлый автомобилист с
сорокалетним стажем, бывший раллист, Падва отказался от давней привычки
ездить на советских машинах и купил себе наконец иномарку — "Ниссан-санни".
Да, он гурман, тонкий ценитель лобстеров и испанских вин (особенно Rioja
Faustino V), но в будничной текучке не считает зазорным обойтись случайным
бутербродом с чаем. Впрочем, иногда день проходит даже без бутерброда:
забывает.
Родословная
— В вас есть что-то испанское.
— Да, говорят, что мои предки из Испании. Они жили там когда-то. Но
потом во времена инквизиции начались гонения на евреев, и они начали уходить
на восток. Один из моих предков, раввин, осел в Италии, в Падуе. Падуя
по-итальянски пишется Padova; и постепенно, в русском варианте, это
превратилось в Падва.
— А какая же была настоящая фамилия этого вашего предка, раввина?
— Катценелленбоген (в переводе с идиша это означает "кошачий локоть".
— Прим. пер.). Потом предки перебрались в Брест-Литовск. Прадед мой был там
известным талмудистом... А Генрихом, по настоянию деда, фармацевта, который
очень любил Генриха Гейне, меня назвал отец — он был простой служащий.
Начало
— Зачем вы пошли в адвокаты? Вы просто чувствовали склонность к этой
работе или вас вела мысль о служении, некая идея?
— Нет-нет. Никаких особых высоких материй. Все было очень просто. Я в
юношестве, в школе еще, получил от одной родственницы — Нины Севрюгиной,
ныне покойной, подарок — книгу "Судебные речи известных русских юристов". Я
читал эту книжку и просто по-мальчишески стал мечтать: убеждать, говорить,
защищать людей... Мечтал, мечтал — и пошел после школы в юридический, чтоб
стать адвокатом. Я, конечно, совсем не знал, что это за профессия, как она
реализуется в нашей стране...
После окончания института я, как человек добросовестный и не имевший
никаких блатов, поехал по распределению в Калининскую область. И проработал
в самой глубинке России семнадцать лет — с пятьдесят третьего по семьдесят
первый. Торжок, Лихославль, Погорелое Городище... В Ржеве работал, потом в
самом Калинине.
Знаете, я очень люблю этот период своей жизни. Он очень много дал мне и
по-человечески, и в профессиональном смысле.
Слава
— Генрих Павлович, вот вы скажите: как адвокаты становятся
знаменитыми?
— Отчасти, я вам скажу, это еще и везение. Все адвокаты — рядовые.
Ну, один более известен, другой менее. Причем некоторые известны
незаслуженно, а иные заслуженные — несправедливо в тени! Некоторые люди,
которые входят в рейтинги лучших, вообще приличными адвокатами не являются.
Да, Резник — блистательный адвокат. Очень хороши Клигман, Иванов. Штейнберг
— молодой, но очень перспективный адвокат. Они имеют заслуженную славу. А
замечательные адвокаты Сергей Зурабов и Таисия Лемперт почему-то мало кому
известны! В рейтинги почему-то не попадает очень достойный, явно входящий в
тройку лучших адвокатов по уголовным делам Семен Ария. Это безобразие!
— Ну а вы лично как прославились?
— С моей точки зрения, это была случайность. Было очень интересное
дело, защита чести и достоинства. По публикации в "Известиях". Я стал
защищать интересы газеты. Газета начала писать о ходе процесса. "Известия"
— отчасти в своих интересах — писали, что адвокат я известный, маститый и
так далее. Так впервые я получил этот титул — известный адвокат. Это
случилось в конце восьмидесятых годов.
— С кем тогда судились "Известия"?
— Я сейчас вам не могу сказать.
— Вы забыли?
— Не-ет, я не забыл! — Смеется. — Но адвокаты очень щепетильны в
отношении информации о своих клиентах. Я не уверен, что "Известиям" сейчас
было бы приятно, если бы я упомянул ту фамилию. Могу только сказать, что
вопрос, который там затрагивался, был серьезен настолько, что рассматривался
в Политбюро в то время. А моя кандидатура утверждалась одним из секретарей
ЦК.
— А как "Известия" на вас вышли?
— Редакция обратилась в президиум Коллегии адвокатов с вопросом: кто
сейчас более-менее грамотно и квалифицированно ведет дела о защите чести и
достоинства? А я был один из немногих, чуть ли не первым, кто стал вести
такие дела. Вот на меня и указали.
— Вам удалось выиграть тот процесс?
— Ну, он закончился к взаимному удовлетворению сторон.
— И вы наутро проснулись знаменитым?
— Нет-нет. Просто начался новый этап в жизни. Потом я создавал Союз
адвокатов, я возглавил полулегальный комитет по его созданию, это шло в
борьбе с ЦК партии, с Министерством юстиции, и мы победили. Адвокатура тогда
вспрыгнула на одну-две ступени вверх! Нас зауважали. А до этого адвокаты
были в общественном сознании чуть ли не пособниками преступников — ведь они
защищали разных убийц!
Меня тогда выдвигали в президенты Союза адвокатов, но я снял свою
кандидатуру. Я хотел быть адвокатом, а не президентом, никакого желания не
было становиться чистым администратором. Потом меня избрали — в знак
признания заслуг нашей адвокатуры — вице-президентом Международного союза
адвокатов в Париже.
После меня выдвинули кандидатом в депутаты Верховного Совета — но, к
счастью, не избрали. И слава Богу. Я не гожусь для политической
деятельности.
— Это вы-то не годитесь?
— Ну, я не хочу ею заниматься. Лучше я буду адвокатом! В этой
профессии я кое-что понимаю, я ее обожаю и могу в ней приносить пользу
людям.
Кража
— Есть такое народное поверье, что преступники никогда не трогают
адвокатов. А вашу квартиру несколько лет назад обворовали...
— Ну, это раньше профессиональные воры придерживались такого
правила... А сейчас кто попало ворует. Ко мне вот в это окно воры залезли.
После этого я вынужден был поставить решетки. Что-то украли тогда,
видеоплейер "Schneider", например. Но мне после этого друзья подарили новый
— видите, вот "Sony".
— А поймали вора, судили?
— Это отдельная история. Страшная история! Они поймали пацана
пятнадцатилетнего, заставили его признаться, наговорить вранья. Мне говорят:
"Признался!" Я спрашиваю: "А адвокат у него был?" — "Нет". — "Как так
нет?" Начали меня уговаривать: "Мы же с вами заинтересованы раскрыть". Но
мне не нужно было туфту какую-то, я хотел знать правду. Нашел я мальчишке
адвоката, который выяснил и документально подтвердил, что мальчишка был в
день кражи в Нижнем Тагиле, занимался в школе. Но его придавили и заставили
говорить бог знает что. А настоящего вора так и не нашли...
Дела
— Многие — даже очень многие — представляют себе адвоката человеком,
который за деньги защищает интересы клиента любой ценой и придумывает, как
обойти законы, повернуть все в свою пользу и прочее.
— Вы меня извините, но то, что вы сказали, это вообще чудовищно! Это
ни в какие рамки не укладывается! Как это — за деньги обойти закон? Вы
извините, но вы такие ужасные вещи говорите! Все не так, по-другому: мы
отстаиваем права клиента — у каждого гражданина есть комплекс гражданских,
человеческих, естественных прав, предусмотренных законом и правовыми
нормами. Вот эти права клиента я и буду отстаивать, зная закон, умея его
применять, трактовать, объяснять и так далее.
Для меня закон превыше всего, а вы говорите — "обойти закон". Я требую
и добиваюсь, чтобы его не обходили, не пренебрегали им, потому что закон как
раз построен так, что он ваши права защищает. Правоохранительные органы
часто нарушают эти законы и, таким образом, ущемляют наши права. А я стою на
страже этих прав.
Обходить закон?! Я всю жизнь работал, не забывая о нравственности, о
морали, о совести! Я не очень понимаю, как во имя интересов своего клиента
можно втаптывать кого-то в грязь, оскорблять, убивать, ломать и так далее.
Нравственные основы! Они присущи многим, а может, и большинству
адвокатов старшего поколения. Впрочем, да, согласен, младшему поколению
нравственные основы присущи, увы, в меньшей степени...
— Самое главное, что сделали в жизни и чем гордитесь — это что?
— То, что я стал адвокатом. Это главное, и я этим горжусь.
— Красивый ответ. А если все-таки о достижениях?
— Ну, не знаю, столько всего было... Вот я помню одно дело, оно было
лет двадцать назад, никого оно особенно не заинтересует. Это был простой
человек, фамилия его Плетнев — это было в Калязине, если не ошибаюсь. Ему
предъявили банальное обвинение — обыкновенное хищение... Но я добился его
реабилитации, и это запало мне в память на всю жизнь. Там было много всяких
трудностей и неожиданных поворотов и мало надежд, но удалось опровергнуть
его вину. А настоящего преступника после нашли...
Помню, было потрясающее дело — обвиняли одного цыгана. Он и его
"сообщники" по дешевке скупали в колхозах бросовых, что называется, лошадей,
откармливали их, потом меняли в колхозах же на бычков, последних тоже
откармливали и сдавали на мясокомбинат. Так вот, цыган привлекли за
спекуляцию, скупку и перепродажу с целью наживы! Это был честный бизнес,
председатели колхозов на допросах объясняли выгодность сделки: все равно бы
скотина сдохла от бескормицы, а тут живые деньги ни за что. Там была долгая
история, но в итоге суд этих цыган освободил. Я это запомнил по очень многим
причинам. Само дело было интересное. И потом, замечательный был этот цыган,
мой подзащитный Назаров! Абсолютно неграмотный: когда надо было
подписываться под протоколом, он крестик ставил. Ну, невероятной красоты был
парень! И какого-то удивительного, мне казалось, благородства. И вот все
было закончено, все обошлось, и они меня... в табор пригласили. В настоящий
цыганский табор! Они хотя и осели, но шатры держали. И я в этом таборе...
Они мне пели песни — не городские романсы какие-нибудь, псевдоцыганские
иногда, а народные, настоящие цыганские, по-цыгански.
— И они вам пели: "К нам приехал наш любимый Генрих Палыч дорогой!"
Он сначала принимается подпевать и после спохватывается:
— Нет, такого я как раз не помню... Это как раз пошлятина немного, мне
кажется.
— А подносили стакан: "Пей до дна, пей до дна, пей до дна!"?
— Ну конечно, конечно, подносили, было дело. И костры жгли, шашлыки
делали.
— И плясали для вас?
— Танцевали. Ну, не совсем так специально для меня, они просто
веселились. Понимаете, табор! Но, конечно, и для меня тоже. Вот такие были у
меня интересные дела! Интересны не обязательно только те процессы, о которых
пишут все газеты. Хотя, конечно, безумно интересным было дело ГКЧП. Убийства
у меня были очень интересные. Между нами говоря, я же и знаменитого Славу
Япончика, который в Америке теперь, защищал дважды.
— Ну и как?
— Один раз удачно, а другой — нет: он получил огромный срок, и лично
я ничего не смог сделать. Хотя это был совершенно несправедливый,
неправильный приговор... Никакой это был не рэкет! Они просто выколачивали у
должника его долг, и больше ничего! С моей точки зрения, тут было всего лишь
самоуправство. А квалифицировали это как разбой. Это совершенно
неправомерная позиция, которая тогда торжествовала, и мы ничего не могли
сделать — это было давно, лет пятнадцать назад.
— А дело ГКЧП вы назвали как-то через запятую... Я-то думал, что это
была заметная ве...
