Борис Ельцин. Президентский марафон
страница №11
...бессмысленны.Это была ошибка. Очень большая ошибка.
Клинтон привел еще один, самый серьезный для меня аргумент: Милошевич -
это последний коммунистический диктатор, который хочет разрушить союз между
Россией и Европой, выступает против демократизации континента.
Но и у меня были свои аргументы: "Народ наш теперь будет очень плохо
относиться к Америке и НАТО. Я помню, с каким трудом менял отношение простых
людей и политиков здесь, в России, к США и Западу. Было очень трудно, но мне
это удалось. И теперь все это терять?"
...Этот разговор состоялся в тот момент, когда самолеты НАТО уже были в
воздухе. А завтра была война.
Недавно я посмотрел фильм "Плутовство" (по-английски он, кажется,
называется "Хвост виляет собакой"). Очень интересный фильм. Снят он еще до
косовского кризиса. Но с удивительной прозорливостью создатели этой картины
предвидели все: и критическую точку в мире, откуда придет беда (Балканы), и
внутриполитический фон в США, и вообще механизм возникновения войны как
компенсатора или регулятора каких-то других, внутренних проблем.
Но в жизни война не бывает "виртуальной". Она вполне реальная,
кровавая, с человеческими жертвами. Она развращает тех, кто ее ведет, - ибо
приучает людей к диктату силы. Приучает их не задумываться над причинами
того, что же происходит на самом деле.
А происходило, на мой взгляд, вот что.
Американцам было крайне необходимо любыми средствами стимулировать
североатлантическую солидарность. Для них кризис послевоенных ценностей тоже
являлся серьезной угрозой, но совсем с
другой стороны, в другой плоскости, чем для России. Они боялись
набирающей силы европейской самостоятельности. Экономической, политической,
нравственной.
Это моя личная версия событий. Я ее никому не навязываю, просто
предлагаю задуматься над этой стороной косовского кризиса.
Однако вернусь к событиям тех дней.
Вот фрагмент из текста моего заявления, опубликованного 25 марта 1999
года, сразу после начала бомбардировок: "... Фактически речь идет о попытке
НАТО вступить в XXI век в униформе мирового жандарма. Россия с этим никогда
не согласится".
Одним политическим заявлением, конечно, дело не ограничилось.
Я понимал, что остановить эту войну можно только в случае одновременных
и огромных усилий России на обоих фронтах - необходимо и давление на НАТО, и
давление на Югославию.
Если же война продолжится дольше, чем месяц-два, Россия неминуемо будет
втянута в конфликт. Грядет новая "холодная война". Внутриполитическая
стабильность у нас в стране после начала бомбардировок стала серьезнейшим
образом зависеть от ситуации на Балканах. Коммунисты и националисты пытались
использовать балканскую карту, чтобы разрушить баланс политических сил в
нашем обществе. "Теперь-то мы знаем настоящую цену Западу, - раздавались
истеричные голоса. - Мы всегда говорили, предупреждали, что такое НАТО, что
могут сотворить эти проклятые американцы! Сегодня Югославия, а завтра -
Россия!"
И что дальше? Что будет, если этот процесс агрессивного
антиамериканизма, антизападничества не удастся остановить?
Кризис в России еще более обострит кризис в мире. Кризис доверия к
власти мог привести к серьезным внутриполитическим последствиям, и я в тот
момент даже не исключал и возникновения массовых беспорядков,
неконституционных действий. В конце концов, войны всегда провоцировали
революции.
Именно это вызывало мое особенное раздражение: как они не понимают?
Ведь это лидеры, с которыми мы встречались десятки раз! Многие из них
называют меня своим другом. Неужели для них не очевидна простая вещь:
бомбардировки, да что там - каждая выпущенная ракета, наносят удар не только
по Югославии, но и косвенно - по России.
А у нас в Москве действительно наступили тревожные дни. У стен
американского посольства бушевала толпа. В окна летели бутылки, камни. На
стенах писали непристойности. Особняк на Садовом кольце находится в двух
шагах от проезжей части. Охранная зона - три метра асфальта. Любая
экстремистская выходка с применением оружия могла привести к непредсказуемым
последствиям. В тот момент милиция задержала группу экстремистов, которые
проезжали мимо американского посольства с приготовленным к стрельбе
гранатометом. Трудно себе сейчас представить последствия такого выстрела.
Парламент принимал резолюцию за резолюцией. Думские коммунисты вели
активные переговоры с Милошевичем о создании военно-стратегического союза
двух государств. Началась вербовка добровольцев для войны на стороне сербов.
Политики всех мастей пытались набрать очки на косовском конфликте. Например,
мэр Москвы Юрий Лужков прямо высказывал поддержку демонстрантам у
посольства. Милиция в большей степени охраняла не посольство, а
демонстрантов.
И хотя далеко не все общество занимало в те дни столь же яростно
антинатовскую позицию, как красные депутаты в Думе, но в целом настроение у
россиян было и вправду крайне тревожным, напряженным. Люди принимали
югославскую трагедию очень близко к сердцу.
Россиян волновала не только судьба сербов и Сербии. В каждой российской
семье есть фронтовики, есть "дети войны", то есть дети, оставшиеся без
отцов. Та война для нас очень близка, так уж мы воспитаны, что не
воспринимаем ее далекой историей.
Поэтому любое обострение в Европе ощущаем как самый тревожный сигнал.
Агрессия НАТО, какими бы благородными причинами она ни обосновывалась, для
россиян психологически стала настоящим потрясением.
В Белграде выступали наши артисты, газеты и журналы были полны
антиамериканских статей.
За несколько лет после 1991 года наше общество действительно стало
другим. Новые отношения, новые ценности - демократические, порой наивно и
безоглядно западнические - незаметно входили в быт и образ жизни каждого
россиянина. Не все это приняли сразу, не все были довольны
взаимопроникновением культур, идеологий, экономик, политических и духовных
систем. Но постепенно ценой больших усилий наш народ начал понимать и
принимать этот совершенно новый и непривычный для нас мир.
И вот из-за югославской войны в течение нескольких недель все это могло
быть разрушено, окончательно и бесповоротно.
Примириться с этим я не мог.
Как я уже говорил, действовал по двум направлениям: давление на НАТО и
давление на Милошевича. Нужно было остановить эту войну - во что бы то ни
стало.
Между тем расчет натовских стратегов и политиков явно срывался.
Югославский народ консолидировался перед лицом внешнего врага. Югославская
армия, не имевшая прикрытия с воздуха, но вполне боеспособная на земле,
готова была к вторжению сухопутных войск, могла упорно сражаться на своей
территории.
Россия активно искала мирный выход из кризиса. 14 апреля своим
представителем по урегулированию ситуации в Югославии я назначил Виктора
Степановича Черномырдина. Он провел много десятков часов с Милошевичем -
наедине и вместе с финским президентом Мартти Ахтисаари.
Мой выбор Черномырдина был, естественно, не случаен. Было сильное
давление со стороны профессионалов-мидовцев, которые считали, что для такого
рода переговоров необходим дипломат со стажем, высокого ранга, может быть,
замминистра иностранных дел. Другие, напротив, говорили, что в связи с
обострением отношений с Западом возглавить российскую миссию должен
известный политик, которого там уважают. Например, активно советовали
назначить Гайдара, который долго жил в Югославии вместе с отцом,
корреспондентом "Правды". После долгих размышлений я остановил свой выбор на
Черномырдине.
Я доверил Виктору Степановичу очень трудную миссию. Пожалуй, никакому
другому политику я бы в тот момент ее доверить не мог. У Черномырдина был
огромный вес и авторитет как в Югославии, так и на Западе, в глазах
американской политической элиты. Это уникальное сочетание давало ему
возможность строить переговорную линию свободно, ориентируясь только на
конечный результат: скорейшее прекращение военных действий.
Именно здесь Черномырдин проявил свои лучшие качества, качества старого
политического бойца: выдержанность, гибкость, твердую волю к разумному
компромиссу.
22 апреля мне позвонил Тони Блэр. Это был уже не первый наш разговор.
Мы созванивались в третий или четвертый раз с начала кризиса. У нас
состоялась беседа, которая тоже очень показательна для тех дней.
Вот выдержки из стенограммы моего разговора с Тони Блэром. Я говорил:
"Убежден, что НАТО делает большую ошибку, продолжая бомбить югославские
территории. Последствия были неверно просчитаны. Вместо давления на
Милошевича вы укрепили его позиции. Вместо решения гуманитарной проблемы
сегодня мы имеем дело с подлинной гуманитарной катастрофой. Вместо
переговорного процесса, для запуска которого Лондон сделал немало, мы имеем
откат к военной конфронтации. Нас тревожат сообщения о планах проведения
наземной операции альянса в Косово. Скажу прямо: это путь в пропасть.
...Тони, призываю тебя: найди силы остановить безумие. Это -
европейская, а может быть, и мировая война. Милошевич не капитулирует. Если
будут прекращены бомбежки, откроется путь к восстановлению переговорного
процесса между сербами и албанцами, Югославией и НАТО, включая США и
Великобританию.
Опомнитесь сейчас, ибо завтра будет поздно. Отвечать за все, что может
произойти, будет тот, кто без согласования с Советом Безопасности ООН
развязал эту войну".
Специально привожу здесь эту длинную цитату целиком. За время, которое
прошло после нашего разговора с Клинтоном, ситуация ушла далеко вперед.
Стало ясно, что бомбежки ничего не дадут. Но позиция НАТО не претерпела
никаких изменений. Блэр слово в слово повторял мне все то же самое, что и
Клинтон месяц назад: мы прилагали максимальные усилия на переговорах в
Рамбуйе, чтобы найти политическое, мирное решение этой проблемы. Но то, что
Милошевич сделал с беженцами, действия с его ведома сербских военных и
полиции мы не можем позволить с моральной точки зрения...
Я спросил: а бомбежка колонны беженцев, в которой находились и албанцы,
и сербы, - что, тоже морально оправданна?
Блэр ушел от ответа. В конце разговора пожелал успеха переговорам
Черномырдина с Милошевичем.
...Переговоры топтались на месте. Бомбардировки продолжались. Югославия
постепенно превращалась в руины - в страну без электростанций, мостов,
промышленности, без административных объектов, без дорог, без топлива и
продуктов питания. Ежедневно пилоты НАТО делали до тысячи самолето-вылетов.
Перед ними ставилась конкретная цель: разрушить экономику страны. Чужой
страны.
13 мая ко мне в Москву со срочным визитом приехал президент Франции Жак
Ширак.
"Вы продолжаете безжалостные бомбардировки Югославии, а России отводите
роль натовского спецкурьера для навязывания ваших ультиматумов Белграду.
Неужели не ясно, что вы бомбите не только Югославию? - спросил я его. - Хочу
тебе сказать откровенно и по-дружески, - продолжал я, - в эти игры мы играть
не можем и не будем. Мы требуем если не прекратить, то хотя бы приостановить
бомбардировки".
Ширак сказал, что он приехал в Москву говорить не только о Косово. Он
напомнил мне, что я двигаю Россию в будущее, возвращаю ее в сообщество
наций, а вот Милошевич - это человек из прошлого, из плохого прошлого.
...Я внимательно слушал Жака.
Разговор неожиданно принял совсем другой оборот.
Ширак дал мне понять, что среди союзников по НАТО существует
мировоззрение США и мировоззрение Франции. Видение США простое - мир под
руководством США в плане политики. Но Франция с этим не согласна. Он сказал,
что не хочет, чтобы побеждала эта плоская концепция однополярного мира. Но
дело в том, что сегодня у американцев есть средства для ведения такой
политики.
Жак в двух словах объяснил мне, как в последнее время, буквально в
течение последнего года, изменилась обстановка в Европе из-за смены
правительств. Все началось с Испании, потом появились Блэр, Шредер. Все они
неожиданно поддержали жесткий американский курс - возможно, в связи с
внутриполитической конъюнктурой. По крайней мере так я понял мысль Ширака.
Но, продолжал французский президент, Франция придерживается другой
концепции, концепции многополярногомира. Даже наш батальон в Косово
выполняет исключительно гуманитарную миссию, сказал он.
В конце разговора Жак неожиданно решительно заявил, что я должен
наконец определиться: я за Милошевича или против. У России, говорил он, есть
всего два пути: остаться в стороне и стать маргиналом или входить в
современный мир под твоим руководством. Россия должна утверждать
общечеловеческие, демократические принципы.
Все правильно, думал я. Только как мне утверждать эти демократические
принципы под грохот косовских бомбежек?
Виктор Степанович пять раз встречался с Милошевичем. Четыре раза один
на один. Порой переговоры велись по девять часов подряд, без перерыва.
Черномырдин рассказывал мне, что в самые тупиковые моменты переговоров
спрашивал Милошевича напрямую: неужели ты считаешь, что сможешь выиграть
войну?
Милошевич отвечал: нет, но мы и не проиграем. Нас 400 лет не могли
покорить. Пусть сейчас попробуют. Пусть только попробуют сунуться! Наземная
операция обязательно провалится.
У Милошевича были свои причины для уверенности в провале наземной
операции НАТО. Югославская армия, обстрелянная и боеспособная, была готова
воевать. Югославский народ был готов сплотиться вокруг Милошевича. Больше
того, Милошевич порой прямо просил Черномырдина вести переговоры таким
образом, чтобы наземная операция началась как можно быстрее!
Примерно через месяц позиция Милошевича изменилась - он уже не хотел
эскалации конфликта, просил остановить войну. "Но побежденным все равно быть
не могу!" - заявлял он Черномырдину. Россия не могла равнодушно взирать на
то, как погибают люди, как страдает мирное население. Черномырдин
подталкивал Милошевича к переговорам, несмотря на то что тот выдвигал
неприемлемые условия: требовал, например, чтобы вместо войск НАТО в Косово
были введены войска России, Украины, Индии, третьих стран.
Свою роль сыграл здесь и проект вхождения Югославии в союз России и
Белоруссии, который активно обсуждала наша Дума. Идея была абсолютно
политиканская, агрессивная, да и нереальная. Тем не менее я пошел даже на
то, что разрешил оперировать на переговорах этой конструкцией, чтобы усыпить
бдительность Милошевича.
На самом же деле главной целью этой работы Черномырдина было склонить,
заставить Милошевича вести с Западом мирные переговоры. Черномырдин жестко
давил на последнего коммунистического лидера Европы, давая ему понять, что
военной поддержки от России не будет, а ресурсы политической поддержки уже
исчерпаны.
А от американцев Черномырдин добивался передачи политического механизма
урегулирования кризиса в руки ООН. Вывода НАТО за рамки политической
составляющей переговоров. Милошевич не мог принять капитуляцию ни от России,
ни от НАТО. Виктор Степанович дважды летал в США, два часа вел переговоры с
Клинтоном, четыре часа - с Альбертом Гором. Восемь условий капитуляции,
согласованных с Милошевичем, хотя и в измененном виде, попали в резолюцию
ООН. Капитуляция перестала быть унизительной. Она была оформлена как
резолюция Совета Безопасности ООН.
Милошевич попросил время подумать, согласовать документ со Скупщиной
(югославским парламентом), с военными. В результате документ был принят без
единой поправки.
Черномырдин сделал все, что мог. Война была остановлена.
И все это при том, что Милошевич вел себя абсолютно беспринципно. В
отношениях с Россией его главной ставкой были взрыв недовольства россиян
моей внешней политикой, раскол в обществе, подталкивание нас к политической
и военной конфронтации с Западом.
28 мая в ходе нового визита Черномырдина в Белград югославская сторона
сообщила, что принимает общие принципы косовского урегулирования,
предложенные "восьмеркой" (созыв министров иностранных дел "восьмерки" для
специального обсуждения косовской проблемы).
1-2 июня в Бонне Черномырдин, Ахтисаари и Тэлботт договорились, что в
Косово будет два международных присутствия - российское и НАТО.
2-3 июня в Белграде состоялись переговоры Черномырдина и Ахтисаари с
Милошевичем. Власти Югославии согласились с планом мирного урегулирования,
принятым в Бонне. План Черномырдина-Ахтисаари состоял из 10 пунктов.
Наиболее важные из них представляли изначальные требования альянса,
выдвинутые еще до начала бомбардировок. Возвращение всех беженцев,
размещение международных сил сдерживания, отвод сербских военных и
полицейских частей и урегулирование политического статуса Косово на основе
соглашений, выработанных в Рамбуйе.
По сути дела, Милошевич был вынужден вернуться к исходной точке. Он
потерял еще больше, чем предусматривалось на переговорах в Рамбуйе. С
помощью войны он добился единственной цели: убрал с политической сцены всех
своих оппонентов и противников внутри страны. Ценой разрухи и полной
международной изоляции. Думаю, это один из самых циничных политиков, с
которыми я когда-либо имел дело.
И тем не менее в косовском конфликте проявились худшие политические
тенденции современной Европы: например, двойные стандарты. Утверждалось, что
права человека выше прав отдельного государства. Но, нарушая права
государства, вы автоматически и грубо нарушаете права его граждан - прежде
всего право на безопасность. В войне пострадали тысячи югославских граждан.
На какой чаше весов взвесить права косовских сербов и права косовских
албанцев? Да, при Милошевиче албанцы подвергались жестоким репрессиям, были
вынуждены бежать из края. Теперь то же самое происходит с сербами. Разница
только одна: в первом случае репрессии проводила югославская армия, теперь -
Армия освобождения Косово (АОК). Это к вопросу об эффективности военной
операции.
И последнее. Ночью 4 июня я принимал решение, согласиться ли с планом
военных по переброске колонны десантников в приштинский аэропорт. Уже
подписаны все документы. Существуют договоренности: миротворческие войска
одновременно занимают выделенные им позиции. Нужно ли?
Я долго сомневался. Слишком опасно. Да и зачем теперь демонстрировать
смелость, махать кулаками после драки?
И все-таки в обстановке тотального неприятия нашей позиции европейским
общественным мнением я решил, что Россия обязана сделать завершающий жест.
Пусть даже и не имеющий никакого военного значения.
Дело было не в конкретных дипломатических победах или поражениях. Дело
было в том, что мы выиграли главное - Россия не дала себя победить в
моральном плане. Не дала расколоть себя. Не дала втянуть в войну.
Этот жест моральной победы и был продемонстрирован всей Европе, всему
миру под носом огромной военной группировки НАТО.
Печальная страница новейшей истории была перевернута, на Югославию
перестали падать ракеты и бомбы. Надолго ли?
ОТСТАВКА ПРИМАКОВА
Где-то примерно в январе 1999-го фонд "Общественное мнение" провел
интересный социологический опрос: кто из руководителей России в XX веке
оказал наибольшее влияние на судьбу страны? Результат был совершенно
обескураживающим. На первом месте Брежнев, на втором Сталин, на третьем
Ленин.
Я попытался понять логику отвечавших. Вряд ли за последнее время в
мировоззрении людей произошел такой гигантский откат назад, к
коммунистической идеологии.
Дело было в другом - все это время, особенно в течение последнего года,
после осеннего кризиса 98-го, в обществе нарастала внутренняя тяга к
стабильности, активное неприятие любых перемен.
На фоне президента, который пытается ускорить реформы, обостряет
политический процесс, премьер-министр смотрелся главным фактором этой
внешней стабильности и спокойствия. Отвечая тем самым на основной социальный
запрос масс: "Оставьте нас в покое!"
... Имел ли я право отойти в сторону? Имел ли я право позволять
Примакову медленно, но верно перехватывать политическую инициативу, вести
страну обратно в социализм, в историческое вчера? Было ли это благом для
России?
Глубоко убежден - нет, не имел. Не имел ни морального, ни
политического, ни человеческого права. Мы с огромным трудом вытащили страну,
ее людей из социализма, из очередей и дефицита, из страха перед парткомом, и
теперь одним махом возвращать все назад было бы настоящим преступлением.
Первый неприятный разговор с Евгением Максимовичем произошел у нас в
январе. Примаков предложил Думе обсудить некий план политического
урегулирования на ближайший год, до выборов. В чем была его суть?
Президент берет на себя обязательство не распускать Думу и не
отправлять правительство в отставку. Дума прекращает процедуру импичмента и
не выражает недоверия правительству. Правительство не имеет права вносить в
Думу вопрос о недоверии себе (есть в Конституции такая процедура).
Текст этого соглашения, все его ключевые моменты были мне хорошо
знакомы.
Это были тезисы того знаменитого соглашения, которое было разработано
осенью, при утверждении кандидатуры Черномырдина.
Однако Черномырдина Дума "прокатила", и политическое соглашение на этом
приказало долго жить. В политическом смысле документ этот умер именно тогда,
в сентябре.
... Почему Примаков решил реанимировать его?
С точки зрения логики все было вроде бы гладко: готовящаяся в Думе
процедура импичмента, моя болезнь - факты указывали на то, что политическому
процессу необходимы какие-то рессоры.
Но власть - не арифметика и не детский конструктор. Это живой организм,
в котором все меняется каждую неделю, иногда каждый день. Если тогда,
осенью, при утверждении Черномырдина этот "пакт о ненападении", как его
назвали газеты, был уступкой, то сейчас, в конце января, тот же пакт
выглядел актом полной капитуляции президентской власти.
Вместе с письмом о политическом соглашении Примаков обсудил с
председателем Госдумы Геннадием Селезневым законопроект о гарантиях
президенту после окончания срока его полномочий. Получалось, как будто это я
что-то прошу для себя. Хотите принимать такой закон - принимайте. Такова
всегда была моя позиция. Но при чем тут ограничение полномочий? В таком
сочетании закон выглядел не просто ущербно, а как прямая подножка мне,
действующему президенту.
Примаков приехал с этим документом ко мне в больницу. "Евгений
Максимович, - спросил я, - как можно было вносить документ, значительно
урезающий президентские полномочия, говорить по нему с Думой и Советом
Федерации, даже не поставив меня в известность, не посоветовавшись со мной?
Как это все понимать?"
Примаков смутился, стал оправдываться: "Борис Николаевич, я же
действовал в ваших интересах, в интересах всего общества, в государственных
интересах. Простите, что не согласовал, документ немедленно отзываю... "
Разговор был неприятный, но необходимый. Выходя, Примаков бросил моим
помощникам что-то вроде того, что, видимо, Борис Николаевич его неправильно
понял.
... Он сидел с кожаной папочкой на коленях. Я такие папочки хорошо
помнил: в них руководящие партийные работники, в том числе ЦК КПСС, носили
важнейшие документы. Таскать с собой портфель им было по статусу не
положено. Примаков, видимо, хотел раскрыть папочку, поговорить по тексту
политического соглашения, но я не дал ему такой возможности, и он так и
просидел весь разговор с этой папочкой. Мне даже стало как-то жалко его.
Всей этой истории можно было бы и не придавать никакого значения. Да и
намерения Евгения Максимовича, вполне возможно, были искренними. Но случай
дал мне повод задуматься совсем о другом: о том, как плавно могут быть
размыты основы Конституции, какой тихой может быть реформа власти - от
президентской республики к парламентской.
Я по-прежнему считал Примакова "своим" премьером и прекрасно помнил,
ценой каких невероятных усилий нам удалось буквально уломать его занять это
кресло.
Однако политическая атмосфера в стране, как я уже говорил, за эти
месяцы кардинально изменилась.
... Примаков на всех своих постах был исключительно лоялен ко мне.
Очень вежлив, внимателен, по-человечески близок. Среди когорты молодых
политиков, которая пришла во власть после 91-го, мы с ним были настоящими
"мастодонтами", начинавшими еще в то, советское, время. И
он всегда ненавязчиво давал мне знать об этом своем особом,
поколенческом, понимании. Не шел на конфликт. Демонстративно дистанцировался
от всей кремлевской борьбы, от всех закулисных перипетий. Сидел у себя в
Ясеневе, в СВР, потом на Смоленской площади, в МИДе, спокойно работал,
заботясь прежде всего о своей репутации настоящего профессионала. И знал,
что я за это высоко ценю его.
Именно эти качества были для меня решающим аргументом при назначении
его премьером - опыт, знания.
Почему я так подробно говорю об этом? Мне хочется, чтобы читатель
уловил очень неоднозначную подоплеку наших отношений: ведь при назначении
Евгения Максимовича я и подумать не мог, что спустя всего несколько месяцев
между нами глухой стеной встанет непонимание.
"Примиряющий" и "объединяющий" Примаков, как это ни парадоксально, с
каждым днем становился для огромной части бизнеса, а значит, и среднего
класса, СМИ, для многих политиков и целых думских фракций главным
раздражающим фактором. Вольно или невольно Евгений Максимович консолидировал
вокруг себя антирыночные, антилиберальные силы, вольно или невольно наступал
на свободу слова, и журналистов не могло это не волновать.
Особенно памятен разнос, который Евгений Максимович устроил Российскому
телевидению. Собрав творческий коллектив, он в течение чуть ли не часа
распекал журналистов, указывал на недопустимый тон, на ошибки, на то, что
можно и нельзя говорить о правительстве.
Я помню, как во время одной из наших встреч, когда он опять и опять
бранил журналистов, я в сердцах сказал ему: "Евгений Максимович, да не
обращайте внимания, никто нас не поссорит, как и договорились, будем
работать вместе!" - "До 2000 года?" - "Да!"
Примаков на минуту задумался. "Борис Николаевич, - вдруг предложил он,
- а давайте прямо сейчас вызовем бригаду с телевидения, и вы повторите свои
слова так, чтобы они все услышали".
Через некоторое время в кабинет вошли телевизионщики, и я сказал,
жестко фиксируя каждое слово: "... Позиция моя - я работаю до выборов 2000
года. Позиция премьера - он работает до выборов нового президента".
Я снова и снова протягивал ему руку, демонстрируя всем, что мы в одной
связке, что мы делаем одно дело.
Я говорил, но Примаков меня не слышал - не мог или не хотел, не знаю.
Иногда мне очень хотелось ему сказать: "Евгений Максимович, очнитесь, сейчас
другое время! Вокруг нас другая страна!" Но... боялся обидеть, оскорбить.
Возможно, в этом и была моя ошибка.
А весной того, 1999 года произошел еще один очень знаменательный эпизод
нашей общественной жизни. На заседании правительства министр юстиции Павел
Крашенинников докладывал вопрос об амнистии. Очередная амнистия состоится в
мае, говорил он, по традиции освобождаются от уголовной ответственности
лица, которые не проходят по "тяжелым" статьям. Всего из мест заключения
выйдут на свободу 94 тысячи человек.
Неожиданно министра юстиции перебил Евгений Максимович Примаков. Это
проявление гуманизма, все правильно, сказал он. Но это необходимо сделать и
для того, чтобы "освободить место для тех, кого сажать будем за
экономические преступления".
Эту фразу наверняка запомнили многие. Той весной многие российские
граждане в массовом порядке начали паковать чемоданы. Стало окончательно
ясно, что популярный премьер-министр, претендующий на роль общенационального
лидера, живет в плену советских стереотипов.
... Мне было по-настоящему горько. Это была не вина, а трагедия
Примакова. Евгений Максимович загонял и себя, и всех нас в тупик.
В стране происходили, как я уже говорил, довольно тревожные процессы.
Возбуждались непонятные уголовные дела. Под арест попадали невиновные люди.
Часть сотрудников спецслужб не скрывали при допросах и обысках бизнесменов,
что ждут реванша за прежние годы. Почти весь российский бизнес, деловая
элита пребывали в тоске и унынии по поводу своего ближайшего будущего. Эта
ситуация грозила настоящим расколом страны в главном вопросе, вопросе
экономических реформ.
Косовский кризис усилил в обществе антизападные настроения, и Примаков
был вполне способен объединить ту часть политиков, которые мечтали о новой
изоляции России, о новой "холодной войне".
Дальнейшее пребывание Примакова у власти грозило поляризацией общества.
Разделением его на два активно враждующих лагеря. Это была тяжелая
тенденция.
Затягивание этого процесса, сползание к прежним, советским, методам
руководства могли превратить его отставку в настоящий гражданский конфликт.
Стало понятно, что ждать до осени, тем более до 2000 года, как я
запланировал раньше, просто нельзя. Невозможно.
В марте я поменял главу администрации и вместо Николая Бордюжи назначил
Александра Волошина.
Решение о том, что именно Волошин займет это место, созрело больше
месяца назад. В администрации он работал давно, последние полгода был
заместителем главы администрации по экономическим вопросам. Раньше я его
знал не слишком хорошо, все больше читал его экономические доклады на мое
имя. Но последние несколько месяцев наше общение с ним стало чуть ли не
ежедневным.
Волошин отвечал за экономический блок послания президента Федеральному
Собранию. Естественно, по ходу такой сложной работы все время возникает
масса вопросов. У меня - к разработчикам, у них - ко мне.
На наших с ним встречах мы подолгу обсуждали, какие моменты необходимо
акцентировать, какие проблемы требуют детализации. Мне нравилась его
спокойная, чуть сухая манера излагать свои мысли, нравилось, как он
аргументирует свою позицию, как спорит, без излишних эмоций, ровно. Он был
из того поколения молодых политиков, которым чуть за сорок и которые пришли
во власть не из-за самой власти, не из-за карьеры. Она им не нужна. Любой из
них (Волошин, пожалуй, даже больше других) в любой момент готов был
вернуться назад, к своей спокойной частной жизни. Нет, они пришли во власть,
чтобы попытаться сделать ее сильной, эффективной. Они пришли, чтобы доказать
всем, и себе в том числе, что Россия будет цивилизованной, демократической
страной.
Внешне Волошин - типичный кабинетный ученый. Бесстрастное лицо вроде бы
очень закрытого человека. Нарочито тихая речь. При этом Александр Стальевич
- абсолютно нормальный, живой, остроумный собеседник, когда узнаешь его
поближе.
Я встаю обычно в 5 или 6 утра, рано. После чашки чаю иду на второй этаж
в свой кабинет, там на столе лежат срочные документы. Беру один из них -
текст послания. Читаю, дохожу до места, которое меня не устраивает. Поднимаю
трубку телефона "СК", прошу соединить с Волошиным. Через несколько секунд
голос оператора: "Борис Николаевич, Волошин у телефона, связь открытая".
"Открытая" - значит, не шифруется. Дело в том, что он живет в квартире
в обычном жилом доме на Ленинском, естественно, туда спецсвязь была не
подведена, поэтому общаемся с ним по его городскому телефону.
(Так как с Волошиным приходилось вести и конфиденциальные разговоры,
через какое-то время проблему решили. Специалисты ФАПСИ поставили ему в
квартиру особый ящик - шифратор. Волошин был не слишком доволен, поскольку
ящик занимал половину 9-метровой комнаты.)
Постепенно, во время этих и других разговоров, у нас сложился с ним
особый, человеческий, контакт. И когда я понял, что настала пора менять
руководителя администрации, другой кандидатуры, кроме Волошина, у меня не
было.
Правда, перед подписанием указа я позвал к себе Чубайса и Юмашева. Два
бывших шефа моей администрации. Прекрасно знают эту работу, чувствуют,
какими качествами должен обладать человек на таком месте. Спросил, что они
думают о Волошине. Оба твердо поддержали мой вариант.
Когда Примаков узнал об этом решении, он сильно расстроился. Даже
обиделся на меня. Позже не удержался, спросил: "Борис Николаевич, зачем вы
Бордюжу уволили?" Я ответил: "Не справлялся".
Кстати, сообщить Примакову о снятии Бордюжи и назначении нового главы
администрации я попросил самого Волошина. Он позвонил ему и сказал: "Евгений
Максимович, это Волошин. С сегодняшнего дня президент назначил меня главой
администрации".
Это, еще раз повторю, сильно расстроило Примакова. И с самого начала у
них отношения не сложились. Волошин был совсем чужим для премьера.
Россия - страна настроений, эмоций. Так уж мы устроены, тут ничего не
поделаешь. В политике эти эмоции и настроения людей переплетаются порой
самым причудливым образом.
... Скажем, человек, находящийся в России у власти, всегда вызывает
ожесточенную критику, порой даже немотивированную злобу, какую бы
политическую позицию он ни занимал. С другой стороны, именно руководитель
страны (в данном случае премьер-министр) в России автоматически становится
мощным политическим центром, консолидирующим самые различные силы.
За полгода своего премьерства Евгений Максимович наверняка почувствовал
эту тенденцию. Почувствовал свою политическую перспективу как премьера,
который может идти на выборы 2000 года во главе какого-то нового
общественного движения.
Однако меня эта тенденция совершенно не устраивала. При всей своей
честности, порядочности, даже верности президенту Примаков категорически не
мог быть тем премьером, который будет бороться за президентство в 2000 году.
В этой роли России нужен был, по моей оценке, человек совсем другого склада
ума, другого поколения, другой ментальности.
Вольно или невольно, но Примаков в свой политический спектр собирал
слишком много красного цвета.
Кстати, в том, что отставка Примакова произошла довольно резко и
быстро, виноваты именно те, кто рьяно собирался ограждать его от президента,
возводить между нами какие-то политические бастионы. Еще 19 марта Зюганов
призвал защищать правительство с помощью стачкомов и массовых выступлений.
(Консультации Примакова с руководством КПРФ, кстати, стали практически
постоянными. Я в них уже не вмешивался, предпочитая ни о чем не спрашивать
Евгения Максимовича.) Так вот, коммунисты запланировали на май еще один
раунд политического обострения - решающее голосование в Думе по импичменту.
Комиссия по импичменту работала вовсю уже больше года. Было пять пунктов
обвинения: уже упоминавшийся "геноцид русского народа", развал армии, 93-й
год, Беловежские соглашения и образование СНГ, война в Чечне...
Именно на май коммунисты и подгадали это голосование. Возможно,
считали, что находящийся в процедуре импичмента президент, как бы
подвешенный на ниточке неопределенности, вряд ли решится отправить в
отставку премьера. Возможно, хотели спровоцировать открытое столкновение
президента и правительства, вызвать массовые беспорядки, добиться новой
атаки на меня в Совете Федерации. Но так или иначе, именно думский импичмент
ускорил отставку Примакова. Потому что проблема теперь формулировалась для
меня предельно просто: увольнять Примакова до голосования или все-таки
после?
... Значительная часть администрации была против отставки до
голосования. Их аргументация была простой: после отставки Примакова
импичмент неизбежен. Больше того, получается, что президент сам идет на
импичмент: после отставки близкого к коммунистам правительства левые в Думе
во что бы то ни стало захотят компенсировать свое политическое поражение.
Я же считал по-другому.
Резкий, неожиданный, агрессивный ход всегда сбивает с ног,
обезоруживает противника. Тем более если выглядит он абсолютно нелогично,
непредсказуемо. В этом я не раз убеждался на протяжении всей своей
президентской биографии.
Занимать выжидательную позицию было опасно не только в психологическом
плане. Если бы голосование в Думе состоялось и была начата процедура
отстранения от должности, в этом неопределенном состоянии мне было бы уже
гораздо сложнее снимать Примакова. И думцы это понимали не хуже меня!
Сразу после голосования, буквально через несколько дней, 17 мая,
планировалось заседание Совета Федерации, на котором должна была быть
принята специальная резолюция в поддержку правительства. По моим оценкам,
поддержать премьера были готовы подавляющее большинство сенаторов, порядка
120-130 человек.
Голосование по импичменту, поддержка Совета Федерации... Да, такой
расклад очень сильно укреплял позиции Евгения Максимовича.
Ну и наконец последнее: существование на политической сцене такой
серьезной фигуры, как Примаков, и психологически, и непосредственно через
контакты, различные договоренности очень сильно влияло на настроение
депутатов.
Как бы хорошо я ни относился к Евгению Максимовичу, рисковать будущим
страны я просто не имел права.
Решение по его отставке было практически предрешено уже в середине
апреля.
Первым шагом в этом направлении было назначение Сергея Степашина
вице-премьером.
По Конституции исполняющим обязанности премьер-министра может быть
назначен только человек, занимающий вице-премьерскую должность. Ни один из
замов Примакова меня в этом качестве не устраивал.
К Сергею Степашину, министру внутренних дел, Евгений Максимович
относился спокойно, ровно, он был единственным человеком в правительстве,
который Примакова называл на ты. Евгений Максимович считал, что Степашин для
него не опасен. И дал согласие.
С этого момента в прессе начали спорить о том, кого видит президент в
качестве преемника Примакова - хозяйственника Аксененко или силовика
Степашина.
Ожидание перемен просто висело в воздухе. Все чего-то ждали. И я на
очередном заседании в Кремле (это было заседание Комитета по встрече
третьего тысячелетия) решил подыграть, еще больше разбередить ожидания. Я
посреди речи вдруг сделал паузу и попросил Степашина пересесть от меня по
правую руку, и перед зрачками телекамер состоялась непонятная для многих, но
важная в тот момент процедура пересадки Сергея Вадимовича из одного кресла в
другое, ближе ко мне.
Однако было тогда и раздражение от накопившегося чувства
неопределенности. Это чувство возникало по одной простой причине: я все еще
не мог принять решение, кто будет следующим премьер-министром! Причем не мог
принять до самого последнего дня...
Обсуждать этот вопрос я практически ни с кем не мог, это должно было
быть и неожиданное, и, самое главное, максимально точное решение.
Главный парадокс заключался в том, что выбор-то я уже сделал.
Это Владимир Путин, директор ФСБ. Но поставить его на должность
премьер-министра я не мог. Еще рано, рано, рано...
12 мая, в хороший солнечный день, я уезжал на работу в Кремль.
Завтракали вместе, как всегда. Я подумал: сегодня жена включит телевизор и
узнает об отставке Примакова.
Глядя ей прямо в глаза, уже у самого выхода, я неожиданно для себя
сказал: "Ты только не волнуйся, не переживай тут. Все будет хорошо... "
Расставание с Примаковым было чрезвычайно коротким Я сообщил ему об
отставке, сказал, что благодарен за его работу.
Примаков помедлил. "Принимаю ваше решение, - сказал он, - по
Конституции вы имеете на это право, но считаю его ошибкой".
Еще раз посмотрел на Евгения Максимовича. Жаль. Ужасно жаль.
Это была самая достойная отставка из всех, которые я видел. Самая
мужественная. Это был в политическом смысле очень сильный премьер
Масштабная, крупная фигура.
Примаков вышел, тяжело ступая, глядя под ноги. И я пригласил в кабинет
Степашина.
Прошло время. Но ничего не изменилось в той моей прежней оценке.
Несмотря на различные трудные моменты, которые были в наших отношениях, я
продолжаю относиться к Евгению Максимовичу с большим уважением.
Я очень рад, что теперь мы можем не обращать внимания на то, кто из нас
по какую сторону политических баррикад. Теперь вместе радуемся за нового
президента, переживаем за его первые шаги
... А при желании можем и рыбу поудить. Хотя тогда, 12 мая, это было
трудно себе представить.
"ПРЕМЬЕРСКИЙ ПОКЕР"
Подсчет голосов сопровождал всю мою политическую карьеру. Помню
прекрасно, как считали "по головам" в немыслимо огромном зале Дворца
съездов, как академик математики ходил по рядам с бумажкой и карандашом на
горбачевском съезде народных депутатов СССР. Это когда меня выбирали членом
Верховного Совета в 89-м году, а Политбюро этого очень не хотело.
Помню страсти уже в хасбулатовском российском Верховном Совете. Когда
мне пытались объявить недоверие, отправить в отставку весной 93-го. Все эти
крики из зала. Вытаращенные глаза депутатов, как всегда, с пафосом:
"обнищание народа", "разворовали Россию". Сколько лет одно и то же.
Я всегда себя убеждал: и это тоже демократия.
И вот, в самом конце моей политической карьеры, - импичмент. Сколько
лет шли к этому коммунисты? Почти восемь лет. Или шесть? Не знаю, с какого
момента считать. Я эти бесконечные попытки меня устранить, вычеркнуть помню
гораздо раньше 1991-го. Странно, что и они, и я прекрасно понимаем: это уже
ничего не решает. Это спектакль. И тем не менее...
И тем не менее в России мышление символическое у всех. Импичмент -
символ долгожданного для коммунистов конца ельцинской эпохи. Принудительного
конца. Преждевременного. Хоть на месяц, но раньше положенного срока.
Ради этого символа, ради очередного политического шоу ведется огромная,
напряженная работа.
Процедура импичмента - юридическая. В сущности, это суд. Меня судят
люди, никогда не принимавшие крупных политических решений. Не знакомые с
механизмом принятия этих решений. И тем не менее в их руках сегодня - судьба
президента России. Несмотря на то что голосование поименное, решение это
будет безличным: сотни депутатов прячутся за спины друг друга, в мелькающих
на синем экране цифрах нет живых лиц, глаз, голосов. Есть механика
политической интриги, вечная, как сама жизнь, переманивание на свою сторону
колеблющихся и неустойчивых.
Я столько лет тащу этот груз ответственности за все и за всех, что одно
это голосование не может, не должно изменить и не изменит итог всей моей
биографии.
Ну, так что там у нас на синем экране для цифр?
Противостояние с парламентом, с законодателями - моя боль. Нет, не моя.
Боль всей страны. Поэтому итоги парламентских выборов важны сейчас, в 99-м,
не менее, чем выборы президента. Парламент должен наконец представлять
реальные общественные интересы.
Все понимают, что эти коммунисты - не хозяева страны, не имеют они ни
поддержки в обществе, ни политической воли, ни интеллектуального ресурса. И
все-таки им удается консолидировать ту часть народа, которая не смогла найти
себя в новой жизни, находится в подавленном, неустроенном состоянии.
И благодаря этой "консолидации от противного", консолидации слабых,
обездоленных, неуверенных в себе и своей жизни людей, коммунисты получали до
1999-го стабильное большинство в парламенте. Другая, здоровая, более или
менее активная часть общества разобщена, разбита. Не видит своих лидеров.
Чубайс, Немцов, Кириенко, Хакамада, по сути дела, не стали еще
настоящими лидерами. Технологи, менеджеры, специалисты. Нет у молодого
поколения политиков общенациональной фигуры, способной сплотить целые
социальные слои. Наверное, кто-то из них может стать символом нового
поколения, лидером студенчества, молодежи, компьютерных мальчиков и девочек,
людей XXI века. Но и для этого нужно еще много работать, долго развиваться
их движению. Хотя, безусловно, это мои политические "крестники".
Явлинский долгое время казался мне хорошей, сильной фигурой, я думал,
настанет тот момент, когда он сможет собрать вокруг себя мощное
демократическое движение.
Однако "Яблоко" все больше и больше превращается в "раскольничью
секту". В кружок диссидентов, инакомыслящих, которые действуют по старому
шаблону советской эпохи: все, что от власти, - это зло. Все компромиссы -
зло. Любые договоренности - на наших условиях. Все, что происходит, -
осуждаем. Голосуем всегда против.
Такого подхода современная политика не приемлет. Вокруг давно другая,
реальная страна, другая, реальная жизнь. Лидеры "Яблока" этого признавать не
хотят.
Позиция Явлинского, его фракции такая - голосование по пункту обвинения
о Чечне будет свободным. Явлинский голосует против меня. Но члены его
фракции - по свободному выбору. Не вижу смысла в этой политической каше.
Давление? Демонстрация?
Мне кажется, Явлинский запутался в своей стратегии. Возглавлять
протестный, но при этом демократический электорат (знаю по себе, по
демократам конца 80-х) - значит, быть в необычайно сильном энергетическом
поле, иметь большое преимущество в инициативе и идеях.
Но как раз в этом у Явлинского есть огромный пробел. Молодежь,
интеллигенция хотят получить от "Яблока" позитивную программу. А ее нет.
... Сегодняшнее голосование в этом смысле чрезвычайно показательно.
"Предметный урок демократии", который хочет преподать всем Явлинский,
слишком дорого может стоить тем, у кого есть желание жить в нормальной,
демократической России.
Так кто же такие они, парламентарии, накопившие против меня столько
обвинений - в развале того, сего, в очередном "геноциде русского народа", в
чеченской трагедии?
В сущности, настоящих политических лидеров (кроме Зюганова, Явлинского,
Жириновского, которые жестко работают на свой электорат) среди них нет. Но
эти трое - лидеры, скажем так, специфические. А все остальные?
По сути дела, в российском парламенте образца 1995 года достаточно
много случайных людей. Наш политический спектр пока еще очень рыхл, в нем
нет настоящих партий, нет устоявшихся демократических традиций, нет этики
политической борьбы.
Поэтому в парламенте так мало профессионалов. И довольно много
примитивных лоббистов. Но я уверен, что это - дело поправимое. Когда-нибудь
будет у нас хороший, приличный парламент. Пока же нужно работать с таким,
какой есть.
Я не верю, что депутаты проголосуют за импичмент. Их болтовня о
принципах в очередной раз станет бесплатной рекламой в программах новостей.
Я знаю, что у них нет шансов противостоять моей политической воле.
Геннадий Селезнев, спикер Думы, после отставки Примакова твердо
пообещал: "Вот теперь импичмент действительно неизбежен". Я же был убежден в
обратном: после отставки Примакова отрицательного результата голосования уже
не будет. Я обезоружил депутатов, тех, кто еще в чем-
то сомневался, своей твердой решимостью.
... Иду дышать в сад. Смотреть на майское небо. Все равно голосов им не
хватит и на этот раз.
После отставки Примакова был один для меня очень важный, но почти никем
не замеченный психологический момент.
Несмотря на все угрозы стачек, демонстраций, несмотря на обещания
губернаторов пойти в атаку на президента, если он тронет правительство,
несмотря на устойчиво высокий рейтинг Примакова, его отставка была
воспринята всеми очень спокойно.
Внимание общества тут же переключилось на проблему импичмента.
Импичмент психологически "съел" отставку. И еще одна, самая главная причина:
общество категорически не хотело никаких политических потрясений, оно было
против любых слишком активных действий.
То есть мой расчет оказался точен. Ну а теперь все зависело от
результатов голосования.
Сам Евгений Максимович молчал, ничего не комментировал, ждал. Надо
отдать ему должное - очень не хотелось ему, опытному, мудрому политику,
втягиваться в опасные игры. Расчет у него был совершенно другой. Тем не
менее взрывоопасная ситуация с импичментом могла затянуть и его, со всей его
неспешностью и аккуратностью. Его пытались использовать, вовлечь в
политическую драку.
Очень многое зависело от того, какую кандидатуру премьер-министра
внесет президент после голосования. Ведь с этого момента, по сути, начинался
старт президентской кампании 2000 года.
Вариантов у меня было несколько. Точнее, всего три. И очень важно было
правильно их взвесить, соотнести, распределить на будущее.
... Хотя на самом деле существовала и четвертая кандидатура.
Но сейчас, в конце апреля - начале мая, я ее уже не рассматривал. Игорь
Иванов, министр иностранных дел. К Иванову долго и внимательно
присматривалась моя администрация, имея в виду то обстоятельство, что он
долго проработал вместе с Примаковым. С ним провели ряд предварительных
разговоров. "На президентские и парламентские выборы пойду только в тандеме
с Евгением Максимовичем, - говорил Иванов. - Пусть он возглавит
проправительственную партию на думских выборах. В этом случае мне будет
гораздо спокойнее работать премьером".
Нормальная цеховая солидарность дипломатов. Но политическая борьба
летом этого года обещает быть настолько жаркой, что тут уже не до
солидарности. Иванов из премьерского списка выпал. А жаль. Иметь такую
молодую сильную фигуру в запасе было бы хорошо.
Итак, кто у меня в списке сейчас? Николай Аксененко, министр путей
сообщения. Тоже хороший запасной игрок. Опять он в моей "премьерской
картотеке". Аксененко вроде бы по всем статьям подходит. Решительный,
твердый, обаятельный, знает, как с людьми говорить, прошел долгий трудовой
путь, поднялся, что называется, ...
