Борис Ельцин. Президентский марафон
сторінка №14
...лекие от дипломатического стиля,принесли Путину в короткий срок огромную популярность в России.
Он не рисовал образ врага и не пытался разжечь в россиянах низкие
шовинистические инстинкты. Я глубоко убежден, что причина популярности как
раз в том, что Путин сумел внушить людям надежду, веру, дать ощущение
защищенности и спокойствия. Он не играл словами, он искренне
и твердо отреагировал на события, так, как ожидали от него десятки
миллионов людей в России.
Путин дал людям обеспеченные государством гарантии личной безопасности.
И люди поверили лично ему, Путину, что он сможет их защитить. Это стало
главной причиной взлета его популярности.
Страна, загипнотизированная правительственными кризисами, давно не
имела столь позитивной идеологии. И то, что создал эту идеологию молодой,
только что пришедший во власть политик, произвело на всех очень сильное
впечатление.
Путин избавил Россию от страха. И Россия заплатила ему глубокой
благодарностью.
Но при этом нельзя забывать и о тяжких последствиях войны. Да, сегодня
есть масса фактов, свидетельствующих о том, что во "второй чеченской"
пострадали мирные жители. Люди потеряли свои дома, имущество, многие мирные
чеченцы лишились жизни, здоровья. Однако должна ли российская армия нести
ответственность за эту беду?
... Может ли кто-нибудь представить себе такую ситуацию, чтобы
российские солдаты прятались в домах мирных жителей, стреляли оттуда по
вооруженному противнику, подставляя тем самым своих женщин и стариков под
ответный огонь? Думаю, никто.
Издали война видится совсем иначе. У нас, в России, практически все
люди понимают, за что воюют российские солдаты. Почему они там воюют. Тем не
менее кадры, которые день за днем в течение многих месяцев показывали
телекомпании мира, убедили международное общественное мнение в том, что
якобы идет агрессия против мирного населения, против народа. Повторю то, что
говорил уже не раз, то, что российские представители объясняли западным
партнерам тысячу раз: Россия воюет против агрессора - созданных на
территории Чечни террористических банд, в составе которых множество
наемников из арабского мира, из Афганистана, даже из Юго-Восточной Азии. Это
хорошо вооруженная (порой по последнему слову техники), обученная армия
убийц. Армия экстремистов, которые на самом деле не имеют ничего общего с
подлинным исламом.
Вот передо мной наградные листы тех, кто воевал против экстремистов на
территории Чечни и Дагестана.
Сержант Никитин Дмитрий Николаевич. Разведчик. На окраине поселка
Тасута, в Дагестане, в жестоком бою был ранен его командир. Рискуя жизнью,
сержант вынес раненого командира с поля боя. Удостоен звания Героя России.
Подполковник Стержантов Александр Линович. Командир группы разведчиков,
вместе со своим отрядом захватил господствующую высоту на горе Чабан, в
Дагестане. Группа боевиков, поддерживаемая огнем из минометов, гранатометов,
снайперами, атаковала разведроту Стержантова. Бой длился четыре часа. Сорок
один солдат был ранен, трое погибли. Александр Линович организовал выход
своей группы из окружения, вынося тела погибших и эвакуируя всех раненых.
Вызвал огонь артиллерии на себя. Прикрывая отход подразделения, подполковник
вел огонь из автомата, пока последний солдат не оказался в безопасности. Он
последним покинул поле боя. Подполковник Стержантов чудом остался жив.
Удостоен звания Героя России.
Командир инженерно-саперного батальона майор Крюков Олег Васильевич. 5
сентября 1999 года в районе военного городка, около госпиталя, был обнаружен
грузовой автомобиль, начиненный взрывчатой смесью. Полторы тонны взрывчатки.
Майор Крюков провел инженерную разведку, обнаружил часовой механизм в машине
со взрывчаткой и за пятнадцать минут до взрыва обезвредил его. Удостоен
звания Героя России.
Всем этим людям я лично вручал награды в Кремле. Один сержант, совсем
молоденький, так разволновался, что не смог ни слова вымолвить. Я пожал ему
руку, заглянул в глаза, а в них стоят слезы. А ведь эти глаза видели смерть.
... Таких боевых эпизодов на территории Чечни и Дагестана были сотни и
тысячи. Эти подвиги - борьба с террористами, но никак не война с народом.
Мне кажется, это давно пора понять всем в мире.
Международное общественное мнение, которое хотело бы пригвоздить Россию
к позорному столбу за "военные преступления", не знает и не хочет знать, что
на самом деле является главной причиной гибели мирных жителей. Мы никогда не
проводили в Чечне массовых расстрелов безоружных людей, не было там ни
этнических чисток, ни концентрационных лагерей. Главная причина ракетных
ударов и бомбежек, которые принесли боль и горе простым людям, - это война,
развязанная террористами против российского народа. Главная причина - в том,
что террористы прятались за спинами мирного населения.
Вызов, брошенный нам в Чечне, - это вызов глобальный, исторический.
Когда я слышу о "военных преступлениях" российской армии, мне хочется
спросить: является ли "военным преступлением" тот факт, что чуть ли не
основным источником своего существования бандиты сделали доход от продажи
людей в рабство и получение выкупа за их жизни?
В Чечне содержалось не менее двух тысяч заложников-рабов. И их число
постоянно росло не только за счет российских военнослужащих (хотя кому-то
очень хочется представить дело именно таким образом). В заложники попадали и
граждане других государств: например, двое англичан из гуманитарной миссии,
мужчина и женщина, несколько месяцев подвергались пыткам и изнасилованиям,
пока за них не был получен выкуп. Выкуп хотели получить и за представителей
английской телефонной компании, устанавливавшей спутниковую связь для
Масхадова и других лидеров боевиков. Но их украли другие бандиты и отрезали
несчастным головы. Весь мир видел эти ужасающие фотографии, но, похоже, не
весь мир понял суть происходящего.
Вывозили в Чечню крошечных детей (одному из заложников не было еще и
года), молодых женщин, азербайджанских крестьян, сибирских и московских
бизнесменов, простых рабочих. Издевались, пытали, насиловали.
В работорговлю были вытянуты шайки ингушских, дагестанских, русских
бандитов. Страшное, не укладывающееся в голове явление стало массовым!
Израильский мальчик Ади Шарон был похищен в центре Москвы. Чуть ли не в
те же дни, когда были взорваны два жилых дома. Похитители, среди которых
было несколько чеченцев и несколько русских, вывезли его в Пензу. Спрятали
там. Требовали выкуп. Пытали, отрезали пальцы. В чем провинился израильский
мальчик, которого все-таки удалось спасти? А ведь многих заложников так и не
спасли...
Вот он - вызов, брошенный России, да и не только ей - всему
человечеству. По крайней мере - всей Европе. И пусть никого не вводят в
заблуждение зеленый мусульманский флаг террористов, цитаты из Корана, белые
одежды "ваххабитского учения".
Нет у них ни учения, ни флага, ни права цитировать духовные книги. Это
- изверги.
В Чечне цивилизация была отброшена минимум на несколько столетий назад.
Боялись быть украденными люди даже из отдаленных уголков России, безумие
чеченского рабства вошло в массовое сознание как реальная угроза.
Но это лишь одна грань подлинной чеченской трагедии. То, что волновало
буквально каждого человека здесь, в России. Однако меня, как президента,
волновало и другое - геополитическая составляющая бандитского сепаратизма.
Новое образование грозило разорвать Россию изнутри.
Остановлюсь еще на одном крайне болезненном вопросе чеченской войны.
Владимир Путин с самого начала предупреждал: будут жертвы среди наших
солдат. Но заканчивать военную операцию необходимо, доводить ее до
логического конца нужно, чтобы не было потом жертв намного более страшных!
Эта простая мысль, знакомая любой стране, любому народу, который
сталкивался с массовым террором (в том числе, как я уже говорил, народам
Англии, Франции, Израиля), впервые столь внятно и четко была озвучена после
нескольких лет сосуществования с бандитами за ширмой государственности
Чечни.
И до сего дня в больших и малых городах России оплакивают тех, кто
погиб, защищая Родину. Эти жертвы, безусловно, ложатся на власть нелегким
грузом политической и моральной ответственности.
Но есть у этих скорбных цифр наших потерь и другой подтекст. С каждым
днем в глазах людей фигура российского военного, человека, защищающего
страну и порядок на ее территории, все больше очищается от наносной грязи
политической конъюнктуры. Становится объединяющим, мощным национальным
символом.
Страна уже не сможет забыть и предать этих ребят.
У любой войны есть оппоненты. И это - правильно. Это в природе
человека. В конце концов, я тоже противник войны. И Владимир Путин - ее
противник.
Военная операция была нужна не только для сохранения целостности
России, для защиты наших граждан, для демонстрации политической воли и силы
государства. Она была нужна в первую очередь для того, чтобы в республике
установился прочный, настоящий мир. И нормальная жизнь.
Я знаю, что этот постулат воспринимается многими как "российская
пропаганда". Но вот конкретные факты. Конкретные судьбы.
Россия восстанавливает в Чечне все, что можно заново отстроить и
восстановить. 40 больниц, 11 поликлиник, 2 станции переливания крови, 2
госпиталя, 1 родильный дом. В районах республики начинают работать службы
"Скорой помощи". Скоро чеченские дети вновь смогут нормально учиться, чего
они были лишены последнее время. В Чечню возвращаются электрическая энергия
и газ. Будут в Чечне и нормальная канализация, и водоснабжение. Это значит,
что вновь появится чистая вода. Люди не будут умирать от тифа и дизентерии.
В каждом освобожденном районе Чечни устанавливаются станция космической
связи и обычная телефонная связь. Начали ходить рейсовые автобусы.
Я знаю, что в западной прессе упорно муссируются слухи о том, что
Грозный будет окончательно разрушен, стерт с лица земли. Это неправда.
Несмотря на огромные трудности, столица Чечни вновь станет жилым городом,
будет восстановлена.
И беженцы знают обо всем этом. Многие люди уже вернулись в Грозный, и с
каждым днем на территорию Чечни возвращается все больше людей. Россия
присылает в Чечню учителей, врачей, строителей. Восстанавливает мечети,
железные дороги.
Врач Любовь Дорошенко ежедневно консультировала и лечила более ста
жителей Грозного, благодаря ей более полутора тысяч жителей получили точные
диагнозы и отправились на лечение. Врач Ирина Назарова,
анестезиолог-реаниматолог, неоднократно сдавала свою кровь при операциях для
спасения мирных жителей Чечни. И таких российских людей, помогающих сейчас
Чечне, - сотни и тысячи.
Перед ними можно только преклоняться. Их подвиг незаметен на общем фоне
военных действий. А ведь они сделали главное - именно они, строители,
инженеры, врачи, убедили мирное население Чечни, что вместе с Россией сюда
возвращаются медицина, культура, строительство, возвращается работа,
возвращается мир.
... Я приемлю в полемике о Чечне любую позицию, любые аргументы. Кроме
откровенной лжи.
А сегодня, к сожалению, и у нас, в России, и в мире есть люди, которые
разговаривают с нами на языке подтасовок. Оказывается, это не чеченские
террористы совершили нападение на Россию, а российская армия - на "свободную
Чечню". Оказывается, это не террористы взорвали дома в Москве, а российские
спецслужбы, чтобы развязать эту агрессию.
... Я бы мог понять, если бы эта версия событий была разработана
чеченскими сепаратистами в целях информационной войны, распространялась
только на их деньги. К большому сожалению, это не так.
На мой взгляд, внедрять сегодня такую кощунственную версию в сознание
людей - профессиональное и моральное преступление.
Тем более что уже многое известно. В результате следственных действий
найдены вещественные доказательства - механизмы и взрывчатые вещества,
аналогичные тем, что использовались в Москве, были найдены на базах боевиков
в Чечне. Установлены фамилии преступников, которые проходили подготовку на
базах террористов в Чечне. Задержаны их непосредственные помощники. Я
убежден, что не за горами и судебный процесс по этому делу.
Но фальсификация продолжается. Кому-то очень выгодно держать на
поверхности общественного внимания ложь о том, как начиналась "вторая
чеченская".
В тот момент звучала еще одна тема оппозиционных политических
аналитиков: Чечня - это некий политический ресурс Путина.
В том-то и дело, что популярность Владимира Путина на фоне чеченской
войны не была предсказуемым политическим рецептом. Более того, Путин повел
себя в этой ситуации как политический камикадзе, бросил в эту войну весь
свой ресурс, сжигая его дотла, не желая осторожничать. И тот, кто сегодня
утверждает обратное, - просто врет.
Путин никогда не хотел быть президентом, не рвался к власти, напротив,
долго сомневался, принимать ли мое предложение.
Да, наш мир не застрахован от любых провокаций, от любых угроз, которые
могут исходить откуда угодно. Главное - как ведут себя люди Что они делают
перед лицом угрозы.
... До сих пор стоят у меня перед глазами эти тела, которые кусками
доставали из сырой осенней московской земли. Из развалин взорванных домов.
Я эту картину не забуду никогда.
ПОСЛЕДНИЙ САММИТ
Прежде чем я расскажу о моей последней встрече с лидерами крупнейших
мировых держав, несколько слов о том, как окончилась "новая холодная война".
20 июня 1999 года в Германии, в Кельне, состоялся долгожданный саммит
"восьмерки", в котором Россия вновь принимала участие.
Только что завершилась война в Югославии. Ситуация была крайне
напряженной.
... Провел я в Германии всего семь часов. Поездка эта была нужна, в
сущности, для того, чтобы сказать всего лишь одну фразу: "Нам надо после
драки помириться".
Повторили мои слова, кажется, все газеты и телеканалы мира без
исключения.
Это была резкая смена международных позиций Москвы. Еще недавно наши
дипломаты в связи с событиями в Югославии принимали очень жесткие решения,
словно готовя и наше, и зарубежное общественное мнение к длительной,
затяжной конфронтации.
Нужно было срочно возвращаться на мировую дипломатическую арену, срочно
что-то предпринимать.
В Кельне мы сделали первый шаг навстречу Западу после югославского
кризиса.
... Тони Блэр сказал на итоговой пресс-конференции: "У нас разные
подходы к косовскому урегулированию. Но это прекрасно, что мы снова вместе.
Нас объединяет стремление сделать Балканы свободными от этнических
конфликтов".
Россия подтвердила свой статус равного политического партнера, без
которого немыслимо разрешение мировых конфликтов и решение важных вопросов.
Особенно европейских. В своих заявлениях лидеры стран старательно
подчеркивали, что в клубе не семь, а восемь полноправных членов.
Причина этой искренней радости объяснялась просто: Россия дала
возможность НАТО с достоинством выйти из конфликта, а затем сама решительно
отказалась от возобновления "холодной войны". Самый серьезный кризис за
последние чуть ли не двадцать лет в отношениях Запада и России (его
сравнивали даже с карибским кризисом), к всеобщему облегчению, был исчерпан.
Именно этот вздох облегчения и прозвучал наконец в Кельне.
Покидая саммит в Германии, вместе с чувством громадного облегчения и
выполненного долга я испытывал и тревогу. Легко вступить на путь
конфронтации, но трудно с него уйти. В мире за время югославского кризиса
накопилось слишком много отрицательных эмоций по поводу самостоятельной,
независимой позиции России. И рано или поздно нам дадут это почувствовать.
Как только началась операция в Чечне, я сразу понял: вот теперь-то и
настал "момент истины" для наших отношений с Западом! Теперь попытаются нас
прижать по-настоящему!
... Вернувшись с международной конференции в Осло, где уже активно
обсуждалась чеченская тема, Путин рассказал мне о забавном эпизоде.
Прощаясь, Клинтон ему сказал: "До скорой встречи в Стамбуле, Владимир!"
"Нет, мы с вами в Стамбуле не встретимся, - заметил Путин. - Туда поедет
Борис Николаевич".
"О Господи, только этого не хватало!" - схватился за голову Клинтон.
Путин смеялся, рассказывая мне эту историю, а смотрел испытующе. Да, в
Стамбуле нас ожидали тяжелые минуты. Готов ли я к ним - и морально, и,
главное, физически?
На всякий случай к поездке стал готовиться и Путин. Но мы оба знали:
ехать должен только я!
... Биллу не очень хотелось встречаться со мной в Стамбуле. Западные
страны готовили крайне жесткое заявление по Чечне. И все об этом прекрасно
знали. По сути дела, начинался новый этап изоляции России. Этому надо было
помешать во что бы то ни стало.
Постепенно, день за днем, я начал исподволь готовить себя к поездке.
Думал все время о Стамбуле. Представлял себе зал, лица, атмосферу. Все это
было настолько привычно, что представить себе эту обстановку мог легко.
Один из важнейших элементов работы президента во время таких визитов -
подготовка выступления. Работа над текстом порой продолжается до последней
минуты. На примере Стамбула хочу показать читателю, как это происходит.
Знал, что выступление будет максимально жестким. Но общая задача - это
одно, конкретные слова - другое. Я всегда любил отходить от текста, не
ограничиваться тем, что написано на бумаге. Так было и на этот раз.
Первый заготовленный для меня текст правил нещадно. Вставлял туда самые
жесткие и резкие формулировки. Текст возвращался снова ко мне - приглаженный
и прилизанный. Международники боялись жесткой конфронтации с западными
партнерами. Прочитав очередной вариант, среди ночи я позвонил Волошину по
телефону: "Вы что, надо мной издеваетесь, Александр Стальевич?" Я грозил
всех уволить.
Тем не менее чувствовал: помощники в чем-то правы. Нельзя перегнуть
палку.
Резкий, жесткий тон, но не угрозы. Это должна быть рациональная, сухая,
лишенная сантиментов позиция.
А позиция наша в Чечне простая. Мы спасаем мир от международного
терроризма. Мы спасаем Россию от угрозы распада.
За три дня до вылета я сказал своему "дублеру" - Путину: "Все, решено,
Владимир Владимирович. Еду я".
Правку текста продолжал делать уже в самолете.
Я знал, что от самого выступления зависит многое, но не все. По
огромному опыту встреч с Клинтоном знал - он живой, открытый человек. Но
когда нужно, включает холодность, сухость. Вообще же на Клинтона огромное
влияние оказывает само общение.
Еще раз внес рукописную правку в текст выступления: "Никто не имеет
права критиковать нас за Чечню".
Отдал текст Игорю Иванову и моему помощнику Сергею Приходько для
доработки. Через некоторое время они вернулись, стали убеждать, что так
нельзя. Я отобрал у них текст, еще раз прочитал. "Идите, я подумаю". Утром
снова перечитал и фразу оставил. Пришлось так и читать, с рукописной
вставкой.
Клинтон чувствовал, что я буду резок, с первых секунд: он вошел
"неправильно", не в те двери, которые были положены по протоколу, и пошел
через весь зал, метров сто, стал здороваться со всеми, улыбаться, дал понять
всем, кто в этом зале хозяин.
Я показал ему на часы: "Опаздываешь, Билл!" Он улыбнулся. Ну вот. Уже
легче.
Почти кожей ощутил: весь огромный зал как будто усыпан осколками
недоверия, непонимания. Начал читать текст, максимально вкладываясь в каждое
слово. И понимал, что каждое слово попадает в цель.
На меня смотрели живые лица, одни осуждали, другие выражали свое полное
одобрение. Ширак и Шредер сидели с тяжелыми лицами. Такого напора они явно
не ожидали.
И Германия, и Франция заняли по поводу чеченской проблемы наиболее
жесткую позицию. Я понимал, что оба лидера вынуждены следовать в фарватере
общественного мнения в своих странах. После окончания встречи Ширак подошел
ко мне, сказал, что очень хотел бы поговорить втроем - я, он и Шредер. Хотя
бы полчаса. Это был их последний шанс добиться каких-то уступок от России.
"Нет, - твердо сказал я. - У нас еще будет время".
Общая резолюция встречи в Стамбуле не обходила стороной чеченскую
проблему, но главное - в заявлении не прозвучало жесткого осуждения нашей
позиции в Чечне, как это планировалось. Ширак выглядел на подписании не
очень здорово. Я отказался даже от пятиминутной встречи с ним. Считал, не
время. Пусть подумает о своей позиции.
Это была победа...
Важная международная победа России.
Из Стамбула летел с двойственным чувством. С одной стороны - огромная
радость, что дело сделано. И сделано мной.
С другой стороны - какая-то пустота, грусть. Встреча-то, наверное,
последняя.
Закончилось мое, "ельцинское", десятилетие в международной политике.
В это десятилетие дипломатические контакты нашей страны были абсолютно
доверительны, тесны, подкреплены личными отношениями.
Мне удалось утвердить в дипломатии новый термин - многополюсный мир.
Отношения с Японией, Индией, Южной Кореей, другими азиатскими странами были
подняты на новую высоту. Особенно я рад созданию очень доверительного тона в
отношениях с нашими китайскими друзьями.
С другой стороны, события последнего, 1999 года в Югославии и на
Кавказе увели отношения России и Запада не в ту сторону, в какую бы нам
хотелось. К сожалению, это - объективная реальность, с ней ничего не
поделаешь.
И все-таки наши отношения за все эти годы успели стать принципиально
другими.
Мы не собираемся состязаться в военном могуществе. Не будем держать
огромную армию за пределами страны. Не станем строить свою дипломатию на
силе.
Россия постепенно становится частью объединенной Европы. Об этом
говорит все: политика, экономика, повседневная жизнь людей. Мы сейчас уже
составная часть общеевропейского рынка, общеевропейского дома. Мы зависим от
его атмосферы, живем в ней - все совсем иначе, чем это было всего 10 лет
назад.
Но у этого процесса есть и серьезные оппоненты. Есть они и у нас в
России, и в США, и в Европе. Североатлантическая стратегия НАТО, то есть
превращение блока в инструмент политического давления, пока игнорирует
национальные интересы России.
К сожалению, эту проблему решать уже не мне, я оставляю ее новому
российскому лидеру.
Решать ее можно по-разному. Можно было бы интегрироваться в НАТО,
вписаться в европейскую безопасность как равноправный партнер. Но в НАТО нас
не ждут. В ближайшие годы этот путь вряд ли станет реальным.
Второй путь - строительство новой мощной оборонительной системы. Уже на
своих границах. В перспективе - на военных базах стран СНГ, которые придется
брать в дорогую аренду. Но на этом пути есть одна серьезная проблема -
позиция бывших советских республик. Их сейчас пытаются во что бы то ни стало
отрезать от России, от ее влияния. В том числе и с помощью особых отношений
с НАТО. Между тем миллионы граждан этих стран работают и живут сейчас в
России. Экономика ближнего зарубежья получает от нас постоянную подпитку в
виде товарного рынка, энергоносителей, налоговых и таможенных льгот. Такой
двойной стандарт по отношению к нам абсолютно недопустим.
Возможно, оба варианта могут оказаться не взаимоисключающими. Но
нащупать свой точный путь можно только в постоянном политическом диалоге, а
не в изоляции. Изоляции нельзя допускать ни в коем случае.
...Я вынул из нагрудного кармана пиджака уже ненужный текст
выступления. Самолет снижается, берет курс на "Внуково". Вот и все.
Кончилось. Да, немножко грустно.
...Но я верю, что Путин не потеряет главного ориентира России -
уникальность ее роли в мире и вместе с тем полная интеграция в мировое
сообщество.
Видит Бог, я этот ориентир никогда не терял.
ПАРТИЯ ЦЕНТРА - "ЕДИНСТВО"
После того как Владимир Путин был назначен исполняющим обязанности
премьер-министра, а затем утвержден Думой на этом посту, я стал искать
решение следующей политической задачи - победы на выборах.
Да, рейтинг Путина непрерывно рос. Но после парламентских выборов, на
которых политологи прочили успех партии коммунистов и блоку
Лужкова-Примакова "Отечество - Вся Россия", ситуация могла измениться.
Не имея на этих думских выборах близкой себе по духу, по-настоящему
центристской, консервативной партии, Владимир Путин рисковал дать своим
соперникам огромную фору. Любой успех сильно "накачивает", усиливает
участника предвыборной гонки, тем более такой крупный, как успех на выборах
в Думу.
...Но даже если парламентские выборы и не смогли бы сильно повлиять на
исход президентских, что с того? Разве сможет новый президент нормально
работать с Думой, строить нормальную экономическую политику, если ему
по-прежнему будет противостоять оголтело ожесточенный парламент? А судя по
дикой информационной кампании последних месяцев, кампании, в которой наши
оппоненты прибегали к самым запрещенным приемам, это будет именно так.
...Нет, в Думе у будущего президента должна быть наконец настоящая
поддержка. Иначе Путину придется мучиться, как мне, долгие годы. Нормальную
страну без нормальных законов не построишь.
Значит, нужна партия.
Как писали газеты, которые поддерживали Лужкова и Примакова, "очередная
партия власти". Да, действительно, очередная...
На первых выборах в Думу в 1993 году интересы президента представляла
партия "Выбор России", организованная Егором Гайдаром и его сторонниками,
демократами "первого призыва". Что казалось вполне логичным на волне событий
октября 93-го, жестких антикоммунистических настроений, связанных с
неудавшимся путчем. Но как идеология власти антикоммунизм уже исчерпал себя.
Людям нужен был какой-то позитив, надежность. Увы, гайдаровские реформы были
крайне непопулярны, а самое главное - Егор Тимурович не был похож на
харизматического лидера. Это понимали все. И тем не менее другой партии, на
которую мог бы опираться президент, у нас тогда не было.
В 1995 году новую "партию власти" возглавил Виктор Черномырдин. Ее
новизна была именно в ставке на центризм, на умеренно-либеральную идеологию,
на приоритеты государства. "Государственная" партия, "Наш дом - Россия",
конечно, опиралась на государственных людей: крупных хозяйственников,
губернаторов, чиновников. И это был явный, очевидный прокол. Такой тонкий
политический инструмент, как партия, призванная отражать интересы больших
социальных групп, не может настолько в лоб строиться на властной вертикали.
Партия премьера Черномырдина, как и партия Гайдара в 93-м году, оказалась в
парламенте в явном меньшинстве. Это было очень плохо и для авторитета
власти, и для экономики, и для всей системы гражданского общества. Вместо
политического диалога мы имели все эти годы яростную борьбу красной Думы - с
президентом.
... Оглядываясь назад, я думаю, что в этих неудачах были виноваты не
конкретные лидеры или обстоятельства, не политическая конъюнктура тех дней.
Вернее, не только это. Но... и я, мое отношение к Думе. Теоретически я
понимал, что парламент - важнейший инструмент демократии. Но практически,
уже начиная с горбачевского съезда народных депутатов 1989 года, на всех
этих бесконечных заседаниях я видел рядом с собой сплошных коммунистов,
видел все те же до боли знакомые лица, видел очевидную, ничем не скрываемую
(даже ради приличия) ненависть к реформам и переменам. Отношение к нашему
парламенту как к чему-то априорно коммунистическому никогда не покидало
меня.
Я считал, что двигать реформы вперед можно и так, с помощью
политической воли. Но год за годом убеждался в том, что эта Дума, вызывающая
в обществе только смех, смешанный с тоской, умудряется при этом жестко и
негативно влиять на положение в стране. Не были приняты крайне важные для
страны, фундаментальные для развития экономики законы и тем самым
заблокированы важнейшие решения правительства. Нереальный бюджет,
составленный депутатами, каждый год тяжким грузом висел на экономике.
Словом, я обязан был исправить эту тотальную ошибку. Хотя бы в самом
конце моего второго президентского срока.
... Для начала я попросил своих помощников заказать социологический
опрос: кому люди доверяют у себя в регионах? Кто там является лидером, какие
политики или общественные деятели пользуются в своих областях, краях,
республиках высоким моральным авторитетом? Кого, грубо говоря, любят или
считают просто хорошим, порядочным человеком? Не из московского бомонда, а
именно из своих, из местных.
Социологи ответили, что, наверное, такого опроса провести нельзя,
любовь и порядочность трудно измерить в цифрах, но лидеров доверия они
постараются определить.
Вот тут-то и выяснилась интересная вещь: во многих регионах
действительно были (и есть) свои герои, очень популярные, которые там
пользовались огромным авторитетом и в то же время были достаточно известны
всей стране. Но самое главное - это были люди абсолютно "чистые" в
политическом плане.
Например, в Калмыкии таким человеком оказалась ведущая программы
новостей на первом канале, очень симпатичная и милая молодая женщина,
Александра Буратаева. В Новосибирске - легендарный спортсмен, многократный
победитель чемпионатов мира и Олимпиад, борец Александр Карелин.
И я подумал: а ведь люди действительно устали от одних и тех же лиц, от
профессиональных политиков! Люди, заработавшие свой общественный авторитет
не в политике, но идущие в нее, чтобы защитить интересы своих земляков,
имеют огромный шанс. Это как бы защитный слой, спрятанная глубоко в душе
надежда России.
Идея "Единства" родилась, конечно, далеко не сразу. В ее разработке
принимали участие многие люди. И моя предвыборная команда 96-го года, и
аналитики из команды Путина.
А на этапе реализации идеи в нее включился прежде всего Сергей Шойгу.
Найти лидера, человека, который возглавит движение, было самым сложным.
Министр по чрезвычайным ситуациям, принимавший участие в спасении людей во
время катастроф, наводнений, землетрясений, Сергей Кожугетович из всего
нашего списка "российских надежд" был самым звездным и самым знаменитым. Но
обращаться к нему долгое время не решались: он возглавлял очень сложное
министерство, был очень занят на работе и очень любил свое дело. В политику
идти совершенно не хотел.
Но вот что такое командная игра. Когда Сергей Шойгу принял решение,
возглавил движение, он бросился в политический водоворот со всей своей
страстью, отчаянно, искренне. Теперь уже он сам загорелся идеей: создать
новую партию центра, не "партию власти" в прежнем понимании, то есть партию
начальников, руководителей, а партию "аполитичных" людей, которые все же
идут в политику, чтобы приблизить ее к интересам простых смертных, сделать
ее морально чище, прозрачнее, понятнее.
Вторым номером "Единства" стал Карелин. Третьим - бывший следователь,
генерал милиции Александр Гуров, когда-то, еще в 80-е годы, первым
заговоривший об организованной преступности, о наступлении мафии на страну.
Мужественный Шойгу, спасатель, по-настоящему романтичная фигура,
которая воплотила в себе весь идеализм нового поколения. Он должен был
привлечь к себе молодежь и женщин. Карелин - тот рассчитывал на поддержку
всего мужского населения. Гуров - говорил на языке, близком и понятном людям
пожилого и среднего возраста.
Я считал, что это блестяще составленная тройка. Но главное, что было
заложено в концепцию "Единства", как мне кажется, - дух новой
консервативности, ставка на общество, а не на политическую элиту. Сыграла
свою роль и оригинальная политическая технология - другие партии внесли в
свой федеральный список москвичей, политических функционеров, предоставив
своим отделениям работать с местным электоратом по региональным спискам.
"Единство" же внесло в свой федеральный список именно тех, кому люди больше
доверяли в регионах. Да, это была хорошая работа.
Но к этой работе я очень скоро перестал иметь какое бы то ни было
отношение. С самого начала мне было понятно, что эта партия "социального
оптимизма" не должна в сознании избирателей ассоциироваться с моим именем,
как, впрочем, и с именем любого другого известного политика прежнего
поколения. Особенность нового движения, как я уже сказал, состояла в его
абсолютной свежести, аполитичности его участников.
Я не обращал внимания на то, что "Единство" дистанцируется от меня,
критикует прежнюю политическую эпоху, да и конкретно мою политику, мои
решения. Для меня гораздо важнее были его главные приоритеты: защита
интересов государства, защита бизнеса и либеральных свобод, защита прав
граждан.
... Гораздо труднее пришлось Путину.
В его штабе произошел настоящий раскол. "Старые бойцы", проводившие еще
избирательную кампанию 96-го года, например, социолог Александр Ослон,
руководитель Фонда эффективной политики Глеб Павловский и другие "старики"
предвыборных баталий, настаивали на том, что Путин должен обозначить свои
политические пристрастия, поддержать "Единство". Их оппоненты в путинском
штабе утверждали обратное. "Путин не должен тратить свой политический ресурс
на поддержку неизвестного, только что возникшего политического образования,
- говорили они. - Он должен оставаться вне этой борьбы, он - будущий
президент всех граждан, а не отдельной их части. Если он это сделает, его
рейтинг к марту будет не пятьдесят процентов, как сейчас, а пять".
Однако сам Владимир Путин решил по-другому. В своем телеинтервью он
очень коротко ответил на вопрос журналиста о том, за какую партию будет
голосовать на парламентских выборах. Есть только одна партия, которая четко
и однозначно поддерживает наш курс. Это "Единство", сказал премьер-министр.
Этих тридцати секунд, которые заняли в эфире слова Путина, хватило для
оглушительного успеха на выборах нового, только что созданного блока: 23
процента! Такого не ожидал никто.
Да, коммунисты в итоге только чуть-чуть обогнали "Единство". На один
процент. Новой "партии надежд" не хватило всего лишь нескольких месяцев,
чтобы окончательно утвердиться в регионах, стать доминирующим политическим
движением. Сыграло роль и "особое голосование" огромной Москвы. Она отдала
"Единству" около десяти процентов, тогда как в других регионах оно получило
от двадцати до тридцати.
... С учетом того, что в парламент была избрана большая группа
независимых депутатов, еще по семь-восемь процентов получили правые силы и
блок Примакова-Лужкова, еще чуть меньше - ЛДПР и "Яблоко". Абсолютно новая
картина: левые силы перестали иметь в парламенте большинство! Это была
победа.
... Так что же будет с российским парламентаризмом? Какая судьба его
ждет?
Думаю, нормальная, рабочая судьба. Если лидеры "Единства" не будут
почивать на лаврах, не уйдут целиком в думскую суету, а продолжат заниматься
созданием общероссийского движения, у них
обязательно должна получиться та консервативная партия центра, которая
есть во многих развитых странах - консерваторы в Англии, республиканцы в
США, христианские демократы в Германии, либеральные демократы в Японии. В
какой-то мере "партия власти", но не претендующая на исключительное
положение в обществе. На политическую монополию.
Почти во всех этих странах у консерваторов есть и политические
оппоненты, как правило, социал-демократического толка. Появятся они,
разумеется, и у нас. Для этого нужно, чтобы разумные политики в рядах
компартии перестали наконец жить лозунгами вчерашнего дня, оказались
разборчивее в выборе союзников. Если они не найдут в себе мужества сделать
этот шаг к размежеванию с оголтелыми левыми радикалами, их место могут
занять и другие - например, то же "Отечество - Вся Россия".
Впрочем, это всего лишь прогнозы. Прогнозировать на пустом месте я не
люблю. Другая профессия. Я не политолог, а политик.
Могу дать лишь один твердый прогноз: в России с каждым годом, с каждыми
новыми выборами будет все более работоспособный, современный, достойный
парламент.
... И начался этот процесс именно в том, таком трудном для нас и
драматичном 99-м году.
19 декабря я провел беспокойно. Хотя под конец выпили шампанское за
победу "Единства", от волнений этого дня я устал. Итоговые цифры на
телеэкране все время мелькали, менялись. Ночью, уже почти засыпая, я
продолжал думать, сопоставлять, анализировать: что же произошло?
А утром проснулся с мыслью: произошло что-то очень важное. Итоги
голосования подтвердили самое главное, о чем я непрерывно думал все эти
последние недели: у Владимира Путина есть огромный запас доверия!
По сути дела, уже в декабре люди проголосовали за нового президента,
поддержав "его" блок, хотя он не был его лидером, просто протянул руку
новому движению.
Значит, все идет правильно.
ПРЕЗИДЕНТСКИЕ ГАРАНТИИ
Настала пора принимать последнее, может быть, самое главное решение.
Еще за несколько дней до выборов, опережая ход событий, я встретился с
Владимиром Путиным. Наш разговор окончательно укрепил меня во мнении: да,
пора!
Я должен уйти в отставку. Путину больше не надо мешать. Нужно отойти в
сторону. Освободить дорогу.
... Президент уходит в отставку. Уходит раньше времени.
Было это уже один раз. Первый и последний президент СССР Михаил
Сергеевич Горбачев тоже в декабре, в декабре 1991-го, ушел со своего поста.
Судьба Горбачева, судьба наших с ним отношений, судьба России на
страшном, опасном переломе конца 80-х - начала 90-х...
... Не раз и не два я возвращался мысленно к тем дням, когда в России
менялся политический строй. На смену Советскому Союзу приходила новая страна
- с другими границами, с другими приоритетами во внешней и внутренней
политике, с другими политическими институтами, с другой системой власти. Я
понимал, насколько это будет трудный, болезненный процесс.
Понимал это и Горбачев.
Во время наших последних встреч в Кремле осенью 91-го года, когда мы
обсуждали новых министров, которые были назначены сразу после августовского
путча - причем эти кандидатуры предлагал я в достаточно жесткой манере, но,
конечно, прислушиваясь и к мнению Горбачева, - тема крушения прежнего режима
как бы висела в воздухе, недоговоренная.
... Можно ли настолько резко ломать то, что выстраивалось с таким
трудом, на протяжении десятилетий? По выражению лица Горбачева ясно
читалось: нельзя!
Перед моими же глазами стояли картинки путча: танки и бронетранспортеры
на улицах, горбачевские соратники, решившиеся нарушить законы страны. И
человеческие законы, и юридические.
Если горбачевские "генералы", размышлял я, послушные исполнители
системы - Язов, Крючков, Пуго, представители мощнейших силовых ведомств, по
самому своему статусу обязанные охранять государство от потрясений, -
решились на путч, решились восстать против президента, значит, такая система
стала уже нежизнеспособной. Позволить генералам командовать страной,
начиненной ядерным оружием, дать им еще один шанс к перевороту я просто не
имел права. Да, советская власть была хорошо отлажена, и Горбачев очень
боялся ее разрушать, боялся просто панически. Но если один раз она дала
мощнейший сбой, то по самим внутренним законам своего функционирования, по
самой своей структуре она была обречена. Застраховаться от ее дальнейшего
непроизвольного саморазрушения было невозможно, доверять ей дальше -
смертельно опасно.
Для того чтобы советские генералы не устроили нам всем кровавую баню,
не затеяли игру в очередную хунту, нужны были немедленные и коренные
политические преобразования.
Надо отдать должное Михаилу Горбачеву: при всех наших непримиримых
разногласиях, при наших сложных личных отношениях он прекрасно понимал эту
логику политического процесса и не стремился
обострять ситуацию. Не стремился сражаться и воевать за личную власть,
прекрасно понимая, что после путча она безвозвратно потеряна. В те
ноябрьские и декабрьские дни и меня, и Горбачева волновал вопрос: насколько
мягко нам удастся "перевести рычаги" в иное положение? Насколько четко и
слаженно мы сумеем обеспечить этот переход из одного политического
пространства в другое, из одной системы власти - в новую систему, от
советской бюрократической, партийной "демократии" - в демократию реальную,
подкрепленную реальными свободами?
Подписанный в Беловежской Пуще документ лидеров трех славянских
государств - России, Украины и Белоруссии - был в этом отношении единственно
возможным политическим ходом. Коммунисты не могли ожидать настолько
стремительного развития событий. Приобретенный бывшими республиками Союза
новый политический статус выбивал из рук коммунистов их главное оружие -
старую административную систему. Они оказались сразу в новой истории, в
новой реальности, и, чтобы собрать силы и заново организоваться (уже без
поддержки огромной государственной машины), им потребовалось достаточно
много времени. Об условиях подписания договора я подробно рассказывал в
предыдущей книге. И здесь касаться этого момента не хочу.
... Исходя из всех этих обстоятельств я и рассматривал вопрос о личных
гарантиях, предоставленных первому президенту СССР Михаилу Горбачеву и его
семье.
Казалось бы, вопрос действительно личный. Но для нашей страны, для
нашей истории он выходил далеко за рамки бытовых нужд президента и вопроса о
том, как сложится его дальнейшая судьба. Для России это был вопрос воистину
всемирно-исторический.
Так уж повелось в России: ее правитель никогда не передавал власть
добровольно. Всегда это была или естественная смерть, или заговор,
революция.
Коммунистический режим унаследовал неспособность к безболезненной
передаче власти в новые руки. Царь переставал быть единоличным правителем
лишь после смерти или после переворота, генеральный секретарь - точно так
же. И то, что в 1964 году переворот прошел вроде бы мирно и Хрущев остался
жив, - сути происходящего не меняло. Хрущев был насильственно устранен с
политической сцены и посажен под домашний арест. Для огромного населения
СССР его вчерашний лидер, живой и мыслящий человек, в один прекрасный день
как бы навсегда исчез. Он не мог участвовать в жизни страны, без разрешения
не мог никуда выезжать. О его смерти сообщила лишь крошечная заметка в
газете.
... Горбачева в случае успеха путча, в случае прихода к власти хунты
советских "генералов" ждала примерно такая же судьба (хотя события могли
пойти и по гораздо более трагичному сценарию - к этому подталкивала сама
логика переворота). И теперь нам с Горбачевым предстояло вместе решить
непростой вопрос: какова будет судьба бывшего президента СССР в новой
России? Необходимо было создать прецедент уважительного, достойного
отношения к крупной политической фигуре, сошедшей со сцены. Я постарался
сделать все, что мог, в этом направлении - это было нужно не для кого-то
лично, а для страны.
Горбачеву была предоставлена одна из государственных резиденций в
пожизненное пользование (президентская дача "Москва-река-5", га самая,
которую он любил и которую попросил). Охрана и служебный автотранспорт ему и
его семье. Медицинское обслуживание, пенсия.
Указ о гарантиях Горбачеву 91-го года имел еще несколько важных
пунктов.
Прежде всего он предоставлял Михаилу Сергеевичу возможность для новой
общественно-политической деятельности. "Горбачев-фонду" был предоставлен
огромный комплекс зданий в центре Москвы.
Позднее в прессе было сказано немало едких слов на тему о том, что
якобы я отобрал охрану, автомашину, дачу у Горбачева - за его своеволие.
Это неправда.
Часть площадей - их "Горбачев-фонд" сдавал в аренду - мы действительно
передали другому учреждению, гуманитарному университету, но не по
политическим соображениям. Сотрудники говорили, что аренда необходима, чтобы
зарабатывать деньги для фонда. Но коммерческое использование площадей
"Горбачев-фонда" противоречило сути указа.
Я знаю, что за прошедшие девять лет после своей отставки Михаил
Сергеевич укрепил в глазах мировой общественности свою репутацию мудрого
политика, свою популярность как человека, сломавшего "железный занавес".
Не раз и не два на мой стол ложились докладные записки: Горбачев вовсю
критикует за рубежом, в своих книгах и в поездках, политику новой России,
пытается набрать очки за счет критики Ельцина. Были люди, которые
подталкивали меня к тому, чтобы я "наказал" Горбачева. Но все подобные
разговоры я довольно жестко пресекал.
... Хотя первые несколько лет после его отставки, откровенно говоря,
справиться с собой было нелегко. Внутри все кипело, когда я слышал о том,
что говорит Горбачев за границей обо мне, о наших внутрироссийских делах.
Парадокс ситуации состоял в том, что единственным гарантом
неприкосновенности Горбачева был... только я. Сделать Михаила Сергеевича в
глазах общества козлом отпущения, политическим "преступником номер один"
было в то время легче легкого. Многие демократы "первой волны" не могли
простить Горбачеву его метаний, его шараханий из стороны в сторону. Тогда
казалось, что для народа он олицетворял номенклатурное партийное зло, в нем
видели средоточие всех наших бед, кризисов. Наконец, обычная аппаратная
логика заставляла свалить на предшественника грехи прошлого. Словом, внутри
страны это была одна из самых непопулярных фигур.
... И все-таки каждый раз я заставлял себя усилием воли справиться с
нахлынувшими чувствами, забыть о наших личных отношениях. (Не хочу здесь
касаться этой темы, поскольку о том, как Горбачев преследовал меня за
критику, как потом пытался помешать каждому моему политическому шагу, я уже
подробно говорил в предыдущих своих книгах.)
Я прекрасно понимал, что, несмотря на наши взаимные обиды, возможность
для Горбачева жить своей жизнью, говорить все, что он хочет, участвовать в
президентской кампании 96-го года для всей России, для новой демократии
важна не менее, чем для самого Михаила Сергеевича.
Когда после 96-го года мои помощники принесли мне на подпись
приглашение Михаилу Сергеевичу на очередное торжественное мероприятие в
Кремле, я вдруг впервые почувствовал, что привычного протеста в душе не
нахожу. Напротив, почувствовал облегчение, подумал, что нам будет о чем
поговорить.
Ближе к концу второго президентского срока я окончательно понял, что
был прав, когда сдерживал свою обиду, не давал волю эмоциям. Обида и эмоции
прошли, а цель была достигнута. Мы хотели создать прецедент открытой,
раскованной, спокойной жизни экс-главы государства - и мы его создали.
Впервые в российской истории. Создали, несмотря ни на что.
... Однако Михаил Сергеевич ни разу (до инаугурации Путина) не
откликнулся на мое приглашение. А ведь прошло почти восемь лет, как мы не
видели друг друга. Восемь лет!
Последний контакт нашей семьи с Горбачевым произошел при известных
печальных обстоятельствах. Умерла Раиса Максимовна...
Я не знал, стоит ли мне ехать на похороны. Очень хотелось выразить свое
сочувствие, но в то же время понимал - мое присутствие может вызвать лишние
эмоции, добавить горечи. На похороны поехала Наина. С Горбачевым она пробыла
почти час, и встреча эта после долгого перерыва была искренней, человечной.
Сегодня изменилось общественное мнение в отношении Михаила Сергеевича.
Горбачеву простили многое. Тем более после безвременной кончины Раисы
Максимовны, когда простые люди впервые за много лет испытали к бывшему главе
государства обычные, теплые чувства - сочувствие, понимание.
Наверное, естественно, что когда обдумывал свое решение об отставке,
пытался понять: что будет со мной после ухода?
Как будут относиться ко мне?
Иллюзий не было - любить, обожать не будут. Были даже такие сомнения: а
когда появлюсь после отставки на публике, в театре - не освищут ли?
Ясно, что через какое-то время многое из того, что я делал, будет
понято людьми. Но сразу после отставки, когда по старой русской традиции
обычно на ушедшего сваливают все беды, все грехи - как я буду чувствовать
себя, как жить?
Чем закончились те мои декабрьские сомнения, размышления, порой
мучительные, - вы уже знаете.
В первые недели и месяцы, пока Владимир Путин находился у власти, было,
с моей точки зрения, одно довольно спорное решение. О нем я хочу вспомнить
именно в связи с размышлениями об уходящем президенте. Я говорю о гарантиях,
которые он предоставил мне.
Я никогда никого не просил об этом. Всегда наотрез отказывался
обсуждать эту тему. Ко мне не раз приходили переговорщики из Думы, в том
числе представители компартии, просили "посоветоваться" по поводу закона о
гарантиях, предоставляемых ушедшему президенту, но я всегда
говорил: "Хотите принимать? Принимайте. Я здесь ни при чем".
Закон так и не был принят.
... Мне потом Волошин объяснил, что на срочном выпуске указа настояли
юристы из администрации; они считали, что ждать принятия закона в Госдуме
нельзя, ибо в правовом поле образуется дыра, а такое понятие, как
юридический статус ушедшего со своего поста президента, временных дыр не
терпит. Как это прописано в Конституции, в случае отсутствия закона
президент обязан заполнить правовой вакуум своим указом. 31 декабря
президент ушел в отставку, закон отсутствовал... Но тем не менее даже ради
этих высоких юридических материй не стоило торопиться. Хотя по-человечески я
Путина понять могу.
Кстати говоря, и у нас в стране, и в мире о содержании указа ходит
много нелепых слухов, толкований: будто бы все члены моей семьи освобождены
от любой юридической ответственности п...