Борис Ельцин. Президентский марафон
сторінка №3
...не из местных потребностей и уклада жизни, аразом всю, на одну шестую часть суши. После развала Союза в роли эмигрантов
оказалась огромная часть русскоязычного населения в республиках, где они
десятки лет обслуживали имперскую промышленность, науку, культуру. В тех
городах и областях, куда продовольствие завозили из других регионов и где
производили только сталь, танки, ракеты, приборы и так далее, из-за
рухнувшего внутреннего рынка произошла почти экономическая катастрофа. К
обычным безработным добавились безработные офицеры - наша армия быстро
покидала Европу.
В 1991 году, в дни августовских событий, когда рухнула советская
власть, мне лично казалось, что уж с идеологией-то в стране все будет в
порядке. Все тогда дружно ненавидели коммунизм и коммунистов, все клеймили
лживый режим...
Наш российский народ очень верит в силу слова. И я такой же.
Потребность в пропаганде, потребность верить красивым словам в нас
неистребима.
Слишком долго нас трясло и в годы горбачевской перестройки, и после ее
краха, слишком много политики было на экранах телевизоров. Образ мирной,
благоустроенной, позитивной России никак не мог родиться. Ему мешали путчи,
бытовая неустроенность, экономическая "шоковая терапия", ломка всего старого
уклада. Да и я считал, что ничего искусственного здесь создавать не надо. Не
нужна пропаганда новой жизни. Новая жизнь сама собой убедит людей в том, что
она уже есть.
... И чувство обиды, потери всего привычного породило новую генерацию
политиков.
С одной стороны, истерично-озлобленных депутатов, для которых важно
было оседлать эту идею национальной ущемленности.
С другой - харизматических генералов, которые были готовы в любой
момент встать во главе каких-нибудь очередных "событий".
Вот вам генерал Дудаев. Вроде бы настоящий армейский генерал, можно
сказать, видный советский военачальник. Командовал подразделением
стратегической авиации, держал в руках штабные карты Европы. Казалось бы,
человек образованный.
Неужто уже тогда, в 91-м, он возвращался домой в Чечню, имея в голове
план: выйти из состава России, объявить шариатскую республику? Неужели не
давали покоя лавры Хомейни или Каддафи? Я этого себе представить не могу. Но
оказалось именно так - на "историческую родину" вернулся одержимый безумными
идеями человек. За грозными, эпохальными событиями 91-го мы проглядели эту
национальную катастрофу Чечни. Не верили, не могли представить, что такое
возможно.
Масштабы насилия, охватившие республику в первые же годы правления
Дудаева, были просто невероятны. Сначала десятки, потом сотни тысяч людей, и
русских, и чеченцев, покинули в те годы Чечню под проклятия и угрозы.
Но главная опасность была даже не в этой невиданной эскалации дикости.
На территории России образовалась криминальная черная дыра. Всплеск
криминала - особая тема. Я к ней еще обязательно вернусь. Здесь чеченцы
выглядят не хуже и не лучше других народов - у каждого народа есть свои
бандиты. Но только в Чечне этот бандитизм стал практически легальным видом
дохода, стал гражданской доблестью. Одно дело, когда государство худо-бедно,
но пытается бороться с оргпреступностью на своей территории, в своих
городах, где органы правопорядка имеют хоть какой-то ресурс власти. Другое
дело - если местная власть сама помогает бандитам и они могут в любой момент
исчезнуть со своими деньгами, с заложниками, с оружием в эту самую черную
дыру.
Тогда, осенью 94-го, перед началом первой чеченской войны, общество,
напуганное путчами, не хотело никаких конфликтов.
Но Дудаев угрожал России, шантажировал ее террористическими актами,
взрывами на военных объектах, на атомных электростанциях. Человек, который
озвучивает такое, в принципе, не может и не должен быть субъектом
переговоров.
Чеченцы очень гордятся тем, как долго и как часто они воевали с большой
Россией: в XIX веке - с царем, в гражданскую - с белыми генералами, после
войны - с чекистами.
На этом национальном мифе, на том, что чеченцы еще в древней истории
чувствовали враждебность со стороны других горских племен, и сыграл Дудаев.
Ничто в его лощеном провинциальном облике - шляпа, галстук, усики - не
напоминало сегодняшних главарей вооруженных банд, которые пришли ему на
смену и терроризировали Россию уже не на словах, а на деле. Но именно Дудаев
- духовный отец этих людей.
И помог ему в этом еще один миф - об исламской революции. Опасный миф.
И самое печальное, что в том числе и грубая политика Советского Союза
привела к возникновению мирового исламского экстремизма. Сколько лет мы в
СССР "боролись с сионизмом", осуждали Израиль, помогали палестинцам и другим
арабским движениям, не брезгуя терроризмом. Сколько лет потом воевали в
Афганистане. В результате привозной социализм, террористические методы,
насаждавшиеся нашими же
спецслужбами, сомкнулись с самыми радикальными и страшными исламскими
сектами и... с ненавистью к России и к русским, которая возникла во время
афганской войны.
Впрочем, ненависть террористов, радикалов-исламистов в разное время
направлялась на разные страны - на США, Англию, Францию, Индию, Израиль,
Россию. Важно другое: все эти страны в конце XX века, обладая ядерным
оружием, высокоразвитыми технологиями, самолетами, ракетами, компьютерами,
внезапно разбудили другую, варварскую, цивилизацию, разбудили средневековую
дикость - и справляются с этой проблемой с неимоверным трудом. И уже эта
дикость ставит под сомнение наши ценности, наш мир, само наше существование.
Цивилизация как бы стоит в растерянности перед полевыми командирами, перед
партизанской войной, перед захватом заложников, перед терактами: как с этим
справляться? Мы еще не умеем бороться с этой бедой, которая как будто
вылезла из глубокого исторического подполья. Из прошлых веков. Мы только
учимся с ней бороться.
Причем все делают это по-своему. Израильтяне отвечают ударом на удар.
Американцы, англичане создают огромную агентурную сеть, выслеживают,
охотятся за главарями, одновременно стараясь во внешней политике, и в
особенности в международной экономике, связать исламские страны цепью общих
приоритетов. Французы в разгар борьбы с алжирскими повстанцами прибегли к
массовым репрессиям, к депортации многих тысяч людей из страны и
одновременно старались и стараются поддерживать дружеские связи со своими
бывшими колониями.
Мы столкнулись с той же самой проблемой, и, как я уже говорил,
совершенно неожиданно для себя. Теперь надо вспомнить, как все это
начиналось. Честно вспомнить, невзирая на ошибки тех дней, невзирая на
душевную боль, которая сопровождает эти воспоминания.
Летом 1994 года чеченской проблемой стали заниматься вплотную. Тогда во
властных структурах имела хождение такая теория. Власть Дудаева на
территории Чечни крайне непрочна. Новый режим в республике опирается на
влияние тейпов (родов), и, хотя он поддерживается старейшинами, между
теинами идет страшная вражда, война за влияние и власть. Постоянно на
территории Чечни возникают вооруженные конфликты - то в Грозном, то в
Надтеречном районе. Производство остановлено, ничего не работает, не
функционирует, народ измучен и уже по горло сыт дудаевскими обещаниями. Все
хотят какой-то стабильности. Пришло время России вмешаться - с помощью новых
антидудаевских сил внутри республики. События в Грузии показывают, что,
когда лидер зарывается, начинает бесчинствовать, авторитетная национальная
интеллигенция готова поддержать альтернативные, как правило, ориентированные
на Россию, политические группы. Давайте создадим здесь, в Москве, где живет
много очень авторитетных чеченцев, некий новый орган, который возглавит это
движение. Есть немало подходящих кандидатур - Автурханов, Гаджиев, Завгаев.
Стадии плана были таковы. Постепенно осуществить плавный вброс в Чечню
антидудаевских настроений и сил. Помочь деньгами, если надо - специалистами.
Добиться, чтобы народ сам прогнал Дудаева. А если начнется вооруженный
конфликт - не допускать кровопролития. Миротворческие усилия всегда
пользуются поддержкой народа: это мы уже знали на опыте Таджикистана,
Приднестровья.
И я согласился на этот план.
Был и еще один аргумент: если объявить войну преступности в каком-то
одном месте и победить, это сможет переломить криминальную ситуацию в
России. Начинать надо с Чечни. Нужно отнять у бандитов ощущение
безнаказанности, нанести не точечный, а по-настоящему мощный удар по
преступному миру, который оккупировал целую республику.
Существовала такая теория: мол, Ельцин пошел на обострение с Чечней
ради укрепления своего авторитета, ради ужесточения режима президентской
власти. Чушь! Бред! Я знал, что общество боится и не хочет войны. Главная
особенность первой чеченской операции состоит как раз в том, что я пытался
остановить разрастание военного конфликта, не сообразуясь с конкретной
тактической выгодой. Но война не прекращалась, вспыхивала вновь.
Выкручивалась из наших рук, вновь возникала, на новом витке, в новой форме.
Так было в Буденновске, в Красноармейске, в Грозном летом 1996 года.
Решение о начале военной операции принимал Совет безопасности. В прессе
много писали: кто отдавал приказ? как? почему? - все покрыто мраком
неизвестности. Ельцин, мол, ушел от ответственности. Снова вранье! Никогда в
ходе чеченской кампании я не уходил от ответственности. Даже когда приказ
отдавали другие, брал ее на себя. И несу ответственность за штурм Грозного,
за бомбардировки и за их прекращение. А на Совете безопасности, где
принимали решение о начале операции, действительно протокол не вели. У меня
на столе лежали справки (таких справок, подготовленных разными ведомствами,
было тогда десятки) с мотивировками, почему нужно начинать операцию. Были и
другие аналитические материалы, говорившие о том, что вмешиваться в дела
Чечни нельзя. Я изложил аргументы и сказал: какие мнения "за" и "против"?
Что нас ждет? И общая позиция была одна: мы не можем безучастно наблюдать,
как отваливается кусок России, это станет началом распада страны.
Одним из тех, кто твердо верил в "молниеносный" характер военной
операции, был Павел Сергеевич Грачев, министр обороны России с 1992 по 1996
год.
В этой связи не могу не сказать о нем несколько слов.
Павел Грачев - настоящий армейский генерал. Я говорил когда-то, что это
"лучший министр обороны". Что я имел в виду? Дело в том, что в отличие от
многих своих коллег Грачев всегда чурался политики. Это действительно была
ценная его черта, которая гарантировала государству определенное
спокойствие.
Грачев всегда стремился быть "человеком на своем месте". И
действительно, это разная работа - руководить военным ведомством и
руководить боевыми действиями: штурм Грозного в ночь на 1 января это
подтвердил и навсегда врезался в нашу память. Сотни убитых, ожесточенное
сопротивление боевиков.
Потом появились боевые генералы, которые нормально воевали под его
началом, нормально вели кампанию. Но как же дорого стоила эта мешанина
первых двух месяцев!
Чудовищная неподготовленность армии. Полный разлад в действиях силовых
министерств. Жесточайшая обструкция, непонимание наших действий со стороны
журналистов, резкая реакция общественного мнения. По своим последствиям этот
"локальный" чеченский кризис, когда страна буквально взорвалась от жестоких
нелепостей "молниеносной войны", можно сравнить и с 91-м и с 93-м годами.
Россия в тот момент простилась с еще одной, чрезвычайно опасной, но
столь близкой и дорогой нам иллюзией - о мощи нашей армии. Ее выучке.
Подготовленности к любым конфликтам. Ее непобедимости.
Что говорили тогда? Какая-то там Чечня... Ну сколько их там - пять,
десять, двадцать тысяч... И наша армия - огромная, могучая, самая сильная.
Скоро выяснилось, что армия и ее командиры готовились совсем не к той
войне. Известная ошибка генералов. Война оказалась тяжелой, страшной,
кровавой.
Я помню, скольких усилий стоила мне встреча с Сергеем Адамовичем
Ковалевым, который в первые дни военной операции принял сторону сепаратистов
и потом приехал в Москву, чтобы рассказать на пресс-конференции о
разрушениях и жертвах в Грозном.
Какие внутренние противоречия меня раздирали! Вот сидит передо мной
достойный человек, демократ, правозащитник, уполномоченный президента по
правам человека. Как объяснить ему, какими словами, что на карту поставлена
сама государственность, сама жизнь России? Ведь все равно он моих аргументов
не услышит.
Я выслушал его молча, взял доклад и поблагодарил за работу. Если бы в
те дни - а дни были очень острые, когда каждый антивоенный репортаж по
телевизору воспринимался моими помощниками как предательство, - мы пошли на
чрезвычайные меры, на ограничения свободы слова, раскол был бы неминуем. И
общество покатилось бы совсем по другому пути.
Усилием воли я заставил себя не обращать внимания на излишнюю,
несправедливую критику. И постепенно в обществе возобладала здравая линия,
линия середины.
Все поняли, что там воюет наша армия, наши люди. И военные занялись
своим делом, а гражданские - своим. И раскола не случилось. Хотя кое-кто,
возможно, на это рассчитывал.
Именно тогда, в 95-м, Россию поразила новая болезнь - тотальная
"отрицаловка", полное неверие в себя, в свои силы. Мы, россияне, разлюбили
сами себя. А это для нации - исторический тупик.
Почему так произошло? В основе этих комплексов - детская наивность,
воспитанная в людях советской властью. Детская вера во всесилие государства.
И когда государство допустило ошибку, когда президент, как обычный человек,
оказался в плену неких стереотипов (в частности, стереотипа о мощи
российской армии), истерика захлестнула общество с головой. Разрушительная,
тотальная истерика. Ее результаты мы пожинаем до сих пор.
... Летом и осенью 1996 года судьба вновь свела меня еще с одним
российским политиком в погонах (погоны он, правда, к тому времени снял, но
образа его действий это не изменило, в душе он остался генералом).
Я говорю об Александре Лебеде.
Я до сих пор помню его мощный голос в августе 91-го, когда он говорил
мне в кабинете Белого дома: один залп из БТРов - и вся начинка здания
заполыхает, все ваши герои попрыгают из окон. Тогда этот офицер Советской
Армии вызвал во мне интерес и симпатию.
Но с течением времени я стал понимать, что за рыкающим голосом и
медвежьей повадкой, за какой-то утрированной мужественностью стоит глубокая
неуверенность в себе армейского человека, вырванного из привычной среды.
Лебедь очень дружил в свое время с Павлом Грачевым (потом их дорожки круто
разошлись). Так вот, Грачев - типичный генерал, который не хочет выходить за
рамки устава, рамки армейского этикета, привычной армейской жизни. Ему и там
хорошо. Лебедь, его бывший подчиненный, тип совершенно противоположный. Это
тип российского офицера, который оказался за бортом той грандиозной системы,
в которой он всю жизнь был важной деталью, и вдруг к сорока годам понял, что
жизнь началась заново.
Я к этой человеческой драме отношусь очень серьезно и чувствую вину
перед уволившимися из армии офицерами, которым новая российская власть не
дала того, что обещала, - квартир, интересной работы, устроенности. Но это
разговор другой.
Так вот, генерал Лебедь в каком-то смысле концентрированное выражение
этой судьбы, этой человеческой драмы, кризиса личности, отчаянного поиска
себя в новых условиях. Человек ринулся в политику, как в атаку. Ему задавали
вопросы о международном положении - он рычал в ответ, что негоже бегать за
кредитами, как козел за морковкой. Сыпал шутками, поговорками.
Демонстрировал, какой он крутой и несгибаемый мужик. Сбивал с ног, злил
журналистов своим самоуверенным тоном. Но по крайней мере в нашей политике
это был живой, искренний голос человека, а не игра. Так мне тогда казалось.
Я чувствовал, как мечется этот неординарный человек, как ему хочется
былой определенности, четкости, ясности - и как ему плохо от того, что он ее
не находит в своей новой жизни. Не только чувствовал, но и сочувствовал.
Журналисты уловили эту мою симпатию, поспешили назначить Лебедя моим
преемником.
... Никаким преемником он, конечно, не мог быть.
18 июня 1996 года в Кремле рано утром в присутствии журналистов я
подписал указ о новом назначении. Лебедь стал секретарем Совета
безопасности. Я предоставил генералу очень широкий круг полномочий: реформы
в армии, безопасность страны, борьба с преступностью и коррупцией.
Но главным вопросом, конечно, оставалась Чечня. Перед выборами я
пообещал закончить войну. Вся территория республики, включая ее горную
часть, была под контролем наших войск. И тем не менее пожар конфликта
по-прежнему горел, гибли люди.
Беда была в том, что никто не знал, как закончить войну. Нормальные
переговоры пока ни к чему не приводили. Прошлые переговоры, 95-го года,
завершились покушением на генерала Романова. Вести нынешние - с кем? о чем?
на какой правовой базе?
Никто этого не знал. А Лебедь знал. В обстановке полной секретности он
вылетел в Чечню, где ночью встретился с Масхадовым и Удуговым. Эффектно.
По-генеральски.
14 августа, то есть уже на следующий день после этих переговоров,
Лебедь подписал у меня указ об урегулировании кризиса в Чечне.
Стратегическое руководство по всему комплексу чеченских проблем было
возложено на Совет безопасности. И уже через две недели было подписано в
Хасавюрте заявление Лебедя и Масхадова о принципах окончания войны.
Вот некоторые из них.
Вопрос о статусе Чечни откладывается до 2001 года. Полный вывод войск.
Создание совместных комиссий. Сотрудничество. И так далее.
По сути, Россия признала легитимность самопровозглашенной Чеченской
республики. Россия отказалась от своих прежних задач - установить контроль
над территорией Чечни, восстановить российское законодательство, разоружить
незаконную армию. Военные называли это решение предательством. Газеты -
капитуляцией. Дума - авантюризмом. И тем не менее главное ощущение от тех
дней: российское общество встретило это решение с огромным облегчением. Все
устали от войны, от кровавой мясорубки. Все хотели мира.
... Мы еще не знали, что мира не будет. Не знали, чем обернется это
быстрое и эффектное решение чеченской проблемы.
На пресс-конференции Лебедь заявил: "Нищая страна с полуразваленной
экономикой и такими вооруженными силами не может позволить себе роскошь
вести войну".
Я внимательно вслушивался в тон его речей.
На какое-то время у меня появилось ощущение, что пришел во власть очень
сильный, мощный мужик и его энергия действительно ускорит решение наших
болезненных проблем. Появилось даже сомнение, что, может быть, я его
недооценивал - это и есть тот молодой политик, которого я искал и не
находил.
"В чиновники не гожусь: у меня спина не гибкая... И правила, которые
толкают страну в пропасть, это не для меня: я по ним не играл и играть не
буду... За мной стоят 11 миллионов человек, и сыновья этих людей сегодня
гибнут в этой безумной войне".
Еще Лебедь сказал такую странную фразу: "Меня послали в Чечню, чтобы я
сломал себе шею".
То, что Лебедь не удовлетворится аппаратной ролью, я знал заранее. То,
что проблему чеченского мира он будет решать в своем стиле, с эффектными
речами, шумно, всячески подчеркивая свою особую позицию, - тоже догадывался.
Весь вопрос был в том, как генерал поведет себя дальше.
... Замены в силовых министерствах я сделал еще до выборов.
Непопулярные министры, отвечавшие за исход чеченской кампании, были уволены.
Грачев в том числе.
Подмяв под себя Министерство обороны (по его требованию я уволил
семь(!) заместителей Грачева и назначил министром генерала Игоря Родионова),
Александр Иванович на этом не остановился. Начал атаку на Министерство
внутренних дел, на министра Куликова (именно на нем, как на командующем
внутренними войсками, весь последний год лежала основная тяжесть руководства
боевыми действиями на территории Чечни). И здесь Лебедь искал заговор, путч
(хоть крошечный), и здесь разоблачал врагов и диверсантов. Бодание Лебедя и
Куликова перешло в открытую стадию. Лебедь говорил прямо: "Двое пернатых в
одной берлоге не уживутся".
Десантники Лебедя арестовали двух сотрудников МВД, мужчину и женщину, и
те сразу признались, что вели наблюдение за генералом.
Противостояние двух силовых структур всегда смертельно опасно для
государства. Когда генералы воюют, могут пострадать мирные граждане, могут
пострадать законность и порядок. Им, генералам, уже не до Конституции.
Терпеть такое положение дальше было невозможно.
Наконец начались и шумные внешнеполитические заявления. Лебедь угрожал
"экономическими санкциями" странам Европы в случае расширения НАТО на восток
(что он при этом имел в виду, правда, никто так и не понял), заявлял, что
советские ракеты, хоть и ржавые, находятся еще в полной боевой готовности,
требовал вернуть России город Севастополь. Ни по одному из этих заявлений
он, конечно, ни с кем не советовался.
Действия генерала вызывали столько ожесточенной критики, что не
реагировать я уже не мог.
Не было друзей у Лебедя и среди гражданских. Его перепалка с Чубайсом
также вышла далеко за рамки приличий. Лебедь открыто намекал на
необходимость отставки главы администрации, Чубайс язвил по поводу
умственных способностей и знаний генерала. Пресса со все возрастающим
интересом следила, как развивается скандал вокруг нового секретаря Совета
безопасности.
Все, что происходило в те месяцы в Кремле, было тесно связано с одним
очень определенным обстоятельством - моей болезнью.
Лебедь не случайно так шумно громыхал в коридорах власти. Всем своим
видом он показывал: президент плох, и я, генерал-политик, готов занять его
место. Кроме меня, здесь достойных людей нет. Только я сумею в этот трудный
момент говорить с народом.
Больше всего меня пугала абсолютная неспособность Александра Ивановича
договариваться, искать союзников, принимать согласованные решения. Казалось,
что это должно пройти, Лебедь обучаем, скоро сумеет направить свою энергию
на поиск эффективного решения наших проблем в Чечне. Но после
Хасавюртовского мира стало ясно: кропотливо заниматься всеми вопросами Чечни
Лебедь не будет.
Я возложил ведение рабочей части переговоров с чеченцами на
Черномырдина.
3 октября подписал указ, лишавший Лебедя достаточно серьезных рычагов
влияния на военных. Руководство комиссией по высшим воинским званиям и
должностям при президенте России было поручено Юрию Батурину, секретарю
Совета обороны. Для тех, кто понимает менталитет российских генералов, смысл
этого чисто аппаратного указа был очевиден. Лебедь уже больше не держал в
своем кармане все самые большие звездочки на самых больших погонах
государства. Он больше не мог манипулировать генералами так, как хотел.
И Лебедь быстро понял, что я имел в виду. Почти в тот же день он
попросился приехать ко мне в Барвиху. До моей операции оставалось тогда чуть
больше месяца.
"Борис Николаевич, ваше решение ошибочно. Совет обороны - не тот орган,
который может руководить высшими должностными назначениями в армии. Во главе
его сейчас гражданское лицо. Армия этого не поймет".
Я объяснил Лебедю, что мое решение не обсуждается. "Вам нужно браться
за дело. Более настойчиво работать с премьером и другими. Нельзя со всеми
рассориться в нашем аппарате", - сказал я.
Лебедь насупился, сказал, что в таком случае уйдет в отставку.
Он повернулся и вышел своей тяжелой генеральской походкой, я же поймал
себя на мысли: а ведь этот решительный человек совсем не так решителен и
крут, каким хочет казаться. Для меня, столько лет проработавшего в большой
политике, на разных руководящих должностях, это было очевидно по некоторым
интонациям и деталям его поведения. Впрочем, может быть, я ошибаюсь?
Посмотрим...
Я стал ждать. Рапорта об отставке не последовало. 7 октября Лебедь
поехал в Брюссель, на заседание штаб-квартиры НАТО. Давал шумные,
скандальные пресс-конференции, делал ошарашивающие заявления.
А я тем временем поручил Администрации Президента подготовить его
отставку.
Вопрос этот был вовсе не так прост, как может показаться теперь, по
прошествии времени. Авторитет Лебедя в вооруженных силах и в других силовых
структурах был огромен. Рейтинг доверия среди населения приближался к
тридцати процентам. Самый высокий рейтинг среди политиков. Но главное,
Лебедь, как я уже говорил, имел почти карманное Министерство обороны во
главе с его ставленником Игорем Родионовым, впоследствии ярым сторонником
коммунистической оппозиции.
В моей администрации, между прочим, абсолютно серьезно обсуждали
наихудший сценарий: высадка в Москве десантников, захват зданий силовых
министерств и прочее. Десантники - самый мобильный и хорошо обученный род
сухопутных войск - Лебедя вообще боготворили. Говорили, что он до сих пор
может выполнить все десантные нормативы - пробежать, подтянуться, спрыгнуть
с парашютом, выстрелить по мишени короткими очередями и попасть.
Я этим разговорам значения не придавал. Мне было ясно, что ни при каких
обстоятельствах Лебедь ни на что подобное не решится. В глазах у него я
прочитал совершенно неожиданное выражение - троечника, который забыл
выученный урок и не знает, что делать.
... И все-таки сомнения по поводу его отставки у меня были. Тот ли
сейчас момент, когда можно так обострять внутриполитическую ситуацию?
Впереди - моя операция.
Но с другой стороны, а если что-то со мной случится? Не хотелось, чтобы
Лебедь в момент операции находился в Кремле. Неуправляемый, с огромными
амбициями, раздираемый внутренними противоречиями и... слабый политик. Вот
это последнее - самое страшное. Сильный будет грести под себя, но хотя бы
удержит ситуацию. А Лебедь? Для того чтобы по-мальчишески что-то доказать
самому себе, он не остановится ни перед чем. Этот человек не должен получить
даже мизерный шанс управлять страной.
Сам Лебедь тоже чувствовал приближение отставки.
Находясь в нервозном состоянии, он однажды приехал в Горки без всякого
предупреждения.
Его не пускали - встречи ему я не назначал. Он долго стоял у ворот,
рычал на охрану. Стал звонить по городскому телефону: всем кричал в трубку,
что ему не дают встретиться с президентом! И не дает не кто иной, как Чубайс
- главный враг общества.
Кстати, с его легкой руки Чубайса в прессе стали называть "регентом":
мол, президент тяжело болен, всем руководит "регент" Чубайс. Регент -
понятие из монархической практики, к нашим реалиям отношения не имеющее. Но
оно пошло гулять и в Думе, и в Совете Федерации, приобретая опасный оттенок
политического ярлыка.
Лебедь стоял у ворот, охрана волновалась. Признаться, забавное было
ощущение, впервые возникшее у меня за многие годы: как будто кто-то ломится
к тебе в дверь. Хоть милицию вызывай.
Но милицию вызывать не пришлось. Лебедь уехал, видимо, уже обдумал
какой-то новый план действий.
Ситуация накалилась до предела. Премьер-министр был вынужден срочно
созвать совещание с силовыми министрами.
Лебедь намеренно не был приглашен Черномырдиным. Министры больше не
могли терпеть выходки секретаря Совбеза и собирались выступить с единой
позицией - Лебедя держать внутри власти невозможно. Но Лебедь узнал об этом
совещании и все-таки вломился на заседание. Началась перепалка. Лебедь
скандалил. Министры молчали... Жесткий отпор дал только Куликов.
Это уже настолько перешло все возможные рамки приличий и здравого
смысла, что в тот же день я был вынужден подписать указ о его отставке.
Наверное, Лебедя увольнять надо было раньше. Но... как ни странно,
Александр Иванович чем-то напомнил мне меня самого. Только в карикатурном
виде. Как будто глядишься в мутное зеркало.
Лег в больницу с тяжелым сердцем (и в прямом, и в переносном смысле). И
к Лебедю отношение у меня осталось странное, двойственное. С одной стороны,
я ему благодарен за то, что он взял на себя публичную ответственность и
установил быстрый мир в Чечне. И хотя этот мир оказался недолговечен, плохо
скроен, но и продолжать войну не было у меня ни морального права, ни
политического ресурса.
Увы, генерал Лебедь оказался очень шумным, но очень слабым политиком.
Может быть, на наше счастье.
Впрочем, сегодня он уже не генерал, а губернатор. Хочу верить, эта
школа жизни его чему-то научит. Ведь человек он все-таки яркий,
неординарный...
Я боюсь, что, выстраивая в этой главе такую "генеральскую формулу",
обижу многих честных военных.
Многие генералы знают, как высоко я ценил и ценю их заслуги перед
Отечеством. И как доверял им. Но и не писать о другой, менее приятной для
меня истории отношений я не могу. Слишком часто, как мне кажется, на этом
отрезке истории, в 1993-1996 годах, страна зависела от решений генералов, от
их публичного и закулисного поведения. Россия лоб в лоб столкнулась с
генеральской логикой и генеральским апломбом. Наверное, есть в этом и моя
вина.
... С особенным сожалением я вспоминаю еще одного генерала, который
сыграл особую роль в моей личной истории. Долгие годы он был мне близок и
по-человечески, и по-товарищески, и я долгие годы считал его своим
единомышленником. Я говорю о генерале Коржакове, начальнике охраны
президента.
В книге Александра Васильевича, говорят, много неправды, грязи. Но я ее
читать не стал, не смог пересилить брезгливость. Знаю одно: он, который
десять лет окружал меня заботой, клялся в преданности, закрывал в прямом
смысле своим телом, делил со мной все трудности, неустанно искал, разоблачал
и выводил на чистую воду моих врагов (вот в этом усердии, кстати, и кроется
корень нашего расхождения), в самый тяжелый момент моей жизни решил
подставить мне подножку...
Почему это случилось?
За несколько лет перескочив из майоров "девятки" (службы охраны) в
генеральский чин, приобретя несвойственные для этой должности функции,
создав мощную силовую структуру, пристроив в ФСБ своего друга Барсукова,
который до этого прямого отношения к контрразведчикам не имел, Коржаков
решил забрать себе столько власти, сколько переварить уже не мог. И это его
внутренне сломало. Для того чтобы стать настоящим политиком, нужны совсем
другие качества, а не умение выслеживать врагов и делить всех на "своих" и
"чужих". В том, что Коржаков стал влиять на назначение людей и в
правительство, и в администрацию, и в силовые министерства, конечно, виноват
целиком я. Коржаков был для меня человеком из моего прошлого, из прошлого,
где были громкие победы и поражения, громкая слава, где меня возносило вверх
и бросало вниз со скоростью невероятной. И с этим прошлым мне было очень
тяжело расставаться.
... Но все-таки расставаться было надо.
Когда рухнул всесильный КГБ, в нашем политическом пространстве
проступила невиданная доселе политическая свобода. Люди в погонах
пользовались ею каждый по-своему. То, что в начале 90-х годов существовала
реальная угроза военного путча, гражданской войны, для меня, как я уже
говорил, очевидно. Что же помешало такому развитию событий?
Помешала, как ни странно, внутренняя устойчивость общества. Молодая
демократия быстро выработала внутренний иммунитет к генеральским "вирусам":
фрондерству, популизму, желанию командовать всеми и сразу. Свобода слова и
политические институты новой России создали, говоря серьезно, реальный
противовес этой угрозе.
С каждым годом, как мне кажется, все менее опасным становится влияние
генералов на политику.
Поэтому когда у нас говорят: в России нет демократии, не создано
институтов гражданского общества, правовых механизмов, - я к такому
радикализму отношусь с большим сомнением, хотя, наверное, это все
произносится из лучших побуждений.
Оглянитесь на нашу недавнюю историю - и вы сами все поймете.
Когда-то, в 93-м, а может быть, еще раньше, в 91-м, я задумался: что-то
не так в некоторых наших генералах. Чего-то важного им недостает: может,
благородства, интеллигентности, какого-то
внутреннего стержня. А ведь армия - индикатор общества. Особенно в
России. Здесь армия - просто лакмусовая бумажка. Я ждал появления нового, не
похожего на других генерала. А вернее сказать, похожего на тех генералов, о
которых я в юности читал в книжках. Я ждал...
Прошло время, и такой генерал появился.
И с его приходом всему обществу вдруг стал очевиден настоящий,
мужественный и высокопрофессиональный облик наших военных.
Звали этого "генерала"... полковник Владимир Путин. Но это уже другая
история.
ЧУБАЙС, ИЛИ КОМАНДА-97
7 января 1997 года я лег в больницу с воспалением легких, а 17-го Дума
уже поставила на повестку дня вопрос об отставке президента по состоянию
здоровья.
Такое известие вызвало в обществе новую волну тревожных ожиданий.
В каком случае считать президента недееспособным, прописано в
Конституции нечетко. Пользуясь этим, коммунисты в Думе пытались провести
закон о медицинской комиссии, которая ставила бы президенту жесткие рамки:
вот столько дней он может быть на бюллетене, а столько не может. Эти болезни
ему позволительны, а эти нет. Чуть ли не определенные медицинские процедуры
я должен проходить в определенные сроки! Чуть ли не анализы сдавать под
руководством коммунистической Думы.
Никакие здравые аргументы на левых депутатов не действовали. Депутаты
из правых фракций приводили массу примеров: в такой-то стране президент лег
на операцию, в такой-то долгие годы ездил в коляске, в такой-то был
неизлечимо болен раком. Но нигде парламент не обсуждал этот вопрос столь
цинично!
Если президент чувствует, что "не тянет", он сам поставит вопрос о
досрочных выборах. Обязательный осмотр состояния его здоровья возможен, на
мой взгляд, только до выборов. Иначе появляется огромное поле для интриг,
нечистоплотной игры, политической нестабильности.
Логично? По-моему, да.
Но у Думы - совсем другая логика. Коммунисты начиная с 91-го, даже
раньше, с 90-го года, были одержимы одной идеей: устранить Ельцина.
Вот и сейчас, в начале 97-го, ярко-красная часть Думы шла проторенным
путем. Жаждала крови. Моей крови.
Выражение, как говорится, фигуральное. Но человеку, которому не так
давно пилили грудную клетку, этот черный юмор не совсем по душе.
17 января. Голосование в Думе о состоянии моего здоровья. Депутаты
фракции "Наш дом - Россия" покинули зал заседаний. Фракция "Яблоко"
предложение коммуниста Илюхина не поддержала. Аграрии разделились.
Предложение не принято.
Что я чувствовал в этот момент, в конце января?
Конечно, злился на себя, на лечащих врачей. Это же надо, не уберечься
после такой операции! Ведь все так удачно сложилось... Сердце сразу
заработало. Я так быстро встал, пошел, так быстро восстановился. Насколько
легче стало дышать. Вышел на работу с опережением графика. И вот - на тебе!
То ли поторопился с выходом, то ли вирус подхватил какой-то. То ли в бане
переохладился. Не подумал, что организм-то ослабленный. Нельзя было
рисковать. И - вылетел из активной жизни еще на полтора месяца.
Тяжелая вещь - послеоперационная пневмония. При подготовке к операции я
похудел на 26 килограммов. А тут еще сильный жар, слабость. Тело как будто
не мое, легкое, почти прозрачное. Мысли уплывают.
Как будто заново рождаешься.
Кстати, вот это важно. Я - уже другой "я". Другой Борис Ельцин. Много
переживший, можно сказать, вернувшийся с того света. Я уже не могу, как
раньше, решать проблемы путем перенапряжения всех физических сил. Резких,
лобовых политических столкновений. Теперь это не для меня.
Несколько дней держалась температура под сорок. Медленно-медленно пошла
вниз. Врачи волновались, что могут быть осложнения. Не пойдет ли
воспалительный процесс дальше.
Стал приходить в себя уже ко дню рождения. За окном февраль. Зима пошла
на убыль.
23 февраля я впервые вышел на публику.
Старый кремлевский ритуал - возложение венков к могиле Неизвестного
солдата. Именно сюда моим указом перенесен пост номер один. Раньше он был у
Мавзолея, на Красной площади. Перед склепом с мумией вождя мирового
пролетариата чеканили шаг кремлевские гвардейцы, сменяя друг друга каждый
час. Сегодня они здесь, у символической могилы всех наших солдат, погибших
за Родину.
Я подхожу к группе журналистов. Давно знакомые лица. Они ждут моих
слов. Им очень важно, что же я сейчас скажу, после столь долгого отсутствия.
Про Думу: "Со мной очень трудно так... разговаривать. Я могу и сдачи
дать".
Первые слова давались с трудом. И все-таки в привычной роли я
почувствовал себя гораздо лучше. Никто не должен считать, что Ельцин сдулся,
как воздушный шарик.
... Но какое-то раздражение висит в воздухе. Общество ждет поступков,
ждет чего-то серьезного. Протокольные появления перед телекамерами этого
ощущения не снимают. Люди ждут появления привычного Ельцина.
6 марта 1997 года. Ежегодное послание президента Федеральному Собранию.
Мраморный зал Кремля - прохладный простор, огромное количество людей, сотни
журналистов, в зале - депутаты, сенаторы, вся политическая элита.
Ежегодное послание президента - документ огромной политической
важности, концепция развития страны. Текст этого послания готовился очень
долго. Я придавал ему большое значение. Впервые после выборов я обращался к
Федеральному Собранию, к нации с важнейшим документом, со своей программой
действий.
Кроме того, я впервые появлялся после столь долгого отсутствия,
вызванного операцией, для принципиального публичного выступления.
Как все получится?
Далеко не все в зале хотели видеть выздоровевшего Ельцина. Один мой вид
их уже раздражал. Был и глухой ропот, и какие-то выкрики. Но я не обращал на
это внимания.
Коммунисты всегда в своем репертуаре. Важно не это. Важно, что я снова
во весь голос говорю со страной.
"Порядок во власти - порядок в стране" - так озаглавлено послание.
Главная его мысль - страной должна управлять власть, а не обстоятельства.
Необходимо наводить порядок. Прежде всего - во власти. И я его наведу.
Правительство оказалось не способно работать без президентского окрика.
Большинство обещаний, которые давались людям, и прежде всего по социальным
вопросам, не выполнены. В связи с этим изменятся структура и состав
правительства, в него придут компетентные и энергичные люди.
Пороком законотворчества стало принятие законов, которые служат
узкогрупповым интересам. Большинству депутатов ясно, что это наносит ущерб
России, но все же такие законы проходят.
Сказал я с трибуны и о том, как получил из Федерального Собрания письмо
о необходимости строительства парламентского комплекса стоимостью в 10
триллионов рублей. Этих денег хватило бы, чтобы вернуть долги всем учителям
и врачам страны.
Кстати, Егор Строев и Геннадий Селезнев сразу же после выступления
отмежевались от этого письма, были крайне смущены, сказали, что проект этот
недоработан и попал ко мне случайно.
Полчаса выступления.
С каждым новым словом мне становится легче. Я снова обретаю себя.
Я уже почти уверен, что нашел тот самый сильный политический ход, о
котором думал все эти месяцы. Почти уверен. Осталось чуть-чуть...
Той же зимой я услышал слова патриарха Алексия. Выступая с речью,
обращенной ко всем православным в честь Рождества, он вдруг резко отвлекся
на политику и назвал невыплату зарплат и пенсий неожиданным словом - "грех".
Поначалу это слово меня резануло. С его святейшеством у меня всегда
были самые человеческие, самые теплые отношения.
И слово "грех" для меня прозвучало как колокол. Проблема, беда,
экономические трудности. А тут вдруг прямо и резко - "грех". Сразу вопрос:
чей грех? Мой?
Пока валялся с пневмонией, все время думал про это: скорее, скорее
надо, чтобы пришел во власть второй эшелон политиков. Если сейчас не
выпустить на политическую арену других людей, потом будет поздно.
Грех не в том, что в стране идут реформы. Грех в том, что идут они
слишком медленно!
... 24 февраля, в первый раз после болезни, встретился с Черномырдиным
в Кремле.
Я тогда произнес всего лишь несколько фраз: социальную сферу считаю
кризисной, невыплаты зарплат - это застарелая болезнь правительства. И по
ответу (хотя внешне все необходимые слова были сказаны, все обещания, какие
надо, даны) почувствовал, как Черномырдин устал. От постоянного напряжения,
от неразрешимости накопившихся проблем.
Мы с ним долгие годы шли рядом, психологически очень привыкли друг к
другу.
Черномырдин никогда не высовывался, не стремился играть свою игру. В
этом была его сила. За моей спиной все эти годы стоял исключительно
порядочный, добросовестный и преданный человек.
Черномырдин старался дистанцироваться от закулисных кремлевских игр.
Занимался только экономикой, но если было надо - и в 93-м, и в начале
чеченской войны, и во время событий в Буденновске, - решительно поддерживал
меня. Наверное, когда-то раньше, на каком-то этапе, я не дал ему раскрыться
как самостоятельному политику. Наверное, не дал... Но жалеть об этом сейчас
было уже поздно. Со своей по-русски крупной фигурой, добродушной
ослепительной улыбкой, мужицким юмором и смекалкой Черномырдин успел за эти
годы примелькаться, врасти корнями в политический ландшафт. Это был
незаменимый премьер... эпохи политических кризисов. Но мне казалось, что
после выборов 96-го наступала новая эпоха. Эпоха строительства.
Очень хотелось помочь Черномырдину сделать наконец такое правительство,
которое добьется подъема в экономике. Кончилась чеченская война, отнимавшая
много сил, кончились выборы, одни и другие. Необходим был прорыв, страна
устала от ожидания, от неопределенности, от отсутствия серьезных попыток
изменить ситуацию к лучшему.
Упрекать Черномырдина персонально в том, что экономика буксует, я не
мог. Но и не видеть того, что происходит в стране, тоже не мог.
Все прежние производственные ресурсы - неэффективная промышленность,
коллективное сельское хозяйство - категорически не вписывались в новую
жизнь. Черномырдин опирался в основном на так называемый директорский
корпус, не видя и не понимая того, что только новые менеджеры, с новым
мышлением, могли вытянуть из болота нашу экономику. В результате образовался
замкнутый круг: российские инвесторы не хотели вкладывать деньги в
обветшавшее производство. Это, в свою очередь, резко суживало возможности
развития экономики, в том числе и банковскую деятельность. И реальные
рыночные отношения сосредоточились на очень узком экономическом
пространстве.
Тем не менее благодаря внутренним и внешним займам, торговле сырьем и
металлом, благодаря громадному внутреннему потребительскому рынку и внезапно
появившемуся классу торговцев, мелких, средних, крупных, которые создавали
рабочие места, страна достигла так называемой стабилизации. Но в нашем
случае стабилизация - не стабильность.
Стабилизация - это фиксированный кризис.
Правительство Черномырдина, созданное сразу после июльских выборов
96-го, работало более полугода. Но, к сожалению, профессиональные,
исполнительные люди, подобранные Виктором Степановичем на ключевые посты,
смотрели порой совершенно в разные стороны.
... Это было правительство смелых проектов, благих пожеланий, хороших
намерений. Но трудно было назвать его командой единомышленников, связанных
единой концепцией, общим планом реформ. По советским стандартам - добротное,
мыслящее, вполне интеллигентное правительство. Но в сегодняшнюю экономику,
требующую серьезных преобразований, оно вписаться так и не смогло.
Рос снежный ком долговых обязательств, дефицит бюджета, тотальная
задолженность всех и всем. При этом государство не могло выкупить продукцию
даже у оборонных предприятий, рабочие оставались без зарплаты, местные
бюджеты - без необходимых отчислений для врачей и учителей, для медицины и
помощи старикам.
Честно говоря, не оправдала себя и идея привлечь в правительство
представителей банковских кругов. Владимир Потанин, занявший летом 1996 года
пост первого вице-премьера по экономике, должен был регулировать отношения
между бизнесом и государством, устанавливать давно ожидаемые "длинные
правила игры", то есть правила на долгую перспективу. Это был первый человек
из большого бизнеса, который перешел на государственную работу. Такого
прецедента еще не существовало, а вот сейчас этой практикой уже никого не
удивишь, все уже забыли, как тяжело было первому. Никто не знал, как
совместить на одном рабочем столе, в одной голове и задачи государственного
управления, и интересы огромных частных предприятий, которые тоже были
вписаны в государственную экономику тысячью нитей, тысячью взаимосвязей.
Потанин проявлял большое мужество и упорство. Там, у себя дома, в
банке, он принимал решение, и через сутки оно уже было реализовано. Здесь
же, в тяжелой государственной машине, на согласование уходили месяцы. За
счет своих средств он нанимал высококлассных, дорогостоящих специалистов,
которые готовили необходимые правительству документы: проекты законов,
постановления, инструкции. Он мучительно отвыкал от своего способа решать
проблемы, от своей методики, даже от бытовых привычек. Например, пришлось
перейти на казенную "белодомовскую" еду.
В чем-то ему даже пошли навстречу, например, разрешили ездить на той
машине, к которой он привык, и взять на службу ту охрану, с которой работал
в банке.
У Черномырдина отношения с Потаниным не сложились, он считал, что
первый вице-премьер слишком активно защищает интересы своего ОНЭКСИМбанка.
В конце концов Черномырдин настоял, чтобы Потанин был уволен.
Чем дальше шло время, тем яснее становилось, что первое черномырдинское
правительство, сформированное им летом 96-го, решить экономические и
социальные проблемы, навалившиеся на страну, не сможет. Говоря близким и
понятным мне в тот момент языком, больному нужна решительная хирургическая
операция.
Уже в начале марта мы договорились с Виктором Степановичем, что глава
президентской администрации Чубайс возвращается в кабинет министров. 17
марта был подписан указ о его назначении первым вице-премьером. Чубайс
рвался обратно в экономику, на посту главы администрации он работал хорошо,
но всегда говорил: "Это не мое".
Правда, мне казалось, что одного возвращения Чубайса в правительство -
мало...
И я решил найти для Черномырдина еще одного заместителя. Яркую
политическую фигуру. На эту роль вполне годился Борис Немцов.
Идея была хорошая: подпереть Черномырдина с двух сторон, расшевелить,
показать ему, что резерв - вот он, на подходе. Нарушить наш с ним чересчур
привычный, надоевший обществу политический баланс. Как тогда кто-то сказал,
поменять картинку.
И картинку поменять в итоге удалось. Привычный Чубайс при привычном
Черномырдине - одна картинка. Два молодых, по-хорошему наглых и агрессивных
"вице", мгновенно замыкающих Черномырдина в систему высокого напряжения,
постоянного позитивного давления, - совсем другая.
Нижегородский губернатор Немцов - фигура достаточно популярная. И у
себя на Волге, и вообще в России. Он обещал самим своим появлением
обеспечить правительству совершенно другой ресурс доверия. И совсем другой
политический климат в стране.
Кстати, никто из молодых категорически не хотел идти ни в
правительство, ни в Кремль. Все активно сопротивлялись.
... Снова вернусь на несколько месяцев назад, к лету 96-го.
Чубайс сразу после второго тура выборов, практически на следующий день,
сказал: все, спасибо, у меня много дел в бизнесе, есть очень интересные
предложения, возвращаться снова во власть я не хочу. Как говорится, спасибо
за доверие. А я думал пригласить его работать главой Администрации
Президента.
Тогда возникла другая неожиданная идея - предложить этот пост Игорю
Малашенко, руководителю телекомпании НТВ. Он тоже вежливо, но твердо
отказался. Наверное, сыграли тут свою роль и его семейные обстоятельства:
жена только что родила, Игорь поехал в Лондон, находился при ней неотлучно.
Уговаривать я не хотел, но попросил его связаться со мной по телефону.
Кстати, именно тогда Малашенко сказал запомнившиеся мне слова: "Борис
Николаевич, я буду вам помогать... "
Я вновь вернулся к кандидатуре Чубайса. Он и сам прекрасно понимал:
если мы сохраним борьбу разных групп внутри Кремля, как это было при первом
помощнике Илюшине, главе администрации Филатове, начальнике службы охраны
Коржакове, ничего изменить в стране не удастся. Нужна жесткая вертикаль,
идущая непосредственно от президента, а не от кого-то, кто претендует на
влияние...
Чубайс понимал, но продолжал колебаться.
Наконец я привел последний аргумент: ложусь на операцию и должен быть
абсолютно уверен, что здесь во время моего отсутствия не случится никаких
ЧП. Анатолий Борисович понял: аргумент действительно последний. И
согласился.
... Кстати, еще один человек из нового поколения политиков, который
отказался от моего приглашения пойти на работу в правительство, - это
Григорий Явлинский. Чубайс, возглавляя аналитическую группу предвыборного
штаба, вел с ним активные переговоры. Возможно, согласись в тот момент
Григорий Алексеевич поддержать меня во втором туре, перешагни он свою
осторожность в выборе союзников - и вся история наших реформ пошла бы
по-другому. Но идеаль...