Борис Ельцин. Президентский марафон
страница №2
...одая команда перевела стрелкиот надоевшей всем идеологии - на игру. "Голосуй, или проиграешь". Вся
активная часть общества, в сущности, была втянута в эту игровую ситуацию:
нажмешь на одну кнопку - один результат, нажмешь на другую - прямо
противоположный. Как игра по телевизору. А человек в жизни в каком-то смысле
- игрок.
Еще один игровой момент - кампания с телевизионными роликами "Выбирай
сердцем": с телевизионного экрана простые люди говорили, что думают обо мне.
Сейчас даже трудно представить, какой эффект дала эта кампания. Интерес к
личности президента вырос. Народ удивлялся, задумывался. Настолько был силен
контраст между сложившимся образом президента и этим призывом.
Избиратель как будто бы проснулся. Конечно, можно поставить на
Явлинского, Лебедя, Жириновского, но готовы ли они гарантировать наше
благополучие? Готовы ли они защитить людей от новых социальных передряг?
Наверное, все-таки нет. А вот "новый Ельцин" - ожил, встряхнулся, может
быть, опять поставить на него?
Политологи назвали потом итоги голосования "отложенным выбором", то
есть люди проголосовали против резких перемен, против поворота назад, против
передела и смены элит. Но я все-таки в этом словосочетании делаю акцент на
втором слове. Это был их сознательный выбор - пусть все остается как есть до
2000 года.
В принципе, это была нормальная предвыборная работа. В предвыборном
штабе шли встречи со всеми влиятельными группами общества. Хотите выжить?
Помогайте. Хотите продолжать заниматься банковской деятельностью? Помогайте.
Хотите иметь свободу слова, частные телеканалы? Помогайте. Хотите свободу
творчества, свободу от цензуры и от красной идеологии в культуре? Помогайте.
Хотите заниматься своим шоу-бизнесом? Помогайте.
Увидев, какая мощная молодая команда работает на Ельцина, киты бизнеса
потянулись в наш предвыборный штаб. Они "вложились": кто организационно, кто
интеллектуально, а кто и финансами.
Кто мешал Зюганову предложить тем же самым группам влияния свои
гарантии, свои условия? Никто. Он решил, что средний класс и интеллигенция
ничего не определяют - их слишком мало, - и поставил на обездоленных и
недовольных, на безработных в регионах с кризисной экономикой, на жителей
села. И просчитался! Даже в этих регионах нашлись социальные слои, которые
не захотели расставаться с пусть маленьким, но уже нажитым добром, с образом
жизни, с новыми возможностями - куда-то съездить, что-то увидеть, скопить
денег на квартиру. Я не социолог, но абсолютно уверен, что именно эти
скромные люди (класс "челноков", как их тогда называли) качнули маятник в
мою сторону.
Таня вошла в работу штаба незаметно. Даже я, отец, вроде должен все
замечать, и то не сразу обратил внимание, как все неуловимо и тонко
изменилось. Таня просто рассказывала мне о заседаниях штаба, кто что сказал,
какие были позиции, и я начинал совершенно неожиданно видеть целостную
объемную картинку... При этом видел даже то, чего, возможно, не видел никто
из этих молодых ребят. Свое личное мнение она, как правило, оставляла при
себе. Это наше негласное правило Таня практически никогда не нарушала. Но
если вдруг пыталась: "Папа, но я все-таки думаю... " - я старался разговор
увести в сторону. Главным условием ее работы было одно: она - мой помощник.
И не пытается, пользуясь положением дочери, что-то мне навязать.
Постепенно я начал понимать, что стратегия, предложенная аналитической
группой, - это моя стратегия, это нормальная тяжелая предвыборная работа и
только так и можно победить.
Кстати, после выборов все самое ценное, все лучшее, что было наработано
во время предвыборной кампании, мы постарались включить в каждодневную жизнь
президента. Отсюда пошли радиообращения президента к россиянам, отсюда
постоянный анализ общественного мнения, измерение
политической температуры общества. Именно из этого совершенно нового
подхода к работе Администрации Президента в конце концов родилась наша
победа на парламентских выборах 1999 года и на президентских выборах
2000-го.
Я поставил задачу сделать из Администрации Президента настоящий
интеллектуальный штаб. Самые сильные аналитики в стране должны работать на
президента, на власть, а значит, на будущее страны. Приглашать их на любые
должности. Не хотят идти в чиновники - не страшно, пусть работают в качестве
советников, просто участников постоянных совещаний. В любом качестве они
должны быть востребованы.
Именно тогда, летом 96-го года, я поставил своему штабу, своей
администрации главную задачу. Преемственность власти. Преемственность власти
через выборы. Задача эта - историческая, не имеющая прецедентов ни в
новейшей, ни в прошлой истории России. В 2000 году президентом России должен
стать человек, который продолжит демократические реформы в стране, который
не повернет назад, к тоталитарной системе, который обеспечит движение России
вперед, в цивилизованное сообщество.
Так, без лицемерия и жестко, была поставлена задача команде, которая
пришла на работу в Кремль летом 1996-го. До выборов 2000-го оставалось
четыре года.
Снова возвращаюсь в предвыборный год.
... Коржаков проглядел опасность. Он был уверен, что сумеет "съесть"
Чубайса. На Таню просто не обратил внимания. А когда обратил, попытался
выжить ее из штаба. Пошли разговоры: а почему, мол, она ходит сюда как на
работу? Ей что, зарплату платят?
Начальник службы безопасности запретил Тане появляться в Кремле в
брюках. Чего он добивался? Наверное, надеялся, что она вспыхнет, обидится,
побежит жаловаться. А я не выношу ничего подобного. Но Таня отреагировала с
юмором, в брюках ходить продолжала. В другой раз Коржаков продержал ее три
часа в приемной.
Наконец, атмосфера слухов: мол, Таня заняла неподобающее ей помещение в
Кремле (все это оказалось враньем) - меня вывела все-таки из себя. Я
позвонил Коржакову: хорошо, не пускайте ее больше в Кремль. Александр
Васильевич вызвал ее, заговорил ласково: "Таня, я, как старый друг семьи, не
пускать тебя в Кремль, конечно, не могу. Но ты учти - сплетни ведь будут
продолжаться... "
Он хорошо знал наши семейные отношения, нашу, ельцинскую, натуру... Но
на Таню это все не подействовало. Математический склад ума и твердый
характер легко и просто подсказали ей выход из этой душной, нетерпимой
обстановки давления и мелочных уколов. Не замечать этого. Цель - важнее.
Коржаков с Барсуковым и Сосковцом реагировали на работу аналитической
группы, социологов, телевизионщиков, то есть своих "конкурентов", довольно
своеобразно. Старались с ними не общаться совсем. Запирались и никого не
хотели видеть. О чем говорили между собой - не знаю.
Между тем приближался первый тур выборов.
Практически каждая предвыборная поездка превращалась в повод для моей
отцовской гордости. Таня работала как вол, могла спать по три часа,
проявляла немыслимое упорство в достижении результата. Могла переписывать
вместе со спичрайтерами тексты выступлений десятки раз, десятки раз
прорабатывать сценарии встреч или концертов. Я никогда не забуду, как
готовился текст одного из моих обращений, посвященных 9 Мая. Таня подключила
к работе практически всех знакомых журналистов, писателей. По иронии судьбы
в основу окончательного текста был положен вариант, написанный чуть ли не
самым жестким оппонентом президента Ельцина - журналистом Александром
Минкиным. Обращение получилось чрезвычайно человечным и трогательным.
Я постепенно увидел, какой Таня невероятно работоспособный человек.
И еще - верный, преданный. И отцу, и своим друзьям.
Всю предвыборную команду я твердо настраивал на победу только в первом
туре. Когда мне пытались приносить планы поездок, выступлений после 16 июня,
связанных со вторым туром голосования, я все это возвращал без рассмотрения.
"Если кто-то думает о втором туре, может отдыхать! Второго тура не будет", -
повторял я. Кто-то, наверное, думал, что я не до конца понимаю, какова
реальная ситуация. Ничего подобного! Мне важно было передать весь свой заряд
энергии, весь свой настрой тем, кто работал в моем штабе. Надо выложиться
полностью, до конца - тогда будет результат.
Первый тур. Итоги: я - на первом месте, Зюганов, с небольшим отрывом, -
на втором, Лебедь - на третьем. Во второй тур выходят Ельцин и Зюганов.
Уже 17 июня, в семь утра, я собрал аналитическую группу в Кремле. Войдя
в кабинет, увидел, что все напряженно ждут, что я скажу. Буду раздражен,
расстроен? Брошу что-то резкое?.. Посмотрел на них, улыбнулся: "Ну что,
работа неплохая. Докладывайте план наших действий на второй тур. Будем
побеждать".
Накануне второго тура президентских выборов Коржаков решил нанести свой
ответный удар. 19 июня, в семнадцать часов, на проходной Белого дома служба
безопасности президента задержала двух членов предвыборного штаба. Их
обвинили в хищении денег. Коржаков давно искал повод для скандала. И наконец
нашел.
В восемь утра 20 июня я назначил встречу Коржакову и Барсукову,
руководителю ФСБ. В девять утра - встречу с Черномырдиным. Затем - с
Чубайсом.
... А рано утром Таня рассказала мне, что происходило этой ночью. Об
аресте членов предвыборного штаба Евстафьева и Лисовского она узнала от
Валентина Юмашева. Затем ей домой звонили Чубайс, Илюшин. В двенадцать ночи
она сама позвонила Коржакову. Он посоветовал ей дождаться утра и не
вмешиваться.
... И тогда Таня поехала, уже около часа ночи, в офис "ЛогоВАЗа", где
собрались большинство членов аналитической группы и просто сочувствующие -
Немцов, Гусинский, журналисты, телевизионщики. Охрана сообщила, что на
крышах дежурят снайперы, а вокруг здания - сотрудники спецслужб. Всем
казалось, что Коржаков и Барсуков никого оттуда не выпустят.
Таня сидела там до пяти утра, пила кофе, успокаивала всех: не бойтесь.
И она была права. Ни арест, ни какая-либо провокация были невозможны, пока в
офисе находилась она.
Кстати, довольно часто я возвращаюсь мысленно к этому эпизоду. Если бы
те люди, которых Таня в ту ночь практически прикрывала собой, то есть
Березовский, Гусинский, Малашенко, помнили об этом и в дальнейшем... Если бы
они умели поступаться своими интересами, своим самолюбием! Но к сожалению, в
политике чаще всего живут люди с короткой памятью.
Именно тогда я понял, что Коржаков окончательно присвоил себе функции и
прокуратуры, и суда, и вообще всех правоохранительных органов - по его
приказу люди в масках готовы были "положить лицом на асфальт" любого, кто не
нравился главному охраннику, кто, по его мнению, нарушал некие, одному ему
ведомые, правила игры. Претензий к Коржакову накопилось достаточно. Он давно
перешел все границы дозволенного начальнику службы безопасности.
Утром я принял окончательное решение. Коржаков, Барсуков, Сосковец по
моему приказу написали прошение об отставке. В дальнейшем проверка показала:
состава преступления в действиях Лисовского и Евстафьева, заместителей
Чубайса по работе в предвыборном штабе, не было. Все обвинения оказались
необоснованными.
Однако увольнение Коржакова, Барсукова и Сосковца не было следствием
только этого скандала. Длительное противостояние здоровых сил и тех, кто шел
на провокации, чтобы захватить власть в предвыборном штабе, наконец перешло
в открытый конфликт. И я разрешил его.
... После выборов Таню, как обычно, приглашали на совещания в Кремль. И
однажды ко мне зашел Чубайс (он к тому времени был уже руководителем
президентской администрации) и попросил: давайте определим Танин статус, в
качестве кого она работает в Кремле.
Действительно - какой ее статус? Работа сложнейшего государственного
механизма никаких вольностей не терпит. Традиции "семейного" управления
страной нам, конечно, не подходят. У меня с государством четкий контракт,
прописанный в Конституции. Доработаю - и до свидания. А у нее?.. На душе
было тоскливо. Очень не хотелось лишаться ее незаметной, но такой нужной
поддержки.
У нормального человека, думал я, интересы дела должны быть отдельно,
семья отдельно. Но в конце концов, этот партийный домострой тоже часть
советского образа жизни. И я со своими взглядами уже устарел, наверное.
Танино желание помочь, защитить меня - ну что в том плохого? Нормальное
чувство дочери. Почему я должен ее отталкивать?
И тут я вспомнил, что такой прецедент в Европе где-то есть... Точно,
есть!
Клод Ширак, дочь президента Франции. Именно она стала его советником во
время президентских выборов. Она помогла ему избавиться от ненужных слов, от
неестественной манеры держаться, нашла хороших имиджмейкеров. Я тут же
позвонил Жаку, попросил помочь Тане встретиться с Клод, так сказать, "для
обмена опытом". Он отреагировал тепло, сказал что-то вроде: "Борис, вы об
этом не пожалеете".
Таня и Клод встретились в резиденции Ширака. Им было легко
разговаривать, никакого напряжения не возникло: почти ровесницы, поняли друг
друга с полуслова. Клод подробно расспросила Таню об избирательной кампании
96-го года, о работе аналитической группы. Кстати, некоторые детали удивили
Клод. Оказалось, в каких-то вещах мы более продвинуты, чем французы: в
частности в интенсивности социологического анализа. Например, наши
социологи проводили опрос и до моей предвыборной поездки в регион, и после.
Они замеряли реакцию слушателей после радиообращений президента и так далее.
Клод, в свою очередь, рассказала Тане, как она работает в структуре
администрации французского президента (в ее сферу входила группа по связям с
общественностью), как она и ее коллеги готовят поездки Ширака. Таня
поинтересовалась: а как отнеслись французы к ее назначению на официальный
пост? Оказалось, что и дочь французского президента мучили в свое время те
же проблемы, те же сомнения. Клод Ширак тоже почувствовала негативную
реакцию общественного мнения, о ней тоже писали несправедливые критические
статьи. "Но ты не обращай внимания, - посоветовала она. - К женщинам,
которые находятся рядом с президентом, всегда так придирчиво относятся.
Думаешь, моей маме легко? Привыкнут. Просто привыкнут, и все".
В конце беседы Клод вдруг предложила: "Пойдем поздороваемся с папой".
Такого поворота Таня не ожидала. Думала, что она только обсудит свои
проблемы с Клод. И вдруг - приглашение к президенту Франции...
Но беседа получилась на удивление теплой. Ширак говорил о нашей
предстоящей встрече. Таня обратила внимание, что Жак старательно, по-русски,
выговаривает: "Борис Николаевич". (Кстати, именно так он всегда называл
меня, с трудом выговаривая непривычное для француза сочетание звуков, и ни
за что не хотел переходить на ты. "Вы меня можете спокойно называть Жаком, а
я вас буду - Борис Николаевич", - упорно повторял он.)
"Давайте сфотографируемся втроем", - предложил Тане Ширак. Открыли
маленький балкон и сфотографировались на фоне изумрудной лужайки.
Мне очень понравилась эта фотография: улыбающийся Ширак и две
светловолосые веселые девушки - Клод и Таня.
После поездки Таня окончательно решила, что мы все правильно делаем. И
хватит мучиться, колебаться.
Так Таня стала советником. Советником по имиджу, как писали журналисты.
Правда, она сама потом удивлялась: "А почему меня так назвали?"
Жалею ли я сегодня о том, что так поступил? Нисколько! Более того, это
было одно из самых верных решений за последние годы. Таня действительно
своим неуловимым присутствием, порой советом помогала мне. Я перестал быть
прежним президентом, ломающим всяческие перегородки, безоглядно идущим на
любой конфликт, на любое обострение отношений... Впрочем, об этом речь еще
впереди.
Вообще, я думаю, Танин феномен заставляет задуматься: не пришло ли в
России время женщин, женской политики - мудрой и созидательной? Пусть не
радуются отчаянные феминистки - я не за феминизм. Я за то, чтобы в России
наступило спокойное, светлое время, время без потрясений.
И последнее...
Я очень благодарен Тане за то, что она никогда не играла в политику.
Она просто помогала своему отцу.
ОПЕРАЦИЯ: ДО И ПОСЛЕ
Это случилось 26 июня, за несколько дней до второго тура выборов.
Приехал с работы на дачу около 17 часов. День был напряженный, тяжелый.
Я прошел по холлу несколько шагов. Сел в кресло. Решил, что отдохну немного
прямо здесь, а потом уже поднимусь на второй этаж, переоденусь.
И вдруг - странное очень чувство - как будто тебя взяли под мышки и
понесли. Кто-то большой, сильный. Боли еще не было, был вот этот
потусторонний страх. Только что я был здесь, а теперь уже там... Есть это
чувство столкновения с иным, с другой реальностью, о которой мы ничего не
знаем. Все-таки есть...
И тут же врезала боль. Огромная, сильнейшая боль.
Слава Богу, совсем рядом оказался дежурный врач Анатолий Григорьев. Он
мгновенно понял, что со мной произошло. И начал вводить именно те
медикаменты, которые необходимы при сердечном приступе. Практически через
несколько минут. Положили меня прямо тут, в этой же комнате. Перенесли
кровать, подключили необходимую аппаратуру. На моих женщин было страшно
смотреть, так они перепугались. Наверное, вид у меня был... хуже не
придумаешь.
А я думал: "Господи, почему мне так не везет! Ведь уже второй тур,
остались считанные дни!"
На следующий день огромным усилием воли заставил себя сесть. И опять
говорил только об одном: "Почему, почему именно сейчас!" Наина все
повторяла: "Боря, я прошу тебя, успокойся, все будет хорошо, не волнуйся!"
Запланированную встречу с Лебедем решил не отменять.
На второй день после инфаркта, 28 июня, из обычной гостиной, куда
теперь перенесли мою кровать, устроили что-то вроде рабочего кабинета.
Оператор (наш, кремлевский) долго мудрил, чтобы ничего липшего в кадре не
было, особенно рояля, который по традиции всегда тут стоял, и, само собой,
кровати. Медицинскую аппаратуру чем-то накрыли. Наина умоляла об одном:
"Боря! Только не вставай! Сиди в кресле! Тебе нельзя вставать!" Но я не
выдержал и заставил усилием воли себя встать, здороваясь с гостем.
Лебедь был очень доволен встречей. Ему сказали, что я простудился, он
лишних вопросов не задавал. Мне же почему-то запомнился его необычный
внешний вид: черные туфли, белые носки и яркий клетчатый пиджак. "Это он
оделся по-летнему", - промелькнула вовсе не политическая мысль.
... В первом туре - 16 июня 96-го - Александр Лебедь набрал 15
процентов голосов. А 18 июня я назначил его секретарем Совета безопасности.
Наши договоренности перед вторым туром о том, что Лебедь прямо сейчас, не
дожидаясь итогов голосования, создания нового правительства, начинает
заниматься Чечней, были важны и для него, и для меня.
Эта короткая встреча в Барвихе накануне второго тура имела
принципиальное значение. И отменить ее я не мог.
Силы постепенно возвращались. Тем не менее ходить врачи пока
категорически запрещали.
Но до 3 июля (второго тура выборов) оставались считанные дни. Встал
вопрос: где будут голосовать президент и его семья? Наина настаивала, чтобы
мне, как "порядочному больному", избирательную урну привезли прямо домой.
"Это же по закону!" - чуть не плача, говорила она. "Да, по закону, но я хочу
голосовать вместе со всеми". - "И что ты предлагаешь?" Я позвал Таню, и мы
обсудили все варианты. Первый - голосовать по нашему московскому адресу, на
Осенней. Его отвергли почти сразу: длинный коридор, лестница, долго идти по
улице. Даже я, со своим упрямством, и то понял, что это невозможно. Второй
вариант: санаторий в Барвихе, недалеко от дачи. В санатории всегда голосуют,
там есть избирательный участок, и все будет по закону, все правильно. Туда
же можно пригласить и корреспондентов.
Я продолжал сомневаться: "Ну что это за голосование, среди больных?"
"Папа, журналистов будет чуть-чуть меньше, но поверь, их будет совсем
не мало - основные каналы телевидения, информационные агентства, все как
обычно", - успокоила Таня. "А как объяснить, почему я отправился в Барвиху
накануне выборов?" - не унимался я. "Все знают, сколько ты мотался по
стране, сколько сил отдал избирательной кампании. Никто не удивится, что ты
взял между первым и вторым туром краткосрочный отпуск, поверь. Тебе тоже
отдыхать надо".
"Неубедительно", - пробурчал я. Но в конце концов согласился.
... Было понятно, что мы с Зюгановым идем практически вровень, и тут
все зависело от электората Лебедя и Явлинского. За кого они проголосуют? И
проголосуют ли вообще? Вот тот резерв Ельцина, который должен был сработать
во втором туре. Именно это, а не мое самочувствие волновало общественное
мнение. Именно об этом писали и говорили все СМИ.
... Случись приступ на месяц раньше, результаты выборов, наверное, были
бы иными. Удержать темп и напор предвыборной кампании просто не удалось бы.
И Зюганов мог выиграть благодаря такому "подарку судьбы". Страшная
перспектива. Старался об этом не думать - лежал, принимал лекарства, общался
с врачами, с семьей и буквально считал часы до голосования. Скорей!
Скорей!..
Кроме семьи, об инфаркте, разумеется, знали только лечащие врачи,
несколько человек из охраны и персонала. Не то что ближний круг - ближайший!
Буквально на следующий день после приступа, 27 июня, Таня и Чубайс
встретились в "Президент-отеле", там, где работал штаб. Весь график встреч
между первым и вторым туром, все акции, поездки на предприятия пришлось
отменить под благовидным предлогом - изменение тактики: президент, мол,
уверен в успехе. И ни в коем случае не допустить утечки информации о
болезни.
Конечно, я и мои помощники ходили по лезвию бритвы: позволительно ли
было скрывать такую информацию от общества? Но я до сих пор уверен в том,
что отдавать победу Зюганову или переносить выборы было бы во много раз
большим, наихудшим злом.
В воскресенье, в день второго тура, я с огромным трудом поехал вместе с
Наиной на избирательный участок. Телекамеры ОРТ, РТР, НТВ, журналисты и
корреспонденты информационных агентств, всего человек двадцать, внимательно
следили за каждым моим движением. Собрав волю в кулак, я улыбнулся, сказал
несколько слов: "Послушайте, я уже столько раз отвечал на все ваши
вопросы... "
... Итогов голосования ждал, снова лежа в постели.
Победа была с привкусом лекарства. И тем не менее это была
фантастическая, удивительная победа! Я победил, хотя в начале года никто,
вообще никто, включая мое ближайшее окружение, в это не верил! Победил
вопреки всем прогнозам, вопреки минимальному рейтингу, вопреки инфаркту и
политическим кризисам, которые преследовали нас весь первый срок моего
президентства.
Я лежал на больничной койке, напряженно смотрел в потолок, а хотелось
вскочить и плясать! Рядом со мной были родные, друзья. Они обнимали меня,
дарили цветы, и в глазах у многих стояли слезы.
Теперь было время вспомнить всю эту тяжелейшую кампанию, день за днем.
Да, пришлось мне в эти предвыборные месяцы нелегко.
Врачи ходили по пятам, хуже чем охрана. Все их специальные чемоданчики,
бледные от испуга лица я уже спокойно видеть не мог. Слышать не мог одно и
то же: "Борис Николаевич, что вы делаете! Ограничьте нагрузки! Борис
Николаевич, вы что!" Но куда деваться? Они честно делали свою работу.
Следили за каждым моим шагом. Всюду за спиной стояли с инъекциями и
таблетками. И имели для этого веские основания: сердце прихватывало
постоянно. Причем капитально, с комом в горле, с уплывающим горизонтом, все
как положено.
В народе, я слышал, бытует мнение: доплясался Ельцин на выборах,
допрыгался. Верно, был такой случай. Вместе с певцом Женей Осиным я на сцене
действительно лихо сплясал. Никакое сердце, никакие предупреждения врачей не
могли снизить мой эмоциональный тонус, мой огромный настрой и желание
выиграть этот бой. Пожалуй, впервые я участвовал в такой широкой кампании -
летал по стране, каждый день встречался с огромным количеством народа,
выступал па стадионах, во дворцах спорта, на концертах, под шум, гвалт,
свист и аплодисменты молодежной аудитории. И это меня "заводило" необычайно.
Перед этим злополучным концертом в Ростове-на-Дону Таня меня умоляла: "Папа,
я тебя прошу, только не танцуй!" Но я ничего не мог с собой поделать... Эти
сильные положительные эмоции не мешали жить, а помогали.
Так что танцы абсолютно здесь ни при чем. Накопилась усталость,
стрессовые ситуации. А вот теперь появилось время полежать, подумать: что со
мной? Когда это началось? И к чему приведет?
Еще до выборов, весной, было коллективное письмо врачей на имя
Коржакова, в котором они прямо указывали на катастрофическое состояние моего
сердца. Мне это письмо не показали, семье тоже. Прочитал я его много позже.
"Заключение консилиума.
За последние две недели в состоянии здоровья Президента Российской
Федерации Бориса Николаевича Ельцина произошли изменения отрицательного
характера. Все эти изменения напрямую связаны с резко возросшим уровнем
нагрузок, как в физическом, так и в эмоциональном плане. Существенную роль
играет частая смена климатических и часовых поясов при перелетах на большие
расстояния. Время сна сокращено до предела - около 3-4 часов в сутки.
Подобный режим работы представляет реальную угрозу здоровью и жизни
президента".
Заключение подписали десять врачей.
Содержание письма Коржаков не скрывал, неоднократно намекал Тане, что,
если со мной что-то случится, виновата будет она. А вот сам документ не
показал никому.
Я же теперь, лежа на больничной койке, вспоминал другое письмо,
написанное врачами года полтора назад, о том, что мне необходима
коронарография - исследование сосудов сердца. Кроме врачей, о письме знали я
и Коржаков. То письмо семье тоже не показали...
Эх, если бы я своим сердцем занялся не в год выборов, а немного раньше!
Но что об этом говорить...
Итак, что мы теперь имеем? Я - больной не безнадежный, но врачи сто
процентов успеха гарантировать не могут. Много отрицательных факторов. Они
говорят: пятьдесят на пятьдесят.
Но аортокоронарное шунтирование - операция не уникальная. Хирурги знают
ее наизусть. Опыт у них достаточно большой. "Хотите, - сказали они, -
делайте за границей, хотите - здесь. Предупреждаем заранее: в России опыта
меньше, за границей есть хорошие клиники, где шунтирование вообще на потоке.
Зато здесь будет комфортнее. И вообще российского президента должны
оперировать наши". - "А если я не пойду на операцию?" Возникла пауза. "Ваше
состояние будет плавно ухудшаться. Помощь врачей будет требоваться
постоянно. Работоспособность будет неуклонно падать. Сколько именно вы
проживете - год, два, три, может быть, меньше, - мы точно сказать не можем".
Нет, такой жизнью я жить точно не смогу. Надо решаться. Надо
оперироваться.
Спросил врачей: "Когда?" - "Не раньше сентября. Сначала вам надо
восстановить силы после инфаркта, пройти все обследования". Это хорошо.
Значит, есть время все обдумать, все взвесить. И все вспомнить.
... Началась подготовка к инаугурации. 9 августа на сцене Дворца
съездов, положив руку на Российскую Конституцию, я произнес слова
торжественной присяги.
Сцена Дворца съездов. Алые, зеленые, голубые... какие еще там цвета?
Душно, несмотря на все кондиционеры. Режет глаза. Никогда в жизни я не был
так напряжен.
Мне всегда не по душе принимать почести, ходить по струнке. А сегодня
особенно.
Несмотря на все старания врачей, именно в этот ответственный момент
чувствовал я себя ужасно, хотя мне кололи обезболивающие.
Накануне мы с Анатолием Чубайсом ломали голову, как сократить церемонию
по времени.
Егор Строев, глава Совета Федерации, вручавший мне президентский орден
- символ власти - и цветы, патриарх Алексий II, стоявший рядом на сцене, и
все, кто был в зале, переживали за меня - я это видел.
"Ну ничего, не бойтесь. Ельцин выдержит. И не такое выдерживал".
Торжественные, высокие слова клятвы. Для меня они в сто раз стали и
тяжелее, и дороже.
... Что же будет дальше?
Пришлось довольно значительное время восстанавливать силы перед
операцией. Сначала поехал в Завидово. Любимые места. Так хотелось надышаться
перед больницей этим душистым, сладким воздухом. И вдруг чувствую - не могу.
Слабею с каждым днем, есть не хочу, пить не хочу, только лежать... Позвал
врачей. Это что, конец? Да нет, говорят, Борис Николаевич, не должно быть.
Все идет по плану. А сами бледные. Таня, Лена, Наина - в шоке. За несколько
дней я сильно осунулся. Оказалось - у меня упал гемоглобин. Анемия. Это был
первый предоперационный кризис. Из-за него операцию пришлось перенести на
месяц.
Сейчас мне кажется, что на здоровье повлияла не усталость, не
медикаменты - врачи ведь все время поддерживали меня в форме, - а что-то
совсем другое. Настроение - хуже некуда. Нужно было наконец обнародовать мои
болячки перед страной, перед всем миром.
... Это было для меня еще одно тяжелое испытание.
Я был сторонником жесткой позиции (очень распространенной в советские
времена): чем меньше народ знает о болезни главы государства, тем ему,
народу, спокойнее. И так жизнь тяжелая, а тут
еще в прессе начнется истерика, что да как. Болячки президента - его
личное дело. Показывать свои рентгеновские снимки - я такой присяги не
давал.
Таня убеждала меня: "Папа, но это странно: ты пропадешь на столько
времени неизвестно куда".
Таня принесла мне в переводе с английского письмо Рейгана к нации,
которое он написал, когда болезнь Альцгеймера уже серьезно давала о себе
знать: шли необратимые изменения головного мозга. В сущности, Рональд Рейган
в этом письме прощается с американцами. Таким, как раньше, он уже не будет.
Простые слова, очень простые... Как будто записка на клочке бумаги,
написанная в больничной палате. Так пишут самым близким.
Я задумался: а могу ли и я вот так же по-человечески открыто, абсолютно
откровенно разговаривать с людьми моей страны?
Близкие убеждали меня: после того как я провел такую искреннюю, такую
открытую предвыборную кампанию, скрывать мою операцию нельзя. "Это не личное
дело Бориса Ельцина и его семьи", - написал мне в письме новый
пресс-секретарь Сергей Ястржембский. Письмо мне привезла в Завидово Таня -
отправлять его обычной президентской фельдъегерской почтой мои помощники не
хотели. Пока про операцию никто не знает, информация - абсолютно
конфиденциальная.
Здесь, в Завидове, я принял окончательное решение: да, расскажу все как
есть.
Я дал интервью Михаилу Лесину - прямо в зимнем саду, в Завидове, сидел
в джемпере. Помню, запнулся. Трудно было произнести: "Операция на сердце".
Когда эти кадры смотрел по телевизору, подумал как-то мельком: ну вот,
начинается совсем новая моя жизнь. А какая?
В начале августа в консилиум ввели новых врачей из кардиоцентра: Рената
Акчурина и Юрия Беленкова.
Они назначили коронарографию...
Во время первого же разговора я почувствовал доверие к моему будущему
хирургу Ренату Акчурину: он говорил корректно, но абсолютно жестко и
понятно.
Коронарография - довольно серьезное исследование: в артерию через
катетер вводится йодсодержащий раствор. Кровь, "окрашенная" йодом, идет по
сосудам к сердцу. На экране врачи видят, как эта "цветная" кровь толчками
пробивает себе дорогу.
Красивое, вероятно, зрелище. Но исследование это опасное: можно
спровоцировать новый инфаркт.
Готовили меня долго, тщательно.
Я все пытался представить свое сердце, как по нему идет кровь, как ее
выбрасывает в какие-то там желудочки, даже смотрел рисунки, схемы... Но
представить себе этого не мог.
"Так какого все-таки цвета будет потом моя кровь и куда эта кровь
денется?"
Врачи не были расположены шутить. Исследование показало картину гораздо
худшую, чем они ожидали: затруднен кровоток, закупорены сосуды. Как сказали
врачи, операция "по жизненным показаниям". "Что это значит?" - "Это значит,
что не делать операцию нельзя".
... С кардиоцентром была одна проблема: им руководил Чазов, бывший
начальник Четвертого управления, бывший министр здравоохранения СССР,
курировавший когда-то всех членов Политбюро.
Специалист он прекрасный, но когда я думал, что предстоит с ним
встретиться, сразу вспоминал 87-й год. Я ведь тогда тоже лежал в больнице,
после пленума ЦК КПСС, где сказал несколько критических фраз, за которые
меня дружно затоптали все остальные члены Политбюро и ЦК. Ни один не
выступил в мою защиту.
А снимать меня с должности должен был пленум Московского горкома
партии, на который меня, больного, насильно отправили.
Чазов приехал в больницу: "Михаил Сергеевич просил вас быть на пленуме
МГК, это необходимо". А умру я или не умру после этого - не важно. Меня
накачали лекарствами, посадили в машину. На пленуме чувствовал себя так
плохо, что казалось - умру прямо здесь, в зале заседаний.
Наина говорила: "Но как же так! Ведь он же врач!" А что врач? Врач тоже
лицо подневольное. Не было тогда просто врачей, просто учителей, все, так
или иначе, были солдатами партии. Солдатами государства. Но вот увидел я
Чазова через много лет, улыбнулся, пожал руку. Хотя и через силу.
... Да, я снова у Чазова. Странно это.
Сколько лет я сохранял в себе самоощущение десятилетнего мальчишки: я
все могу! Да, я могу абсолютно все! Могу залезть на дерево, сплавиться на
плотах по реке, пройти сквозь тайгу, сутками не спать, часами париться в
бане, могу сокрушить любого противника, могу все, что угодно. И вот
всевластие человека над собой внезапно кончается. Кто-то другой становится
властен над его телом - врачи, судьба. Но нужен ли этот новый "я" своим
близким? Нужен ли всей стране?
Именно в те дни, когда готовился к операции, Лена и Таня вспомнили о
годовщине нашей свадьбы. В сентябре юбилей, сорок лет. Идут с утра к нам с
каким-то блюдечком.
Я сначала даже не понял, в чем дело. На блюдечке два кольца - одно, с
камушком, для Наины, а для меня - простое обручальное. У меня, кстати, его
никогда не было. На свадьбу, помню, взял у деда его медное, напрокат. Для
загса. Так с тех пор без обручального кольца и ходил.
"Молодые, сядьте рядом!" Наина, наверное, сразу сообразила, в чем дело.
А я не мог понять, думал, что-то важное сказать хотят, что-то предложить. И
вдруг, когда осознал все, такое тепло ощутил в груди, такую благодарность
девчонкам... "Ну, мама, папа, поцелуйтесь! Обменяйтесь кольцами!" Какой
солнечный свет в окне, какая жизнь хорошая! Хорошая - несмотря ни на что.
Да, принесли кольца. Хоть смейся, хоть плачь. Но плакать не стали.
Правда, и выпить тоже не смогли за здоровье молодых.
О ходе самой операции мне писать особо нечего - лежал на столе. Своих
хирургов, всех врачей во главе с Ренатом Акчуриным не забуду никогда.
Правильный был выбор - оперироваться дома. Родные лица помогают. Точно
помогают.
Не забуду и американского хирурга Майкла Дебейки, который на мониторе
отслеживал весь ход операции. Я потом разговаривал с ним, шутил и все
смотрел в его глаза. Как же мне захотелось быть таким же, как он в свои
восемьдесят пять, - живым, веселым, абсолютным оптимистом, который всем
нужен и знает все про эту жизнь! Он одним своим видом поставил передо мной
эту цель - 85! Но до счастливой старости надо еще дожить...
... Произошло все это 5 ноября.
Встали мы очень рано. Поехал я один, семья осталась дома. Провожали
меня в шесть утра, напряженные, волновались, конечно. Собирались ехать в
кардиоцентр следом. Трудно сказать почему, но я был абсолютно спокоен, да
нет, не только спокоен - я испытывал какой-то мощный подъем, прилив сил.
Таня первая это заметила: "Пап, ну ты даешь. Мы тут все трясемся,
переживаем, а ты какой-то веселый. Молодец". В больницу поехал не в обычной
президентской машине, а на "лидере" - первой машине сопровождения. "Зачем?"
- спросила внучка Маша. "Чтобы никто не узнал. Иначе там будет толпа
журналистов. Им пока снимать нечего. И вообще пусть поменьше суетятся", -
ответил я.
Как-то быстро проскочили в ворота. На часах было шесть тридцать. Погода
сырая, серая. Дождик, по-моему, моросил. И ветер в лицо. В холле больницы
меня ждала целая толпа в белых халатах. Вид они имели, прямо скажу,
неважный. Бледный вид. Помню, чтобы чуть разрядить обстановку, я сказал
руководителю консилиума Сергею Миронову: "А нож-то с вами?" Все немножко
оттаяли, заулыбались.
Началась операция в восемь утра. Кончилась в четырнадцать.
Шунтов (новых, вшитых в сердце кровеносных сосудов, которые вырезали из
моих же ног) потребовалось не четыре, как думали, а пять. Сердце заработало
сразу, как только меня отключили от аппарата. За ходом операции следили
Дебейки и два немецких кардиохирурга, Торнтон Валлер и Аксель Хаверик,
которых прислал Гельмут Коль. Ну и, конечно, наши - Беленков, Чазов, целая
бригада.
Наину и дочерей в просмотровый зал, слава Богу, не пустили. Не знаю,
как бы они смогли пережить это зрелище.
Заранее были подготовлены и подписаны два указа - о передаче всех
президентских полномочий Виктору Черномырдину (на время операции) и их
возвращении мне же. Сразу, как только пришел в себя после наркоза, проставил
время на втором указе: 6.00.
Потом много писали: как только Ельцин пришел в себя после операции, он
потребовал ручку и подписал указ о возвращении полномочий. Вот, мол,
инстинкт власти!
Но дело тут, конечно, не в страхе потерять власть. Это известный
журналистский штамп, не более. Просто все шло по плану. Как было задумано.
Шаг за шагом. В этом ощущении порядка, четкости в тот момент я действительно
сильно нуждался.
После операции мне принесли алую подушечку - подарок от американского
общества больных, переживших операцию на открытом сердце. Прочитал их
письмо: "Дорогой Борис Николаевич, мы сердечно желаем вам скорейшего... "
Подушечку нужно прижимать к груди - и кашлять... Чтобы мокрота, скопившаяся
в легких, скорее отходила.
Что было по-настоящему неприятно и болезненно - огромный шов на груди.
Он напоминал о том, как именно проходила операция.
Я очень не люблю долго болеть. Семья это знает, мои врачи - тоже. Но в
этот раз, к счастью, прогрессивная методика реабилитации совпала с моим
настроением на все сто, даже на двести процентов.
Уже 7 ноября меня посадили в кресло. А 8-го я уже начал ходить с
помощью медсестер и врачей. Ходил минут по пять вокруг кровати. Дико болела
грудная клетка: во время операции ее распилили, а затем стянули железными
скобками. Болели разрезанные ноги. Невероятная слабость. И
несмотря на это - чувство огромной свободы, легкости, радости: я дышу!
Сердце не болит! Ура!
8 ноября я, несмотря на все уговоры врачей, уже уехал в ЦКБ, минуя
специальную послеоперационную палату.
Спасибо вам, мои врачи, медсестры, нянечки. Всех вас не перечислить в
этой книге, но все ваши лица помню и люблю!
Спасибо моей семье.
И огромное спасибо - больше всех волнующейся, переживающей - моей
Наине.
Там, в ЦКБ, было у меня время подумать.
В принципе, катастрофы со здоровьем случались на протяжении всей жизни.
Прободение язвы, травма позвоночника после аварии самолета в Испании,
инфаркты, были и операции, и дикие боли. Но периоды болезни, плохого
самочувствия, как правило, чередовались с работой по 20 часов в сутки, с
моментами чрезвычайной активности, с тяжелейшими нагрузками. Падал, вставал
- и бежал дальше. Мне так было нужно. Иначе жить не мог.
Сейчас, лежа в палате ЦКБ, я понимал - отныне, наверное, будет как-то
по-другому. Но ощущение легкого дыхания, ощущение свободы не проходило. Не
болит! И это самое главное! Скоро я
буду на работе!
20 ноября сняли послеоперационные швы. Первый раз вышел в парк. Гуляли
вместе с Наиной, Таней, внучкой Машей. Сказал несколько слов тележурналистам
- пообещал скоро выйти на работу.
А в парке было сыро, тихо и холодно. Я медленно шел по дорожке и
смотрел на бурые листья, на ноябрьское небо - осень. Осень президента.
22 ноября я переехал в Барвиху. Торопил врачей, теребил их: когда?
когда? когда? Врачи считали, что после Нового года - в начале января - я
смогу вернуться в Кремль. У меня сразу поднялось настроение. Я шутил, всех
подначивал. Все никак не мог привыкнуть к ощущению, что сердце не болит.
Сколько же месяцев, да нет, лет я провел с этим прижатым сердцем, будто
кто-то давил, давил изнутри все сильнее и все никак не мог додавить...
Семья радовалась моему состоянию. Я впервые за долгое время приносил им
радость. Только радость.
Если так и пойдет, через год уже все будет в норме и я уйду из-под
опеки кардиологов. Доктор Беленков, очень тонко улавливающий мое состояние,
попросил: "Борис Николаевич, не форсируйте. Это добром не кончится. Не
рвитесь никуда".
4 декабря я переехал из санатория на дачу в Горки, можно сказать,
домой. Родные заметили, что я сильно изменился. "Как изменился-то?" -
спрашиваю. "Ты какой-то стал добрый, дедушка", - смеется внучка Маша. "А я
что, был злой?" - "Да нет, просто ты стал всех вокруг замечать. Смотришь
по-другому, реагируешь на все как-то по-новому".
Да я и сам чувствовал, как изменился внутренне после операции. Каким
вдруг стал ясным, крупным, подробным мир вокруг меня, как все в нем стало
дорого и близко.
9 декабря я перелетел на вертолете в Завидово, где должен был
восстановиться окончательно.
Туда, в Завидово, ко мне приехал Гельмут Коль. В сущности, это не был
дипломатический визит. Гельмут просто хотел меня проведать. Увидеть после
операции. И я ему очень благодарен за это. Это было очень по-человечески,
искренне. Я угостил Гельмута обедом. И обратил внимание, что он как будто
хочет заразить меня своим аппетитом к жизни: отведал каждое блюдо,
попробовал русское пиво. Молодец Гельмут, в любой ситуации ведет себя
естественно, уплетает за обе щеки. Мне, в принципе, это нравилось. Я
представил Гельмуту Колю Сергея Ястржембского, своего нового
пресс-секретаря. Он посмотрел на него ровно секунду и улыбнулся: "Понятно,
Борис, ты взял дипломата, который будет хорошо обманывать журналистов". Я
потом часто вспоминал эту его вроде как случайную шутку... Сергею
Владимировичу и впрямь приходилось иногда очень нелегко на его службе.
23 декабря я вернулся в Кремль - на две недели опередив самый
"ускоренный" график, составленный врачами. Все окружающие обратили внимание
на то, как я похудел и как легко стал двигаться. Действительно, не ходил, а
бегал. Стал гораздо быстрее говорить. Сам себя не узнавал в зеркале. Другой
вес, другое ощущение тела, другое лицо.
Было такое чувство, будто вернулся из долгой командировки. Почти
физически переполняло нетерпение, желание работать. С этим чувством вышел к
телекамерам, сказал: "Что в стране творится! До чего дошли... " А страна
ведь была ровно та же самая. Просто у меня было удивительное ощущение: я -
другой человек! Я могу справиться с любой проблемой!
За всеми делами незаметно приблизился Новый год.
Хотелось видеть не только привычную кремлевскую обстановку, а просто
людей на улице: что они делают, как готовятся к празднику. Было очень
легкое, светлое, искрящееся чувство времени.
"Заеду в магазин, куплю внукам игрушки", - подумал я.
По дороге с работы заехали в магазин "Аист" на Кутузовском проспекте.
Меня окружили продавцы, хором что-то предлагали, рассказывали. В игрушечном
магазине я не был сто лет. Господи, до чего же здесь хорошо! Сколько всего
для ребятишек, на любой вкус, были бы деньги...
Купил огромную детскую машину для Глеба - очень люблю большие подарки.
Чтобы сразу была реакция, удивление: вот это да!
31 декабря поехал на "елку". Так мы между собой называем торжественный
прием в Кремле, который устраивает обычно Юрий Михайлович Лужков.
Врачи очень не советовали ехать. Наина тоже была против. Я никого не
послушался. Дал команду помощникам: готовьтесь.
Дорога до Кремля знакомая, недлинная. Кортеж несется сквозь
принаряженную, сверкающую Москву. Ну вот, хоть почувствую праздник.
... С первых секунд в Большом Кремлевском дворце испытал какие-то
новые, для себя необычные чувства. После долгого отсутствия я почти
физически ощутил на себе тысячи внимательных взглядов. Чувствительность,
оказывается, после операции совсем другая. Как будто кожа стала тоньше.
Этого я не предполагал...
Наверное, за долгие годы жизни в публичной политике вокруг тебя
появляется какая-то невидимая броня. Ты ко всему привыкаешь - к спинам
охранников, к постоянному врачу, который дежурит где-то рядом, к толпам
людей, к пожиманию сотен рук, к ауре ожидания, которая тебя сопровождает, к
пространству, которое вокруг тебя всегда должно оставаться пустым. Привычка
спасает от неловких движений или слов.
Оказывается, после операции эту привычку я на какое-то время утратил.
Появилось совершенно незнакомое чувство - неудобно, неловко, все смотрят. С
трудом взял бокал шампанского, простоял положенное время, произнес речь.
А через несколько дней после Нового года я пошел в баню.
Пытался убедить себя: все, хватит лазарета, я нормальный человек. Езжу
на работу, пью шампанское, хожу в баню. Пришел, разделся. А баня еще не
нагрелась...
7 января меня с подозрением на пневмонию госпитализировали в ЦКБ.
Наина до сих пор не может себе простить, что не уследила.
РОССИЯ И ГЕНЕРАЛЫ
Россия всегда гордилась своими генералами.
Генералами войны 1812 года, генералами Крымской кампании (хоть и
проигранной), генералами Михаилом Скобелевым, Алексеем Брусиловым, великими
полководцами Второй мировой: Георгием Жуковым, Константином Рокоссовским,
Иваном Коневым...
Даже такие противоречивые фигуры, как герои гражданской войны Михаил
Тухачевский, Василий Блюхер, Иона Якир, в истории остались людьми
героическими. Мы до сих пор переживаем, строим догадки: а как бы сложилась
наша жизнь, если бы Сталин их не посадил, не расстрелял? Может, и в Великой
Отечественной погибло бы меньше людей?
В известном фильме Никиты Михалкова "Утомленные солнцем" есть
потрясающий момент: красного генерала везут на Лубянку, уже избитого, со
сломанным носом. Еще полчаса назад этот человек был национальным героем, а
сейчас все: он раздавлен, не может сдержать рыданий - кровь, сопли, слезы. А
кто это сделал? Да всего лишь трое дюжих чекистов: сунули в морду несколько
раз кулачищем, и все - огромный сильный человек сломался. Помню, я смотрел
фильм и думал: как же так? Что за время было? Человек, не боявшийся
командовать огромными соединениями, армиями, мировой войны не боявшийся,
даже жаждавший этой мировой войны, - и вот он стал в одно мгновение никем,
нет его. И вся его надежда - позвонить Сталину!
И еще подумал: а вот если бы не расстреливали мирное население
знаменитые красные генералы, не объявляли тотальный террор бунтовавшим
крестьянам и казакам, не вычищали под корень целые социальные пласты -
может, и не пришлось бы ехать потом в арестантской машине?
Почему я об этом говорю так подробно?..
... Вплоть до выборов 96-го года новая волна российских
генералов-политиков оказывала сильнейшее воздействие на нашу жизнь. Судите
сами. Генерал Павел Грачев, министр обороны. Генерал Джохар Дудаев,
президент "независимой Чечни". Генерал Александр Лебедь, кандидат в
президенты России и секретарь Совета безопасности. Генералы Александр
Коржаков, руководитель моей охраны, и Михаил Барсуков, директор Федеральной
службы безопасности. У каждого - своя история. О каждом есть что сказать.
Прошлую свою книгу, которую писал по горячим следам, закончил на
трагических событиях осени 1993 года. Тогда мне казалось, что все - с
коммунизмом в стране покончено раз и навсегда. Никому не хотелось доводить
дело до массовых столкновений. Но раз уж Верховный Совет во главе с
Хасбулатовым навязал президенту и стране логику гражданской войны, пришлось
действовать очень жестко и быстро. Это были страшные для Москвы дни.
И все-таки главной своей победой считаю то, что нам удалось избежать
широкомасштабного кровавого столкновения, гражданской войны между
сторонниками коммунистического Верховного Совета и законной президентской
властью по всей России.
... Вот тогда я впервые глубоко об этом задумался. Можно сказать и
по-другому - тогда я впервые столкнулся с типом генерала без убеждений.
Суровые внешне, как бы из железа сделанные, волевые, четкие,
приверженцы присяги и долга - такими они хотели выглядеть. А на поверку
вышло как раз наоборот.
Часто у скромного гражданского человека, застенчивого и книжного (самые
яркие примеры - Сахаров, Лихачев, Собчак, Старовойтова), и убеждения тверже,
и поступки решительнее.
Список примеров тут может быть бесконечен.
Все это время - с 90-го по 96-й, - теперь я в этом абсолютно убежден,
над Россией висела тень смуты, гражданской войны. Многие россияне с глухой
тоской верили в то, что все так и будет: новый военный переворот, хунта,
растаскивание на множество маленьких республик, короче, вариант Югославии.
Или, если ближе к нашей истории, - вариант 1918 года. Страшный вариант. Он
был возможен. Многие тогда уезжали из страны именно по этой причине.
И действительно, объективные обстоятельства подталкивали нас именно к
такому развитию.
Советская империя строилась много лет без тени сомнений, по железному
генеральному плану. Внутренних противоречий не замечали. Сценария, по
которому империи придется уйти с ряда территорий, уступить место новым
государственным образованиям, даже не предполагали, не имели в виду.
Экономику развивали исходя ...
