Джек Лондон. Время-не-ждет
страница №11
... остановил машину за несколько кварталов ипешком пошел к ее крыльцу. Но Дид не было дома, о чем сообщила ему дочь
хозяйки; подумав немного, она прибавила, что Дид пошла погулять в горы, и
даже объяснила, где он скорее всего найдет ее.
Харниш последовал совету девушки и вскоре вышел на окраину, где
начинались крутые горные склоны. Воздух был влажный, ветер усиливался,
предвещая грозовой дождь. Харниш оглядел поросшее травой подножие горы, но
Дид нигде не было видно. Справа от него, по краям и на дне небольшой лощины,
густо росли эвкалипты; высокие стройные деревья раскачивались на ветру,
громко шумела листва. Но и шум листвы, и скрип, и стоны гнущихся стволов
покрывал низкий прерывистый звук, словно дрожала струна гигантской арфы.
Хорошо зная Дид, Харниш не сомневался, что найдет ее именно в этой
эвкалиптовой роще, где так неистово бушевала буря. И он не ошибся. Он увидел
ее сквозь деревья на открытом всем ветрам гребне противоположного склона.
Если манера Харниша предлагать руку и сердце и отличалась некоторым
однообразием, все же ее никак нельзя было назвать банальной. Не искушенный в
дипломатии и притворстве, он пошел напролом, не уступая в стремительности
самому ветру.
— Я опять с тем же, — сразу начал он, не теряя времени на извинения и
приветствия. — Я вас люблю, и я пришел за вами. Ничего вам не поможет, Дид:
сдается мне, что я вам нравлюсь, и не просто нравлюсь, а побольше. Посмейте
сказать, что нет! Ну, посмейте!
Дид молчала. Он все еще не выпускал ее — руки, которую она протянула
ему; и вдруг она почувствовала, что он мягким, но решительным движением
привлекает ее к себе. Невольно, на одно мгновение, она поддалась его порыву,
потом резко отстранилась, но руки не отняла.
— Вы боитесь меня? — спросил он виновато.
— Нет. — Она грустно улыбнулась. — Не вас я боюсь, а себя.
— Вы мне не ответили, — сказал он, ободренный ее словами.
— Пожалуйста, не спрашивайте. Мы никогда не будем мужем и женой. Не
надо об этом говорить.
— А я ручаюсь, что вы не угадали, — сказал он почти весело, ибо даже
в самых смелых мечтах не мнил себя так близко к цели. Она любит его, это
ясно; ей не противно, что он держит ее руку в своей, не противно, что он
стоит так близко от нее.
Она отрицательно покачала головой.
— Нет, это невозможно. Не ручайтесь — проиграете.
Впервые у Харниша мелькнула страшная догадка: не в этом ли причина ее
упорного сопротивления?
— Уж не состоите ли вы с кем-нибудь в тайном браке?
Такой неподдельный ужас прозвучал в его голосе и отразился на лице, что
Дид не выдержала и расхохоталась весело и звонко, — казалось, ликующая
птичья трель рассыпалась по лесу.
Харниш понял, что сказал глупость, и в досаде на самого себя решил
лучше помолчать и заменить слова делом. Поэтому он стал вплотную к Дид,
загораживая ее от ветра. Как раз в эту минуту ветер с такой силой налетел
"на них и так громко зашумел в верхушках деревьев, что оба подняли головы и
прислушались. Листья целыми охапками посыпались на них; как только ветер
пронесся, упали первые капли дождя. Харниш посмотрел на Дид, увидел ее лицо,
растрепанные ветром волосы, и оттого, что она была так близко и от
мучительно острого сознания, что он не в силах отказаться от нее, по телу
его прошла дрожь, и дрожь эта передалась Дид, которую он все еще держал за
руку. Она вдруг прижалась к нему и положила голову ему на грудь. Снова
налетел порыв ветра, осыпая их листьями и брызгами дождя. Дид подняла голову
и посмотрела ему в лицо.
— Знаете, — сказала она, — я ночью молилась о вас. Я молилась о том,
чтобы вы разорились, чтоб вы все, все потеряли.
Харниш только глаза вытаращил, услышав такое неожиданное и загадочное
признание.
— Хоть убей, не понимаю. Я всегда чувствую себя дураком, когда
разговариваю с женщинами, но уж это — дальше ехать некуда! Как же можно,
чтобы вы желали мне разориться, когда вы меня любите...
— Никогда я вам этого не говорила.
— Но вы не посмели сказать, что не любите. Так вот, посудите: вы меня
любите, а сами желаете, чтобы я разорился дотла. Воля ваша, тут что-то не
то. Это под стать другой вашей головоломке: мол, чем больше я вам нравлюсь,
тем меньше вы хотите за меня замуж. Ну, что ж, придется вам объяснить мне,
только и всего.
Он обнял ее и привлек к себе, и на этот раз она не противилась. Голова
ее была опущена, он не видел ее лица, но ему показалось, что она плачет.
Однако он уже знал цену молчанию и не торопил ее. Дело зашло так далеко, что
она должна дать ему точный ответ. Иначе быть не может.
— Я слишком трезвый человек, — заговорила она, подняв на него глаза.
— Я и сама не рада. Не будь этого, я могла бы очертя голову сделать
глупость и потом всю жизнь каяться. А меня удерживает мой несносный здравый
смысл. В том-то и горе мое.
— Вы меня совсем запутали, — сказал Харниш, видя, что она не намерена
продолжать. — Нечего сказать — объяснили! Хорош здравый смысл, если вы
молитесь, чтобы я поскорей остался на мели. Маленькая женщина, я очень,
очень люблю вас и прошу вас быть моей женой. Просто, понятно и без обмана.
Ну как, согласны?
Она медленно покачала головой, потом заговорила не то с грустью, не то
с досадой, и Харниш почувствовал, что в этой досаде кроется какая-то
опасность для него.
— Хорошо, я отвечу вам, отвечу так же просто и ясно, как вы спросили.
— Она помолчала, словно не зная, с чего начать. — Вы человек прямодушный и
честный. Так вот решайте: хотите вы, чтобы и я говорила так прямодушно и
откровенно, как женщине не полагается говорить? Чтобы я не щадила вас?
Призналась в том, в чем признаваться стыдно? Словом, чтобы я позволила себе
то, что многие мужчины назвали бы неженским поведением? Хотите?
В знак согласия он только крепче сжал ее плечи.
— Я ничего бы так не желала, как стать вашей женой, но я боюсь. Я с
гордостью и смирением думаю о том, что такой человек, как вы, мог полюбить
меня. Но вы слишком богаты. Вот против чего восстает мой несносный здравый
смысл. Даже если бы я вышла за вас, вы никогда не стали бы для меня мужем,
возлюбленным, никогда не принадлежали бы мне. Вы принадлежали бы своему
богатству. Я знаю, что это глупо, но я хочу, чтобы муж был мой, и только
мой. А вы собой не располагаете. Богатство владеет вами, оно поглощает ваше
время, ваши мысли, энергию, силы. Вы идете туда, куда оно вас посылает,
делаете то, что оно вам велит. Разве не так? Быть может, это чистейший
вздор, но мне кажется, что я способна любить очень сильно, отдать всю себя и
в обмен я хочу получать если не все, то очень много, — гораздо больше, чем
ваше богатство позволит вам уделить мне.
А кроме того, ваше богатство губит вас. Вы становитесь все хуже и хуже.
Мне не стыдно признаться вам, что я вас люблю, потому что я никогда не буду
вашей женой. Я уже тогда любила вас, когда совсем вас не знала, когда вы
только что приехали с Аляски и я в первый раз пришла в контору. Вы были моим
героем. Вы были для меня Время-не-ждет золотых приисков, отважный
путешественник и золотоискатель. И вы были таким — стоило только взглянуть
на вас. Мне кажется, ни одна женщина, увидев вас, не могла бы устоять перед
вами тогда. Но теперь вы уже не тот.
Простите меня, не сердитесь, — я знаю, что вам больно это слушать. Но
вы сами требовали прямого ответа, и я отвечаю вам. Все последние годы вы
вели противоестественный образ жизни. Вы привыкли жить среди природы, а
закупорили себя в городе и переняли все городские привычки. Вы уже совсем не
тот, что были когда-то, и это потому, что ваше богатство губит вас. Вы
становитесь другим каким-то, в вас уже меньше здоровья, чистоты, обаяния. В
этом повинны ваши деньги и ваш образ жизни. Вы сами знаете — у вас и
наружность изменилась. Вы полнеете, но это нездоровая полнота. Со мной вы
добры и ласковы, это верно; но когда-то вы были добры и ласковы со всеми, а
теперь этого нет. Вы стали черствым и жестоким. Я хорошо это знаю. Не
забудьте, я месяц за месяцем, год за годом вижу вас шесть дней в неделю. И я
больше знаю о малейших ваших черточках, чем вы вообще знаете обо мне.
Жестокость не только в вашем сердце и в мыслях — она видна на вашем лице.
Это она проложила на нем морщины. Я видела, как они появились, как
становились все глубже. Виной тому ваше богатство и та жизнь, которую оно
заставляет вас вести. Вы огрубели, опустились. И чем дальше, тем будет все
хуже и хуже, пока вы не погибнете безвозвратно...
Он попытался прервать ее, но она остановила его и продолжала говорить,
задыхаясь, дрожащим голосом:
— Нет, нет, дайте мне досказать до конца. Все последние месяцы, с тех
самых пор, когда мы стали вместе ездить верхом, я все думаю, думаю, думаю --
и теперь, раз уж я заговорила, я выскажу вам все, что у меня на душе. Я
люблю вас, но я не могу выйти за вас и погубить свою любовь. Вы постепенно
превращаетесь в человека, которого в конечном счете я вынуждена буду
презирать. Вы бессильны изменить это. Как бы вы ни любили меня, свою игру в
бизнес вы любите больше. Этот ваш бизнес, который, в сущности, совсем вам не
нужен, безраздельно владеет вами. Я иногда думаю, что мне легче было бы
делить вас с другой женщиной, чем с вашим бизнесом. Тогда хоть половина
принадлежала бы мне. Но бизнес потребует не половину, а девять десятых или
девяносто девять сотых.
Поймите, для меня смысл замужества не в том, чтобы тратить деньги мужа.
Мне нужны не его деньги, а он сам. Вы говорите, что я нужна вам. Допустим, я
согласилась бы выйти за вас, но только на одну сотую принадлежала бы вам. А
девяносто девять сотых принадлежали бы чему-то другому в моей жизни, и
вдобавок я бы от этого растолстела, под глазами появились бы мешки, у висков
— морщины, и весь облик, и внешний и внутренний, утратил бы всякую
привлекательность. Согласились бы вы, чтобы я принадлежала вам на одну
сотую? А вы только одну сотую себя и предлагаете мне. Почему же вас
удивляет, что я не хочу, не могу быть вашей женой?
Харниш молчал, не зная, все ли она высказала; и Дид опять заговорила:
— Не думайте, что это эгоизм с моей стороны. В конце концов любить --
это значит отдавать, а не получать. Но я слишком ясно вижу, что, сколько бы
я ни отдавала вам, пользы от этого не будет никакой. Вас словно гложет
какой-то недуг. Вы и бизнесом занимаетесь не как другие. Вы предаетесь ему
сердцем, душой, всем своим существом. Вопреки вашему желанию, вопреки вашей
воле жена для вас была бы только мимолетным развлечением. Вспомните, как вы
восхищались Бобом. А сейчас этот великолепный конь томится в конюшне. Вы
купите мне роскошный особняк и бросите меня там. А я буду либо зевать до
одурения, либо слезами обливаться оттого, что не могу, не умею спасти вас.
Вы одержимы своей игрой в бизнес, и эта болезнь будет неуклонно точить вас,
разъедать, как ржавчина. Вы играете в бизнес с таким же азартом, с каким вы
делаете все. На Аляске вы точно так же играли в трудную жизнь снежной тропы.
Вы во всем хотели быть первым: никто не смел ездить с такой быстротой,
забираться так далеко, как вы, никто, кроме вас, не мог выдержать столь
тяжкого труда и суровых лишений. Вы отдаетесь весь до конца, вкладываете все
без остатка во всякое дело...
— Играю без лимит, — мрачно подтвердил он.
— И если бы вы так же могли играть в любовь...
Голос у нее дрогнул, она опустила глаза под его взглядом, и краска
залила ее мокрые от слез щеки.
— Больше я не скажу ни слова, — помолчав, заключила она. — Я и так
прочла вам целую проповедь.
Они стояли обнявшись, не замечая влажного порывистого ветра,
налетавшего все чаще и стремительнее, и Дид, уже не скрываясь и не борясь с
собой, доверчиво прижималась к его плечу. Ливня все еще не было. Харниш в
полном смятении молчал. Наконец он заговорил нерешительно:
— Даже и не знаю, что сказать. Ум за разум заходит. Брожу, как в
потемках. Мисс Мэсон... нет — Дид, я люблю ваше имя... я признаю, что вы
попали в самую точку. Стало быть, я так понимаю: если бы я остался без гроша
и не толстел, вы бы вышли за меня. Нет, нет, я не шучу. Я просто добираюсь
до сути, вытаскиваю ее и говорю, как оно есть. Значит, если бы у меня не
было ни гроша и я жил бы здоровой жизнью и мог бы сколько душе угодно любить
вас и нежить, вместо того чтобы по уши залезать в дела и все прочее, вы бы
вышли за меня.
Это ясно, как дважды два четыре. Ваша правда, только мне это никогда в
голову не приходило. Ничего не скажешь — глаза вы мне открыли. Но где же
выход? Как мне теперь быть? Вы верно сказали: бизнес заарканил меня, повалил
и клеймо поставил; я связан по рукам и ногам, где уж мне пастись на зеленой
лужайке. Вы знаете про охотника, который поймал медведя за хвост? Вот и я
так. Мне нельзя его выпустить... а я хочу жениться на вас; а чтобы жениться
на вас, я должен выпустить хвост медведя.
Ума не приложу, что делать, но как-нибудь это устроится. Я не могу
отказаться от вас. Просто не могу, и все тут. И ни за что не откажусь! Вы
уже сейчас нагоняете мой бизнес, того и гляди выйдете на первое место.
Никогда не бывало, чтобы из-за бизнеса я ночи не спал.
Вы приперли меня к стене. Я и сам знаю, что не таким я вернулся с
Аляски. Мне бы сейчас не под силу бежать по тропе за упряжкой собак. Мышцы у
меня стали мягкие, а сердце — жесткое. Когда-то я уважал людей. Теперь я их
презираю. Я всю жизнь жил на вольном воздухе, и, надо думать, такая жизнь
как раз по мне. Знаете, в деревушке Глен Эллен у меня есть ранчо, маленькое,
но такое красивое — просто загляденье. Это там же, где кирпичный завод,
который мне подсунули. Вы, наверное, помните мои письма. Только увидел я это
ранчо, прямо влюбился в него и тут же купил. Я катался верхом по горам без
всякого дела и радовался, как школьник, сбежавший с уроков. Живи я в
деревне, я был бы другим человеком. Город мне не на пользу, это вы верно
сказали. Сам знаю. Ну, а если бог услышит вашу молитву и я вылечу в трубу и
буду жить поденной работой?
Она ничего не ответила, только крепче прижалась к нему.
— Если я все потеряю, останусь с одним моим ранчо и буду там кур
разводить, как-нибудь перебиваться... вы пойдете за меня, Дид?
— И мы никогда бы не расставались? — воскликнула она.
— Совсем никогда — не выйдет, — предупредил он. — Мне и пахать
придется и в город за припасами ездить.
— Зато конторы уж наверняка не будет, и люди не будут ходить к вам с
утра до вечера... но все это глупости, ничего этого быть не может, и надо
поторапливаться: сейчас дождь польет.
И тут-то, прежде чем они стали спускаться в лощину, была такая минута,
когда Харниш мог бы под сенью деревьев прижать ее к груди и поцеловать. Но
его осаждали новые мысли, вызванные словами Дид, и он не воспользовался
представившимся случаем. Он только взял ее под руку и помог ей пройти по
неровной каменистой тропинке.
— А хорошо там, в Глен Эллен, красиво, — задумчиво проговорил он. --
Хотелось бы мне, чтобы вы посмотрели.
Когда роща кончилась, он сказал, что, может быть, им лучше расстаться
здесь.
— Вас тут знают, еще сплетни пойдут.
Но она настояла на том, чтобы он проводил ее до самого дома.
— Я не прошу вас зайти, — сказала она, остановившись у крыльца и
протягивая ему руку.
Ветер по-прежнему со свистом налетал на них, но дождя все не было.
— Знаете, — сказал Харниш, — скажу вам прямо, что нынче — самый
счастливый день в моей жизни. — Он снял шляпу, и ветер взъерошил его черные
волосы. — И я благодарю бога, — добавил он проникновенно, — или уж не
знаю, кого там надо благодарить... за то, что вы живете на свете. Потому что
вы меня любите. Большая радость — услышать это от вас. Я... — Он не
договорил, и на лице его появилось столь знакомое Дид выражение задора и
упрямства. — Дид, — прошептал он, — мы должны пожениться. Другого выхода
нет. И положись на счастье — все будет хорошо.
Но слезы опять выступили у нее на глазах, и, покачав головой, она
повернулась и стала подниматься по ступенькам крыльца.
ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ
Когда открылось новое сообщение между Оклендом и Сан-Франциско и
оказалось, что на переправу требуется вдвое меньше времени, чем раньше,
огромные суммы, затраченные Харнишем, стали притекать обратно. Впрочем,
деньги у него не залеживались — он немедленно вкладывал их в новые
предприятия. Тысячи участков раскупались под особняки, возводились тысячи
домов. Хорошо сбывались участки и под заводы на окраине и под торговые
постройки в центре города. Все это привело к тому, что необъятные владения
Харниша стали неуклонно подниматься в цене. Но, как некогда на Клондайке, он
упорно следовал своему чутью и шел на еще больший риск. Он уже раньше брал
ссуды в банках. На баснословные прибыли, которые приносила ему продажа
участков, он увеличивал свою земельную собственность и затевал новые
предприятия; и вместо того чтобы погашать старые ссуды, он еще больше
залезал в долги. Так же как в Доусоне, он и в Окленде громоздил издержки на
издержки, с тою, однако, разницей, что здесь он знал, что это солидное
капиталовложение, а не просто крупная ставка на непрочные богатства
россыпного прииска.
Другие, более мелкие дельцы, идя по его стопам, тоже покупали и
перепродавали земельные участки, извлекая прибыль из его работ по
благоустройству города. Но Харниш это предвидел и без злобы взирал на то,
как они за его счет сколачивали себе скромные состояния — за одним только
исключением. Некий Саймон Долливер, располагавший достаточным капиталом,
человек изворотливый и не трусливый, явно задался целью за счет Харниша
нажить несколько миллионов. Долливер умел рисковать не хуже Харниша,
действуя быстро и без промаха, снова и снова пуская деньги в оборот. Харниш
то и дело натыкался на Долливера, как Гугенхаммеры натыкались на Харниша,
когда их внимание привлек ручей Офир.
Строительство гавани подвигалось быстро; но это предприятие поглощало
громадные средства и не могло быть закончено в такой короткий срок, как
новый мол для переправы. Было много технических трудностей, углубление
морского дна и земляные работы требовали поистине циклопических усилий. На
одни сваи пришлось затратить целое состояние. Каждая свая, доставленная на
строительство, стоила в среднем двадцать долларов, и забивали их тысячами.
На сваи пошли все окрестные рощи старых эвкалиптов, и, кроме того, приводили
на буксире большие сосновые плоты из Пыоджет-Саунда.
Сначала Харниш, по старинке, снабжал свой трамвайный транспорт
электрической энергией, вырабатываемой на городских силовых станциях, но
этого ему показалось мало, и он учредил Электрическую компанию Сиерра и
Сальвадор — предприятие огромного масштаба. За долиной Сан-Хоакин, по
холмам КонтраКоста, было расположено много поселков и даже один городок
покрупнее, которые нуждались в электрической энергии для промышленных целей
и для освещения улиц и жилищ. Таким образом, для компании открылось широкое
поле деятельности. Как только покупка земли под электростанции была в
срочном порядке узаконена местными властями, начались съемки и строительные
работы.
Так оно и шло. Деньги Харниша непрерывным потоком текли в тысячу
ненасытных утроб. Но это было вполне разумное и к тому же полезное помещение
капитала, и Харниш, завзятый игрок, прозорливый и расчетливый, смело шел на
необходимый риск. В этой азартнейшей игре у него были все шансы на выигрыш,
и он не мог не увеличивать ставку. Его единственный друг и советчик, Ларри
Хиган, тоже не призывал к осторожности. Напротив, Харнишу зачастую
приходилось удерживать в границах необузданное воображение своего
отравленного гашишем поверенного. Харниш не только брал крупные ссуды в
банках и трестах, дело дошло до того, что он скрепя сердце выпустил акции
некоторых своих предприятий. Однако большинство учрежденных им крупных
компаний осталось полностью в его руках. В числе компаний, куда он открыл
доступ чужому капиталу, были: Компания гавани Золотых ворот. Компания
городских парков. Объединенная водопроводная компания, Судостроительная
компания и Электрическая компания Сиерра и Сальвадор. Но даже и в этих
предприятиях Харниш — один или в доле с Хиганом — оставлял за собой
контрольный пакет акций.
О Дид он, казалось, и думать забыл, но это только так казалось. Его,
напротив, все сильнее тянуло к ней, хоть он и отложил на время все попытки
найти выход из тупика. Он говорил себе, пользуясь своим любимым сравнением,
что по прихоти Счастья ему выпала самая лучшая карта из всей колоды, а он
годами не замечал ее. Карта эта — любовь, и она бьет любую другую. Любовь
— наивысший козырь, пятый туз, джокер; сильней этой карты нет ничего, и он
все поставит на нее, когда начнется игра. Как она начнется, он еще не знал.
Сперва ему предстояло так или иначе закончить финансовую игру, которую он
вел сейчас.
И все же, как он ни гнал от себя воспоминания, он не мог забыть
бронзовых туфелек, мягко облегающего платья, женственной теплоты и кротости,
с какой Дид принимала его в своей уютной комнате. Еще раз, в такой же
дождливый воскресный день, предупредив ее по телефону, он поехал в Беркли.
И, как это бывает всегда, с тех самых пор, когда мужчина впервые взглянул на
женщину и увидел, что она хороша, снова произошел поединок между слепой
силой мужской страсти и тайным желанием женщины уступить. Не в привычках
Харниша было просить и вымаливать, властность натуры сказывалась во всем,
что бы он ни делал; но Дид куда легче было бы устоять перед униженными
мольбами, чем перед его забавной напористостью. Свидание кончилось
нерадостно: Дид, доведенная до отчаяния внутренней борьбой, готовая сдаться
и презирая себя за эту готовность, крикнула в запальчивости:
— Вы уговариваете меня пойти на риск: стать вашей женой и положиться
на счастье — будь что будет! Жизнь, по-вашему, азартная игра. Отлично,
давайте сыграем. Возьмите монету и подбросьте ее. Выпадет орел, я выйду за
вас. А если решка, то вы оставите меня в покое и никогда больше не
заикнетесь о нашей женитьбе.
Глаза Харниша загорелись любовью и игорным азартом. Рука невольно
потянулась к карману за монетой. Но он тотчас спохватился, и взгляд его
затуманился.
— Ну, что же вы? — резко сказала она. — Скорей, не то я могу
передумать, и вы упустите случай.
— Маленькая женщина, — заговорил он проникновенно и торжественно, и
хотя слова его звучали шутливо, он и не думал шутить. — Я могу играть от
сотворения мира до Страшного суда; могу поставить золотую арфу против
ангельского сияния, бросать кости в преддверье святого града; метать банк у
его жемчужных ворот; но будь я проклят во веки веков, если стану играть
любовью. Любовь для меня слишком крупная ставка, я не могу идти на такой
риск. Любовь должна быть верным делом; и наша любовь — дело верное. Будь у
меня хоть сто шансов против одного, все равно на это я не пойду.
Весной того года разразился кризис. Первым предвестником его явилось
требование банков возвратить ссуды, не имеющие достаточного обеспечения.
Харниш поспешил оплатить несколько предъявленных ему долговых обязательств,
но очень скоро догадался, куда ветер дует, и понял, что над Соединенными
Штатами вот-вот понесется одна из тех страшных финансовых бурь, о которых он
знал понаслышке. Какой ужасающей силы окажется именно эта буря, он не
предвидел, но тем не менее принял все доступные ему меры предосторожности и
ничуть не сомневался, что устоит на ногах.
С деньгами становилось туго. После краха нескольких крупнейших
банкирских домов в Восточных штатах положение настолько ухудшилось, что по
всей стране не осталось ни единого банка, который не потребовал бы возврата
выданных ссуд. Харниш очутился на мели, и очутился потому, что впервые в
жизни решил стать солидным финансистом. В былые дни такая паника с
катастрофическим падением ценных бумаг означала бы для него золотую пору
жатвы. А сейчас он вынужден был смотреть со стороны, как биржевые
спекулянты, воспользовавшись волной ажиотажа и обеспечив себя на время
кризиса, теперь либо прятались в кусты, либо готовились собрать двойной
урожай. Харнишу оставалось только не падать духом и стараться выдержать
бурю.
Картина была ему ясна. Когда банки потребовали от него уплаты долгов,
он знал, что они сильно нуждаются в деньгах. Но он нуждался в деньгах еще
сильнее. И он также знал, что банкам мало пользы от ценных бумаг, которые
лежали на его онкольном счету. При таком падении курсов продажа этих бумаг
ничего бы не дала. Акции, положенные Харнишем в банки в обеспечение взятых
им ссуд, никому не внушали тревоги; это было вполне надежное, прочное
обеспечение; но оно не имело никакой цены в такое время, когда все в один
голос кричали: денег, денег, наличных денег! Натолкнувшись на упорное
противодействие Харниша, банки потребовали дополнительного обеспечения, и по
мере того как нехватка наличных денег становилась все ощутимее, они начинали
требовать вдвое и втрое больше того, на что соглашались раньше. Иногда
Харниш удовлетворял их требования, но это случалось редко и то лишь после
ожесточенного боя.
Он точно сражался под прикрытием обваливающейся стены, вместо щита
пользуясь глиной. Вся стена была под угрозой, и он только и делал, что
замазывал самые уязвимые места. Глиной ему служили деньги, и он то там, то
сям залеплял новые трещины, но лишь в тех случаях, когда иного выхода не
было. Его главными опорными пунктами оказались Компания Йерба Буэна,
Трамвайный трест и Объединенная водопроводная компания, никто теперь не
покупал землю под жилые дома, заводы и торговые помещения, но люди не могли
не ездить на его трамвае, не переправляться через бухту на его катерах, не
потреблять его воду. Между тем как весь финансовый мир задыхался от нехватки
денег, в первый день каждого месяца в мошну Харниша текли тысячи долларов,
взимаемые с населения за воду, и каждый день приносил ему десять тысяч
долларов, собранных по грошам за проезд на трамвае и за пользование
переправой.
Наличные деньги — вот что требовалось постоянно; и если бы Харниш мог
располагать всей своей наличностью, он не знал бы забот. Но беда была в том,
что ему непрерывно приходилось драться за нее. Всякие работы по
благоустройства прекратились, производили только самый необходимый ремонт.
Особенно ожесточенно воевал Харниш с накладными расходами, цепляясь
буквально за каждый цент. Издержки безжалостно урезались — начиная от смет
на поставку материалов, жалованья служащим и кончая расходом канцелярских
принадлежностей и почтовых марок. Когда директора его предприятий и
заведующие отделами совершали чудеса бережливости, он одобрительно хлопал их
по плечу и требовал новых чудес. Когда же у них опускались руки, он поучал
их, как можно достигнуть большего.
— Я плачу вам восемь тысяч долларов в год, — сказал он Мэтьюсону. --
Такого жалованья вы в жизни не получали. Мы с вами одной веревочкой связаны.
Вы должны взять на себя часть риска и кое-чем поступиться. В городе у вас
есть кредит. Пользуйтесь им. Гоните в шею мясника, булочника и прочих.
Понятно? Вы получаете ежемесячно что-то около шестисот шестидесяти долларов.
Эти деньги мне нужны. С сегодняшнего числа вы будете забирать все в долг, а
получать только сто долларов. Как только окончится эта заваруха, я все верну
вам и заплачу проценты.
Две недели спустя, сидя с Мэтьюсоном над платежной ведомостью, Харниш
заявил:
— Кто этот бухгалтер Роджерс? Ваш племянник? Так я и думал. Он
получает восемьдесят пять долларов в месяц. Теперь будет получать тридцать
пять. Остальные пятьдесят я верну ему с процентами.
— Это немыслимо! — возмутился Мэтьюсон. — Он и так не может свести
концы с концами, у него жена и двое детей...
Харниш яростно выругался.
— Немыслимо! Не может! Что у меня — приют для слабоумных? Вы что
думаете — я стану кормить, одевать и вытирать носы всяким сопливым
кретинам, которые не могут сами о себе позаботиться? И не воображайте. Я
верчусь как белка в колесе, и пусть все, кто у меня работает, тоже малость
повертятся. Очень мне нужны этакие пугливые пташки — капли дождя боятся.
Сейчас у нас погода скверная, хуже некуда, и нечего хныкать. Я же вот не
хнычу. В Окленде десять тысяч безработных, а в Сан-Франциско — шестьдесят
тысяч. Ваш племянник и все, кто у вас тут в списке, сделают по-моему, а не
желают, могут получить расчет. Понятно? Если кому-нибудь придется совсем
туго, вы самолично обойдете лавочников и поручитесь за моих служащих. А
платежную ведомость извольте урезать. Я достаточно долго содержал тысячи
людей, могут месяц-другой и без меня прожить.
— По-вашему, этот фильтр надо заменить новым? — говорил он
управляющему водопроводной сетью. — И так обойдутся. Пусть оклендцы раз в
жизни попьют грязную водицу: Лучше будут понимать, что такое хорошая вода.
Немедля приостановите работы. Прекратите выплату жалованья рабочим. Отмените
все заказы на материалы. Подрядчики подадут в суд? Пусть подают, черт с
ними! Раньше чем суд вынесет решение, мы либо вылетим в трубу, либо будем
плавать деньгах.
— Отмените ночной катер, — заявил он Уилкинсону. — Ничего, пусть
пассажиры скандалят — пораньше к жене будут возвращаться. И последний
трамвай на линии Двадцать Вторая — Гастингс не нужен. Как люди попадут на
катер, который отходит в двенадцать сорок пять? Наплевать, я не могу пускать
трамвай ради двух-трех пассажиров. Пусть идут пешком или едут домой
предыдущим катером. Сейчас не время заниматься благотворительностью. И
заодно подсократите еще малость число трамваев в часы пик. Пусть едут стоя.
Пассажиров от этого меньше не станет, в них-то все наше спасение.
— Вы говорите, этого нельзя, того нельзя, — сказал он другому
управляющему, восставшему против его свирепой экономии. — Я вам покажу, что
можно и чего нельзя. Вы будете вынуждены уйти? Пожалуйста, я вас не держу.
Не имею привычки цепляться за своих служащих. А если кто-нибудь думает, что
мне без него не обойтись, то я могу сию минуту вразумить его и дать ему
расчет.
И так он воевал, подстегивая, запугивая, даже улещая. С раннего утра до
позднего вечера шли беспрерывные бои. Целый день в его кабинете была толчея.
Все управляющие приходили к нему, или он сам вызывал их. Одного он утешал
тем, что кризис вот-вот кончится, другому рассказывал анекдот, с третьим вел
серьезный деловой разговор, четвертого распекал за неповиновение. А сменить
его было некому. Он один мог выдержать такую бешеную гонку. И так это шло
изо дня в день, а вокруг него весь деловой мир сотрясался, и крах следовал
за крахом.
— Ничего, друг, ничего, выкрутимся, — каждое утро говорил он Хигану;
и весь день он этими словами подбадривал себя и других, за исключением тех
часов, когда он, стиснув зубы, силился подчинить своей воле людей и события.
В восемь часов он уже сидел за письменным столом. В десять ему подавали
машину, и начинался ежедневный объезд банков. Почти всегда он прихватывал с
собой десять тысяч долларов, а то и больше, полученные накануне за
пользование трамваем и катерами переправы, — этими деньгами он затыкал
самые опасные бреши своей финансовой дамбы. Между Харнишем и каждым
директором банка по очереди разыгрывалась приблизительно одна и та же сцена.
Директора дрожали от страха, и Харниш прежде всего напускал на себя
несокрушимый оптимизм. Горизонт проясняется. Верно, верно, никаких сомнений.
Это чувствуется по всему, нужно только немного потерпеть и не сдаваться. Вот
и все. На Востоке уже наблюдается некоторое оживление. Достаточно посмотреть
на сделки Уолл-стрита за истекшие сутки. Сразу видно, что ветер переменился.
Разве не сказал Райан то-то и то-то? И разве не стало известно, что Морган
готовится к тому-то и тому-то?
А что до него, так ведь трамвай с каждым днем приносит все больше
дохода. Вопреки тяжелым временам население города увеличивается. Даже
появился спрос на недвижимость. Он уже закинул удочку: думает продать
кое-какую мелочь — с тысячу акров в пригородах Окленда. Разумеется, убытка
не миновать, зато всем немного легче станет, а главное — трусы
приободрятся. Ведь от трусов все и пошло; без них никакой паники бы не было.
Вот только что один из восточных синдикатов запросил его, не продаст ли он
контрольный пакет Электрической компании Сиерры и Сальвадора. Значит, уже
чуют, что подходят лучшие времена.
Если директора банков не поддавались на оптимистический тон и, начав с
просьб и уговоров, теряли терпение и пускали в ход угрозы, Харниш отвечал им
тем же. Пугать он умел не хуже их. Когда ему отказывали в отсрочке, он уже
не просил, а требовал ее. А когда они, отбросив всякую видимость дружелюбия,
вступали с ним в открытый бой, он задавал им такую баню, что они только
отдувались.
Но он знал также, где и когда надо уступать. Если часть стены шаталась
слишком сильно и грозила обвалиться, он подпирал ее наличностью, которую
черпал из своих трех доходных предприятий. Судьба банков — его судьба. Во
что бы то ни стало они должны выдержать. Если банки лопнут и все его акции с
онкольного счета будут выброшены на рынок, где царит полный хаос, он пропал.
И чем дольше продолжался кризис, тем чаще Харниш увозил в красном
автомобиле, помимо наличных денег, самое ценное свое обеспечение — акции
все тех же компаний. Но расставался он с ними неохотно и только в случае
крайней нужды.
Когда директор Коммерческого банка "СанАнтонио" указал Харнишу, что у
банка и так много клиентов, не возвращающих ссуды, Харниш возразил:
— Это все мелкая рыбешка. Пусть разоряются.
Гвоздь вашего дела — я. С меня вы возьмите больше, чем с них. Конечно,
вы не можете давать отсрочку всем. Надо давать с разбором. Вот и все. Ясно:
либо они выживут, либо вы. Со мной вы ничего не сделаете. Вы можете прижать
меня — и только. Но тогда вам самим несдобровать. У вас один выход:
выбросить вон рыбешку, и я помогу вам это сделать.
Заодно, пользуясь анархией в мире бизнеса, Харниш приложил руку к
окончательному разорению своего соперника Саймона Долливера; собрав все
нужные сведения о состоянии его дел, он отправился к директору Национального
банка Золотых ворот, главной опоры финансовой мощи Долливера, и заявил ему:
— Мне уже случалось выручать вас. Теперь вы сели на мель, а Долливер
ездит на вас, да и на мне тоже. Так дальше не пойдет. Я вам говорю: не
пойдет. Долливер и десяти долларов не наскребет, чтобы поддержать вас.
Пошлите его ко всем чертям. А я вот что сделаю: уступлю вам трамвайную
выручку за четыре дня — сорок тысяч наличными. А шестого числа получите еще
двадцать тысяч от Водопроводной компании. — Он пожал плечами. — Вот мои
условия. Не хотите — не надо.
— Такой уж закон: кто кого съест; и я своего упускать не намерен, --
сказал он Хигану, вернувшись в контору. И Саймон Долливер разделил горькую
участь всех дельцов, которых паника застала с грудой бумаг, но без денег.
Харниш проявлял поразительную изобретательность. Ничто, ни крупное, ни
мелкое, не укрывалось от его зорких глаз. Работал он как каторжный, даже
завтракать не ходил; дня не хватало, и в часы перерыва его кабинет так же
был битком набит людьми, как и в часы занятий. К закрытию конторы,
измученный и одуревший, он едва мог дождаться той минуты, когда опьянение
воздвигнет стену между ним и его сознанием. Машина кратчайшим путем мчалась
к гостинице, и, не медля ни секунды, он поднимался в свой номер, куда ему
тотчас же подавали первый, но отнюдь не последний стакан мартини. К обеду в
голове у него уже стоял туман, и кризиса как не бывало. При помощи
шотландского виски к концу вечера он был готов: не шумел, не буянил, даже не
впадал в отупение, — он просто терял чувствительность, словно под
воздействием легкого и приятного анестезирующего средства.
Наутро он просыпался с ощущением сухости во рту и на губах и с тяжелой
головой, но это быстро проходило. В восемь часов он во всеоружии, готовый к
бою, сидел за письменным столом, в десять объезжал банки и потом до самого
вечера без передышки распутывал сложное переплетение осаждавших его
промышленных, финансовых и личных дел. А с наступлением вечера — обратно в
гостиницу, и опять мартини и шотландское виски; и так день за днем, неделя
за неделей.
ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ
Со стороны казалось, что Харниш все тот же — неизменно бодрый,
неутомимый, преисполненный энергии и кипучих жизненных сил, но в глубине
души он чувствовал себя донельзя усталым. И случалось, что в его
одурманенном коктейлями уме мелькали мысли куда более здравые, чем те,
которыми он был поглощен в трезвом состоянии. Так, например, однажды
вечером, сидя с башмаком в руке на краю постели, он задумался над изречением
Дид, что никто не может спать сразу в двух кроватях. Он посмотрел на
уздечки, висевшие на стенах, потом встал и, все еще держа в руке башмак,
сосчитал уздечки сначала в спальне, а затем и в двух других комнатах. После
этого он опять уселся на кровать и заговорил вдумчиво, обращаясь к башмаку:
— Маленькая женщина права. В две кровати не ляжешь. Сто сорок уздечек
— а что толку? Больше одной уздечки ведь не нацепишь. И на две лошади не
сядешь. Бедный мой Боб! Надо бы выпустить тебя на травку. Тридцать
миллионов; впереди — либо сто миллионов, либо нуль. А какая мне от них
польза? Есть много такого, чего не купишь на деньги. Дид не купишь. Силы не
купишь. На что мне тридцать миллионов, когда я не могу влить в себя больше
одной кварты мартини в день? Вот если бы я выдувал по сто кварт в день --
ну, тогда разговор другой. А то одна кварта, одна разнесчастная кварта! У
меня тридцать миллионов, надрываюсь я на работе, как ни один из моих
служащих не надрывается, а что я за это имею? Завтрак и обед, которые и
есть-то неохота, одну кровать, одну кварту мартини и сто сорок никому не
нужных уздечек. — Он уныло уставился на стену. — Мистер Башмак, я пьян.
Спокойной ночи.
Из всех видов закоренелых пьяниц худшие те, кто напивается в одиночку,
и таким пьяницей именно и становился Харниш. Он почти перестал пить на
людях; вернувшись домой после долгого изнурительного дня в конторе, он
запирался в своей комнате и весь вечер одурманивал себя; потом ложился
спать, зная, что, когда утром проснется, будет горько и сухо во рту; а
вечером он опять напьется.
Между тем страна вопреки присущей ей способности быстро восстанавливать
свои силы все еще не могла оправиться от кризиса. Свободных денег
по-прежнему не хватало, хотя принадлежавшие Харнишу газеты, а также все
другие купленные или субсидируемые газеты в Соединенных Штатах усердно
убеждали читателей, что денежный голод кончился и тяжелые времена отошли в
прошлое. Все публичные заявления финансистов дышали бодростью и оптимизмом,
но зачастую эти же финансисты были на краю банкротства. Сцены, которые
разыгрывались в кабинете Харниша и на заседаниях правления его компаний,
освещали истинное положение вещей правдивее, чем передовицы его собственных
газет; вот, например, с какой речью он обратился крупным держателям акций
Электрической компании, Объединенной водопроводной и некоторых других
акционерных обществ:
— Ничего не попишешь — развязывайте мошну. У вас верное дело в руках,
но пока что придется отдать кое-что, чтобы продержаться. Я не стану
распинаться вперед вами, что, мол, времена трудные и прочее. Кто же этого не
знает? А для чего же вы пришли сюда? Так вот надо раскошелиться. Контрольный
пакет принадлежит мне, и я заявляю вам, что без доплаты не обойтись. Либо
доплата, либо труба. А уж если я вылечу в трубу, вы и сообразить не успеете,
куда вас занесло. Мелкая рыбешка — та может отступиться, а вам нельзя.
Корабль не пойдет ко дну, если вы останетесь на нем. Но если сбежите --
потонете как миленькие, и не видать вам берега. Соглашайтесь на доплату — и
дело с концом.
Крупным оптовым фирмам, поставщикам провизии для гостиниц Харниша и
всей армии кредиторов, неустанно осаждавших его, тоже приходилось несладко.
Он вызывал представителей фирм в свою контору и по-свойски разъяснял им, что
значит "можно" или "нельзя", "хочу" или "не хочу".
— Ничего, ничего, потерпите! — говорил он им. — Вы что думаете — мы
с вами в вист по маленькой играем? Захотел — встал из-за стола и домой
пошел? Ничего подобного! Вы только что сказали, Уоткинс, что больше ждать не
согласны. Так вот, послушайте меня: вы будете ждать, и очень даже будете. Вы
будете по-прежнему поставлять мне товар и в уплату принимать векселя, пока
не кончится кризис. Как вы ухитритесь это сделать — не моя забота, а ваша.
Вы помните, что случилось с Клинкнером и Алтамонтским трестом? Я лучше вас
знаю всю подноготную вашего дела. Попробуйте только подвести меня --
изничтожу. Пусть я сам загремлю — все равно, уж я улучу минутку, чтобы вас
зацепить и потащить за собой. Тут круговая порука, и вам же хуже будет, если
вы дадите мне утонуть.
Но самый ожесточенный бой ему пришлось выдержать с акционерами
Водопроводной компании, когда он заставил их согласиться на то, чтобы почти
вся огромная сумма доходов была предоставлена в виде займа лично ему для
укрепления его широкого финансового фронта. Однако он никогда не заходил
слишком далеко в деспотическом навязывании своей воли; хотя он и требовал
жертв от людей, чьи интересы переплетались с его собственными, но если
кто-нибудь из них попадал в безвыходное положение, Харниш с готовностью
протягивал ему руку помощи. Только очень сильный человек мог выйти
победителем из таких сложных и тяжелых передряг, и таким человеком оказался
Харниш. Он изворачивался и выкручивался, рассчитывал и прикидывал,
подстегивал и подгонял слабых, подбадривал малодушных и беспощадно
расправлялся с дезертирами.
И вот наконец с приходом лета по всей линии начался поворот к лучшему.
Настал день, когда Харниш, ко всеобщему удивлению, покинул контору на час
раньше обычного по той простой причине, что впервые с тех пор, как
разразился кризис, к этому времени все текущие дела были закончены. Прежде
чем уйти, он зашел поболтать с Хиганом в его кабинет. Прощаясь с ним, Харниш
сказал:
— Ну, Хиган, можем радоваться. Много мы снесли в эту ненасытную
ссудную кассу, но теперь выкрутимся и все заклады до единого выкупим. Худшее
позади, и уже виден конец. Еще недельки две пожмемся, еще нас встряхнет
разок-другой, а там, глядишь, отпустит, и можно будет опять настоящие дела
делать.
В тот день он нарушил обычный порядок — не поехал прямо в гостиницу, а
стал ходить из кафе в кафе, из бара в бар, выпивая у каждой стойки по
коктейлю, а то и по два и по три, если попадался знакомый или приятель. Так
продолжалось с добрый час, пока он не забрел в бар отеля Парфенона, где
намеревался пропустить последний стакан перед тем, как ехать обедать. От
выпитого вина Харниш чувствовал приятное тепло во всем теле и вообще
находился в наилучшем расположении духа. На углу стойки несколько молодых
людей по старинке развлекались тем, что, поставив локти и переплетя пальцы,
пытались разогнуть руку соперника. Один из них, широкоплечий, рослый силач,
как поставил локоть, так и не сдвигал его с места и по очереди прижимал к
стойке руки всех приятелей, желавших сразиться с ним. Харниш с любопытством
разглядывал победителя.
— Это Слоссон, — сказал бармен в ответ на вопрос Харниша. — Из
университетской команды метателей молота. Все рекорды побил в этом году,
даже мировой. Молодец, что и говорить!
Харниш кивнул, подошел к Слоссону и поставил локоть на стойку.
— Давайте померяемся, сынок, — сказал он.
Тот засмеялся и переплел свои пальцы с пальцами Харниша; к великому
изумлению Харниша, его рука тотчас же была прижата к стойке.
— Постойте, — пробормотал он. — Еще разок. Я не успел приготовиться.
Пальцы опять переплелись. Борьба продолжалась недолго. Мышцы Харниша,
напруженные для атаки, быстро перешли к защите, и после минутного
противодействия рука его разогнулась. Харниш опешил. Слоссон победил его не
каким-нибудь особым приемом. По умению они равны, он даже превосходит
умением этого юнца. Сила, одна только сила — вот что решило исход борьбы.
Харниш заказал коктейли для всей компании, но все еще не мог прийти в себя
и, далеко отставив руку, с недоумением рассматривал ее, словно видел
какой-то новый, незнакомый ему предмет. Нет, этой руки он не знает. Это
совсем не та рука, которая была при нем всю его жизнь. Куда девалась его
прежняя рука? Ей-то ничего бы не стоило прижать руку этого мальчишки. Ну, а
эта... Он продолжал смотреть на свою руку с таким недоверчивым удивлением,
что молодые люди расхохотались.
Услышав их смех, Харниш встрепенулся. Сначала он посмеялся вместе с
ними, но потом лицо его стало очень серьезным. Он нагнулся к метателю
молота.
— Юноша, — заговорил он, — я хочу сказать вам коечто на ушко: уйдите
отсюда и бросьте пить, пока не поздно.
Слоссон вспыхнул от обиды, но Харниш продолжал невозмутимо:
— Послушайте меня, я старше вас и говорю для вашей же пользы. Я и сам
еще молодой, только молодости-то во мне нет. Не так давно я посовестился бы
прижимать вашу руку: все одно что учинить разгром в детском саду.
Слоссон слушал Харниша с явным недоверием; остальные сгрудились вокруг
него и, ухмыляясь, ждали продолжения.
— Я, знаете, не любитель мораль разводить. Первый раз на меня
покаянный стих нашел, и это оттого, что вы меня стукнули, крепко стукнули. Я
кое-что повидал на своем веку, и не то, чтоб я уж больно много требовал от
жизни. Но я вам прямо скажу: у меня черт знает сколько миллионов, и я бы все
их, до последнего гроша, выложил сию минуту на эту стойку, лишь бы прижать
вашу руку. А это значит, что я отдал бы все на свете, чтобы опять стать
таким, каким был, когда я спал под звездами, а не жил в городских
курятниках, не пил коктейлей и не катался в машине. Вот в чем мое горе,
сынок; и вот что я вам скажу: игра не стоит свеч. Мой вам совет --
поразмыслите над этим и остерегайтесь. Спокойной ночи!
Он повернулся и вышел, пошатываясь, чем сильно ослабил воздействие
своей проповеди на слушателей, ибо было слишком явно, что говорил он с
пьяных глаз.
Харниш вернулся в гостиницу, пообедал и улегся в постель. Но понесенное
им поражение не выходило у него из головы.
— Негодный мальчишка! — пробормотал он. — Раз — и готово, побил
меня. Меня!
Он поднял провинившуюся руку и тупо уставился на нее. Рука, которая не
знала поражения! Рука, которой страшились силачи Серкла! А какой-то
молокосос, безусый студент, шутя прижал ее к стойке, дважды прижал! Права
Дид. Он стал не тем человеком. Дело дрянь, теперь не отвертишься, пора
вникнуть серьезно. Но только не сейчас. Утро вечера мудренее.
ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВТОРАЯ
Харниш проснулся с привычным ощущением сухости в горле, во рту и на
губах, налил себе полный стакан воды из стоявшего возле кровати графина и
задумался; мысли были те же, что и накануне вечером. Начал он с обзора
финансового положения. Наконец-то дела поправляются. Самая грозная опасность
миновала. Как он сказал Хигану, теперь нужно только немножко терпения и
оглядки, и все пойдет на лад. Конечно, еще будут всякие бури, но уже не
такие страшные, как те, что им пришлось выдержать. Его изрядно потрепало, но
кости остались целы, чего нельзя сказать о Саймоне Долливере и о многих
других. И ни один из его деловых друзей не разорился. Он ради своего
спасения заставил их не сдаваться, и тем самым они спасли самих себя.
Потом он вспомнил о вчерашнем случае в баре Парфенона, когда молодой
чемпион прижал его руку к стойке. Неудача уже не поражала Харниша, но он был
возмущен и опечален, как всякий очень сильный человек, чувствующий, что
былая сила уходит. И он слишком ясно видел причину своего поражения, чтобы
хитрить и увиливать от прямого ответа. Он знал, почему его рука сплоховала.
Не потому, что он уже не молод. Он только-только достиг первой поры
зрелости, и понастоящему не его рука, а рука Слоссона должна была лечь на
стойку. Он сам виноват — распустился. Он всегда думал, что сила его нечто
непреходящее, а она, оказывается, все последние годы убывала капля за
каплей. Как он накануне объяснил студентам, он променял ночлег под открытым
небом на городские курятники. Он почти разучился ходить. Ноги его давно не
касались земли, его катали в машинах, колясках, вагонах трамвая. Он забыл,
что значит двигаться, и мышцы его разъело алкоголем.
И ради чего? На что ему, в сущности, его миллионы?
Права Дид. Все равно больше чем в одну кровать сразу не ляжешь; зато он
сделался самым подневольным из рабов. Богатство так опутало его, что не
вырваться. Вот и сейчас он чувствует эти путы. Захоти он проваляться весь
день в постели — богатство не позволит, потребует, чтобы он встал. Свистнет
— и изволь ехать в контору. Утреннее солнце заглядывает в окна; в такой
день только бы носиться по горам — он на Бобе, а рядом Дид на своей кобыле.
Но всех его миллионов не хватит, чтобы купить один-единственный свободный
день. Может случиться какая-нибудь заминка в делах, и он должен быть на
своем посту. Тридцать миллионов!
И они бессильны перед Дид, не могут заставить ее сесть на кобылу,
которую он купил и которая пропадает даром, жирея на подножном корму. Чего
стоят тридцать миллионов, если на них нельзя купить прогулку в горы с
любимой девушкой? Тридцать миллионов! Они гоняют его с места на место, висят
у него на шее, точно жернова, губят его, пока сами растут, помыкают им, не
дают завоевать сердце скромной стенографистки, рабо...
