Джек Лондон. Время-не-ждет
страница №5
...округ чернели хижины старателей, но людей не было видно.Над долинами рек висела завеса дыма, превращая и без того серенький день в
тоскливые сумерки. Столбы дыма поднимались над тысячью ям в снегу; а на дне
этих ям люди ползали среди промерзшего песка и гравия, копали, скребли,
разводили огонь, прогревая почву. То там, то сям, где только еще пробивали
новый шурф, вырывалось багровое пламя. Люди вылезали из ям или исчезали в
них, либо, стоя на грубо сколоченных помостах, при помощи ворота выбрасывали
оттаявший гравий на поверхность, где он немедленно опять замерзал. Повсюду
виднелись следы весенних промывок — груды желобов, шлюзов, огромных водяных
колес, брошенное снаряжение целой армии, охваченной золотой горячкой.
— Роют где попало и как попало. Куда ж это годится? — вслух
проговорил Харниш.
Он посмотрел на оголенные склоны и понял, какой ущерб нанесен лесным
богатствам. Окинул взором местность и увидел чудовищную неразбериху
случайных лихорадочных разработок. Подивился несоразмерности вложенного
труда с плодами его... Каждый работал для себя, и вот следствие — полный
хаос. На этих богатейших приисках добыча золота на два доллара стоила один
доллар, и на каждый доллар, добытый в судорожной спешке, неизбежно
приходился один доллар, оставленный в земле. Еще год, и большинство участков
будет выработано, а добыча в лучшем случае окажется равной по ценности
недобытому золоту.
Нужна организация, решил он; и его воображение тотчас нарисовало ему
заманчивую картину. Он уже видел весь бассейн Эльдорадо, от истоков до
устья, от одного горного кряжа до другого, под управлением единой твердой
руки. Прогревание породы при помощи пара еще не применяли здесь, но,
конечно, будут применять; однако ведь и это только полумера. Понастоящему
надо бы обработать берега и края русла гидравлическим способом, а потом по
дну ручья пустить драги, как это, судя по рассказам, делается в Калифорнии.
Вот где заложены новые невиданные шансы на успех! Он часто думал о том,
для какой именно цели Гугенхаммеры и крупные английские концерны посылают
сюда своих высокооплачиваемых специалистов. Теперь он понял, каковы их
намерения. Поэтому-то они и предлагали ему купить его выработанные участки и
отвалы. Им не страшно, что старатели выгребут немного золота с своих мелких
участков, — в отходах его остается на миллионы долларов.
И, глядя с высоты на эту мрачную картину тяжелого, почти бесплодного
труда, Харниш обдумывал план новой игры, такой игры, в которой и
Гугенхаммерам и остальным золотопромышленникам нельзя будет не считаться с
ним. Но как ни радовала его эта новая затея, он чувствовал себя усталым.
Долгие годы, проведенные в Арктике, утомили его, и ему хотелось новых
впечатлений, хотелось своими глазами увидеть большой мир, о котором он
столько слышал, но не знал ровно ничего. Там можно развернуться, там есть
простор для азарта. Почему же ему, миллионеру, не сесть за карточный стол и
не принять участия в игре? Так случилось, что в тот день у горы Скукум
Харниш решил разыграть свою последнюю, самую счастливую карту на Клондайке и
отправиться в большой мир по ту сторону перевалов.
Однако на это потребовалось время. О пустил доверенных лиц по следам
горных инженеров, и на тех ручьях, где они скупали участки, он тоже покупал.
Где бы они ни облюбовали выработанное русло, они повсюду натыкались на
Харниша, владельца нескольких смежных или умело разбросанных участков,
которые сводили на нет все их планы.
— Я, кажется, веду игру в открытую, кто вам мешает выиграть? — сказал
он однажды своим соперникам во время ожесточенного спора.
За этим последовали войны, перемирия, взаимные уступки, победы и
поражения. В 1898 году на Клондайке уже жили шестьдесят тысяч
золотоискателей, и состояния их, так же как все их денежные дела, колебались
в зависимости от военных действий Харниша. Все больше и больше входил он во
вкус этой грандиозной игры. Уже сейчас в битвах с могущественными
Гугенхаммерам и он бил их своими картами как хотел. Особенно ожесточенная
схватка произошла из-за Офира, самого обыкновенного пастбища лосей с
незначительным содержанием золота в почве. Ценность Офира заключалась только
в его обширности. Харнишу принадлежали здесь семь смежных участков в самом
центре, и стороны никак не могли договориться. Представители Гугенхаммеров
решили, что эксплуатация столь крупного прииска будет Харнишу не по зубам, и
предъявили ему ультиматум: либо все, либо ничего; но Харниш тут же
согласился и выплатил им отступные.
Планы свои он разработал сам, но для осуществления их выписал инженеров
из Соединенных Штатов. В верховьях реки Ринкабилли, в восьмидесяти милях от
Офира, он построил водохранилище, откуда вода по огромным деревянным трубам
перегонялась на Офир. Водохранилище и трубопровод должны были, по смете,
обойтись в три миллиона, а стоили Харнишу четыре. Но этим он не ограничился.
Он оборудовал электрическую станцию, и его рудники освещались электричеством
и работали на электрическом токе. Другие золотоискатели, разбогатевшие так,
как им и не снилось, мрачно качали головой, пророчили Харнишу полное
разорение и решительно отказывались вкладывать деньги в столь безрассудную
затею. Но Харниш только усмехался в ответ и распродавал остатки своих
владений в поселке. Он продал их в самое время, в момент наивысшей добычи
золота. Когда он предостерегал своих старых друзей, сидя с ними в салуне
Лосиный Рог, что через пять лет в Доусоне не найдется покупателей на
земельные участки, а хижины будут разобраны на дрова, все смеялись над ним:
никто не сомневался, что за это время откроется жильное золото. Но Харниш не
давал сбить себя с толку, и когда он перестал нуждаться в лесе, продал и
свои лесопилки. Отделался он и от всех участков, разбросанных по ручьям, и
своими силами, ни у кого не одолжаясь, достроил трубопровод, установил
драги, выписал машины и приступил к разработкам на Офире. Пять лет тому
назад он пришел сюда через водораздел из долины Индейской реки по безмолвной
пустыне, навьючив свою поклажу на собак, как это делают индейцы, и, как они,
питаясь одной лосятиной; теперь хриплые гудки возвещали начало работы на его
рудниках, и сотни рабочих трудились в ярко-белом свете дуговых ламп.
Но свершив задуманное, он стал готовиться к отъезду. Как только весть
об этом распространилась, Гугенхаммеры, английский концерн и недавно
учрежденная французская компания наперебой стали предлагать Харнишу купить у
него Офир и все оборудование. Гугенхаммеры давали больше, нежели их
конкуренты, и Харниш продал им Офир, нажив на этой сделке миллион. По общему
мнению, его капитал достиг теперь двадцати, а то и тридцати миллионов. Но
истинные размеры его богатства были известны только ему самому, и, продав
свою последнюю заявку, он подсчитал, что золотая горячка на Клондайке,
которую он предчувствовал задолго до того, как она разразилась, принесла ему
чуть больше одиннадцати миллионов.
Прощальный пир Харниша вошел в историю Юкона наряду с другими его
подвигами. Пиршество состоялось в Доусоне, но приглашены были все юконцы. В
этот последний вечер ничье золото, кроме золота хозяина, не имело хождения.
Все салуны были открыты ночь напролет, ряды официантов пополнены, но вино не
продавалось, им угощали даром. Если кто-нибудь отказывался и настаивал на
своем желании заплатить, десять человек вызывали обидчика на бой. Самые
зеленые чечако бесстрашно вступались за честь своего героя. И среди пьяного
разгула, в неизменных мокасинах, как вихрь, носился Время-не-ждет,
отчаянный, бесшабашный, пленяя все сердца приветливостью и дружелюбием; он
испускал вой таежного волка, заявлял, что это его ночь и ничья другая,
прижимал руки противников к стойке, показывал чудеса силы и ловкости; его
смуглое лицо разгорелось от вина, черные глаза сверкали; попрежнему на нем
были комбинезон и суконная куртка, незавязанные наушники торчали, а меховые
рукавицы болтались на ремешке, накинутом на шею. Однако этот последний кутеж
уже не был ни риском втемную, ни крупной ставкой, а всего только мелкой
фишкой, сущей безделицей для него — обладателя стольких фишек.
Но Доусон такого кутежа еще не видел. Харниш хотел, чтобы эта ночь
осталась у всех в памяти; и его желание исполнилось. Добрая половина жителей
перепилась. Стояла глубокая осень, и хотя реки еще не замерзли, градусник
показывал двадцать пять ниже нуля, и мороз крепчал. Поэтому пришлось
отрядить спасательные команды, которые подбирали на улицах свалившихся с ног
пьяных, ибо достаточно было бы им уснуть на один час, чтобы уже не
проснуться. Эти спасательные команды придумал, конечно, Харниш. Он хотел
задать всему Доусону пир — и исполнил свою прихоть, напоив допьяна сотни и
тысячи людей; но, не будучи в глубине души ни беспечным, ни легкомысленным,
он позаботился о том, чтобы разгульная ночь не омрачилась каким-нибудь
несчастным случаем. И, как всегда, был отдан строгий приказ: никаких драк; с
нарушителями запрета он будет расправляться самолично. Но надобности в такой
расправе не представилось: сотни преданных поклонников Харниша ревностно
следили за тем, чтобы драчуны были выкатаны в снегу для протрезвления и
отправлены в постель. В большом мире, когда умирает магнат промышленности,
колеса подвластной ему индустриальной машины останавливаются на одну минуту.
Но на Клондайке отъезд юконского магната вызвал такую неистовую скорбь, что
колеса не вертелись целых двадцать четыре часа. Даже огромный прииск Офир,
на котором была занята тысяча рабочих и служащих, закрылся на сутки. Наутро
после кутежа почти никто не явился на работу, а те, что пришли, не держались
на ногах.
Еще через день на рассвете Доусон прощался с Харнишем. Тысячи людей,
собравшихся на пристани, натянули рукавицы, завязали наушники под
подбородком. Было тридцать градусов ниже нуля, ледяная кромка стала плотнее,
а по Юкону плавала каша изо льда. На палубе "Сиэтла" стоял Харниш и,
прощаясь с друзьями, окликал их и махал им рукой. Когда отдали концы и
пароход двинулся к середине реки, те, что стояли поближе, заметили слезы на
глазах Харниша. Он покидал страну, которая стала его родиной; ведь он почти
не знал другой страны, кроме этого дикого, сурового края у самого Полярного
круга. Он сорвал с себя шапку и помахал ею.
— Прощайте! — крикнул он. — Прощайте все!
ЧАСТЬ ВТОРАЯ
ГЛАВА ПЕРВАЯ
Не в ореоле славы явился Время-не-ждет в Сан-Франциско. В большом мире
успели позабыть не только о нем, — забыт был и Клондайк. Другие события
заслонили их, и вся аляскинская эпопея, так же как война с Испанией, давно
изгладилась из памяти. С тех пор много воды утекло. И каждый день приносил
новые сенсации, а место в газетах, отведенное сенсационным известиям, было
ограничено. Впрочем, такое невнимание к его особе даже радовало Харниша.
Если он, король Арктики, обладатель одиннадцати миллионов с легендарным
прошлым, мог приехать никем не замеченный, — это только доказывало,
насколько крупная игра ему здесь предстоит.
Он остановился в гостинице св. Франциска, дал интервью начинающим
репортерам, которые рыскают по гостиницам, после чего в утренних газетах
появились краткие заметки о нем. Весело усмехаясь про себя, он начал
приглядываться к окружающему, к новому для него порядку вещей, к незнакомым
людям.
Все кругом было ему чуждо, но это нимало не смущало его. Не только
потому, что одиннадцать миллионов придавали ему вес в собственных глазах: он
всегда чувствовал беспредельную уверенность в свои силах; ничто не могло
поколебать ее. Не испытывал он также робости перед утонченностью, роскошью,
богатством большого цивилизованного города. Он опять очутился в пустыне, в
новой пустыне, непохожей на прежнюю, — вот и все; он должен исследовать ее,
изучить все приметы, все тропы и водоемы; узнать, где много дичи, а где
тяжелая дорога и трудная переправа, которые лучше обходить стороной. Как
всегда, он избегал женщин. Страх перед ними все еще безраздельно владел им,
и он и близко не подходил к блистающим красотой и нарядами созданиям,
которые не устояли бы перед его миллионами. Они бросали на него нежные
взоры, а он так искусно скрывал свое замешательство, что им казалось, будто
смелей его нет мужчины на свете. Не одно только богатство пленяло их в нем,
нет, — очень уж он был мужественный и очень уж не похож на других мужчин.
Многие заглядывались на него: еще не старый — всего тридцать шесть лет,
красивый, мускулистый, статный, преисполненный кипучей жизненной энергии;
размашистая походка путника, приученного к снежной тропе, а не к тротуарам;
черные глаза, привыкшие к необозримым просторам, не притупленные, тесным
городским горизонтом. Он знал, что нравится женщинам, и, лукаво усмехаясь
про себя, хладнокровно взирал на них, как на некую опасность, с которой
нужно бороться; но перед лицом этой опасности ему куда труднее было
сохранять самообладание, чем если бы то был голод, мороз или половодье.
Он приехал в Соединенные Штаты для того, чтобы участвовать в мужской
игре, а не в женской; но и Мужчин он еще не успел узнать. Они казались ему
изнеженными, физически слабыми; однако под этой видимой слабостью он
угадывал хватку крутых дельцов, прикрытую внешним лоском и обходительностью;
чтото кошачье было в них. Втречаясь с ними в клубах, он спрашивал себя:
можно ли принимать за чистую монету дружелюбное отношение их к нему и скоро
ли они, выпустив когти, начнут царапать его и рвать на куски? "Все дело в
том, — думал он, — чего от них ждать, когда игра пойдет всерьез". Он питал
к ним безотчетное недоверие: "Скользкие какие-то, не ухватишь". Случайно
услышанные сплетни подтверждали его суждение. С другой стороны, в них
чувствовалась известная мужская прямота, это обязывает вести игру честно. В
драке они, конечно, выпустят когти, это вполне естественно, но все же
царапаться и кусаться они будут согласно правилам. Таково было общее
впечатление, которое произвели на него будущие партнеры, хотя он,
разумеется, отлично понимал, что среди них неизбежно найдется и несколько
отъявленных негодяев.
Харниш посвятил первые месяцы своего пребывания в Сан-Франциско
изучению особенностей и правил игры, в которой ему — предстояло принять
участие. Он даже брал уроки английского языка и отвык от самых грубых своих
ошибок, но в минуты волнения он мог, забывшись, по-прежнему сказать
"малость", "ничего не скажешь" или что-нибудь в этом роде. Он научился
прилично есть, одеваться и вообще держать себя, как надлежит цивилизованному
человеку; но при все том он оставался самим собой, излишней почтительности
не проявлял и весьма бесцеремонно пренебрегал приличиями, если они
становились ему поперек дороги. К тому же, не в пример другим, менее
независимым новичкам из захолустных или далеких мест, он не благоговел перед
божками, которым поклоняются различные племена цивилизованного общества. Он
и прежде видел тотемы и хорошо знал, какая им цена.
Когда ему наскучило быть только зрителем, он поехал в Неваду, где уже
началась золотая горячка, чтобы, как он выразился, немного побаловаться.
Баловство, затеянное им на фондовой бирже в Тонопа, продолжалось ровно
десять дней; Харниш, бешено играя на повышение, втянул в игру более
осторожных биржевиков и так прижал их, что они рады были, когда он уехал,
увозя полмиллиона чистого выигрыша. Вернулся он в Сан-Франциско в свою
гостиницу очень довольный. "Баловство" пришлось ему по вкусу, и желание
поиграть в эту новую игру все сильнее обуревало его.
Снова он стал сенсацией. "Время-не-ждет" — опять запестрело в огромных
газетных заголовках. Репортеры осаждали его. В редакциях газет и журналов
раскапывали архивы, и легендарный Элам Харниш, победитель морозов, король
Клондайка и Отец старожилов, стал неотъемлемой принадлежностью утреннего
завтрака в миллионах семейств наряду с поджаренным хлебом и прочей снедью.
Волей-неволей, даже раньше назначенного им самим срока, он оказался втянутым
в игру. Финансисты, биржевые маклеры и все выброшенные за борт, все обломки
крушений в мутном море спекулятивной игры хлынули к берегам его одиннадцати
миллионов. Чтобы хоть отчасти оградить себя, он вынужден был открыть
контору. Он сумел привлечь партнеров, и теперь, уже не спрашивая его
согласия, они сдавали ему карты, требовали, чтобы он вступил в игру.
Ну что ж, он не прочь, он им покажет, невзирая на злорадные
пророчества, что он очень скоро продуется, — пророчества, сопровождаемые
догадками о том, как эта деревенщина будет вести игру, и описаниями его
дикарской наружности.
Сначала он занимался пустяками — "чтобы выиграть время", как он
объяснил Голдсуорти, с которым подружился в клубе Алта-Пасифик и по
рекомендации которого прошел в члены клуба. И благо ему, что он поостерегся:
он был искренне потрясен обилием мелких акул — "сухопутных акул", как он
называл их, — кишевших вокруг него. Он видел их насквозь и диву давался,
что добычи хватает на такое огромное множество ртов. Все они были столь
явные мошенники и проходимцы, что Харнишу просто не верилось, чтобы они
могли кому-нибудь втереть очки.
Но очень скоро он узнал, что бывают и другие акулы.
Голдсуорти относился к нему не просто как к члену своего клуба, а почти
как к брату родному: давал советы, покровительствовал ему, знакомил с
местными дельцами. Семья Голдсуорти жила в прелестной вилле около
Мэнло-Парка, и на этой вилле Харниш провел не одно воскресенье, наслаждаясь
таким утонченным домашним уютом, какой ему и не снился. Голдсуорти был
страстный любитель цветов и вдобавок до самозабвения увлекался разведением
ценных пород домашней птицы. И та и другая мания крайне забавляли Харниша,
служили ему неиссякаемым источником добродушных насмешек. В его глазах такие
невинные слабости только доказывали душевное здоровье Голдсуорти, и это еще
сильнее располагало к нему. Состоятельный, преуспевающий делец, не
страдающий чрезмерным честолюбием, игрок, который довольствуется небольшими
выигрышами и никогда не станет впутываться в крупную игру, — таково было
мнение Харниша о Голдсуорти.
В одно из воскресений Голдсуорти предложил ему дельце, небольшое, но
выгодное; речь шла о финансировании кирпичного завода в деревне Глен Эллен.
Харниш очень внимательно выслушал предложение своего друга. Оно показалось
ему весьма разумным; смущало его только то обстоятельство, что уж больно
мелкое это было дело да еще в совершенно чуждой ему отрасли; но он все же
согласился, чтобы сделать одолжение другу, ибо Голдсуорти объяснил, что сам
он уже вложил в завод небольшую сумму, а больше пока не может, потому что
хотя дело верное, но ему пришлось бы ради него сократить финансирование
других предприятий. Харниш выложил пятьдесят тысяч и сам потом, смеясь,
рассказывал: "Я, конечно, влип, только Голдсуорти тут ни при чем, это все
его куры, чтоб им, и плодовые деревья".
Но урок пошел ему на пользу: он понял, что в мире бизнеса нет никаких
нравственных догм, и даже простое, нехитрое правило о верности тому, с кем
делишь хлеб-соль, не стоит внимания по сравнению с нерентабельным кирпичным
заводом и пятьюдесятью тысячами долларов наличными. Однако он считал, что
все разновидности акул одинаково плавают только на поверхности. Где-то на
большой глубине, наверно, действуют люди порядочные и солидные. С этими-то
промышленными магнатами и финансовыми тузами он и решил вести дела. По его
мнению, уже один размах, масштабы их операций и коммерческой деятельности
обязывали их к честной игре. Здесь не могло быть места мелкому жульничеству
и шулерским трюкам. Мелкий делец способен обмануть покупателя, рассыпав по
участку золотоносный песок, или всучить лучшему Другу никудышный кирпичный
завод, но в высших финансовых сферах никто не станет заниматься такими
пустяками. Там люди ставят себе целью процветание своей страны, они
прокладывают железные дороги, развивают горную промышленность, открывают
доступ к природным богатствам. Такая игра должна по необходимости быть
крупной и солидной.
"Не пристало им передергивать карты", — заключал он свои рассуждения.
Итак, он решил не связываться с маленькими людьми вроде Голдсуорти; он
поддерживал с ними приятельские отношения, но близко не сходился и не дружил
ни с кем. Не то, чтобы он чувствовал антипатию к маленьким людям, например,
к членам клуба Алта-Пасифик, — он просто не желал иметь их партнерами в
предстоящей ему крупной игре. В чем будет состоять эта игра, он еще и сам не
знал; он ждал своего часа. А пока что он играл по маленькой, вкладывая
деньги в мелиорационные предприятия, и подстерегал подходящий момент, чтобы
развернуться вовсю.
Наконец случай свел его с самим Джоном Даусетом — с великим
финансистом. Что это был именно случай, сомневаться не приходилось. Харниш,
находясь в Лос-Анджелесе, совершенно случайно услышал, что на Санта-Каталина
отлично ловится тунец, и решил заехать на остров, вместо того чтобы, как
предполагал, вернуться прямым путем в Сан-Франциско. И тут-то он и
познакомился с Джоном Даусетом: нью-йоркский магнат, совершая путешествие на
Запад, с неделю пробыл на Санта-Каталина, прежде чем пуститься в обратный
путь. Разумеется, Даусет слыхал о пресловутом короле Клондайка, якобы
обладателе тридцати миллионов, да и при личном знакомстве Харниш сумел
заинтересовать его. Вероятно, личное знакомство и породило идею, мелькнувшую
в уме Даусета; но он ничем себя не выдал, предпочитая дать ей окончательно
созреть. Поэтому он разговаривал только на самые общие темы и всеми силами
старался завоевать расположение Харниша.
Даусет был первым крупным финансистом, с которым Харниш столкнулся
лицом к лицу, и это знакомство привело его в восхищение. В Даусете
чувствовалось столько добродушия, сердечной теплоты, он держался так просто,
без всякого высокомерия, что Харниш порой забывал, что его собеседник
знаменитый Джон Даусет, председатель правления многих банков, глава
страховых обществ, по слухам — негласный союзник заправил Стандарт Ойл и
заведомый союзник Гугенхаммеров.
Под стать этой громкой славе была и внешность Даусета и все его
повадки. Харнишу, столько слышавшему о нью-йоркском миллионере, казалось,
что Даусет должен быть именно таким. Это был шестидесятилетний, убеленный
сединами старик, но руку он пожимал крепко, и вообще в нем не замечалось
никаких признаков дряхлости; походка оставалась быстрой и упругой, все
движения были уверенные, решительные; на щеках играл здоровый румянец,
тонкие, хорошо очерченные губы умели весело улыбаться в ответ на шутку,
ясные светло-голубые глаза под косматыми седыми бровями пытливо и прямо
глядели в лицо собеседнику. Все в Даусете выдавало ум трезвый и
уравновешенный, и так четко работал этот ум, что Харниш мысленно сравнивал
его со стальным механизмом. Даусет все знал и никогда не разбавлял свою
мудрость проявлениями жеманной чувствительности. Привычка повелевать
сквозила во всем его облике, каждое слово, каждый жест свидетельствовали о
могуществе и власти. В то же время он был приветлив и чуток, и Харниш
отлично понимал, как далеко до Даусета такому мелкому дельцу, как
Голдсуорти. Знал Харниш и о происхождении Даусета, предки которого
принадлежали к первым поселенцам Америки, о его заслугах в войне с Испанией,
о его отце Джоне Даусете, который вместе с другими банкирами оказывал помощь
Северу в борьбе с Югом, о коммодоре Даусете, герое кампании 1812 года, о
генерале Даусете, заслужившем боевую славу в войне за независимость, и,
наконец, о том далеком родоначальнике, который владел землями и рабами в
Новой Англии на заре ее истории.
— Это настоящий человек, — говорил Харниш по возвращении в
Сан-Франциско приятелю в курительной клуба. — Уверяю вас, Гэллон, он просто
поразил меня. Правда, я всегда думал, что большие люди должны быть такие, но
теперь я увидел это своими глазами. Он из тех, кто большие дела делает.
Стоит только поглядеть на него. Такие встречаются один на тысячу, уж это
верно. С ним стоит знаться. Игру свою он ведет азартно, не останавливаясь ни
перед чем, и, уж будьте спокойны, не бросит карты. Ручаюсь, что он может
проиграть или выиграть десять миллионов и глазом не моргнув.
Галлон, попыхивая сигарой, слушал эти панегирики и, когда Харниш умолк,
посмотрел на него с любопытством; но Харниш в эту минуту заказывал коктейли
и не заметил взгляда приятеля.
— Очевидно, он предложил вам какое-нибудь дело? — заметил Галлон.
— Ничего подобного, и не думал. За ваше здоровье!
Я просто хотел объяснить вам, что я теперь понимаю, как большие люди
большие дела делают. Знаете, у меня было такое чувство, как будто он все-все
знает. Мне даже стыдно стало за себя.
Харниш задумался, потом, помолчав, сказал:
— Сдается мне, что я мог бы дать ему несколько очков вперед, если бы
нам пришлось погонять упряжки лаек. А уж в покер или в добыче россыпи ему
лучше со мной не тягаться. Наверно; и в берестовом челне я бы его осилил. И,
пожалуй, я скорей выучусь игре, в которую он играет всю жизнь, нежели он
выучился бы моей игре на Севере.
ГЛАВА ВТОРАЯ
Вскоре после этого разговора Харниш неожиданно выехал в Нью-Йорк.
Причиной поездки послужило письмо Даусета — коротенькое письмецо в
несколько строчек, отпечатанное на пишущей машинке. Но Харниш ликовал, читая
его. Он вспомнил, как однажды в Темпас-Бьютте, когда не хватало четвертого
партнера, к нему, зеленому пятнадцатилетнему юнцу, обратился старый заядлый
картежник: "Садись, парнишка, бери карту". Такое же радостное волнение
испытывал он и сейчас.
За сухим, деловитым тоном письма ему чудились неразгаданные тайны. "Наш
мистер Ховисон посетит вас в гостинице. Можете ему довериться. Нельзя, чтобы
нас видели вместе. Вы все поймете после разговора со мной". Харниш читал и
перечитывал письмо. Вот оно! Наконец-то он дождался крупной игры, и, видимо,
ему предлагают принять в ней участие. Для чего же еще может один человек
приказывать другому проехаться через весь континент?
Они встретились — при посредничестве "нашего" мистера Ховисона — в
великолепной загородной вилле на Гудзоне. Согласно полученному распоряжению,
Харниш приехал на виллу в частной легковой машине, которая была ему
предоставлена. Он не знал, чья это машина; не знал он также, кому
принадлежат нарядный загородный дом и широкие обсаженные деревьями лужайки
перед ним. Даусет, уже прибывший на виллу, познакомил Харниша с еще одним
лицом, но Харнишу имя его и так было известно: он сразу узнал Натаниэла
Леттона: Харниш десятки раз видел его портреты в газетах и журналах, читал о
месте, которое он занимает в высших финансовых кругах, об университете в
Даратоне, построенном на его средства. Он тоже показался Харнишу человеком,
имеющим власть, но вместе с тем он до удивления не походил на Даусета.
Впрочем, одну общую черту Харниш подметил: оба производили впечатление
необычайно опрятных людей; во всем же остальном они были совершенно разные.
Худой, даже изможденный на вид, Леттон напоминал холодное пламя, словно
каким-то таинственным образом под ледяной наружностью этого человека пылал
неистовый жар тысячи солнц. В этом впечатлении больше всего повинны были
глаза — огромные, серые, они лихорадочно сверкали на костлявом, точно у
скелета, лице, обтянутом иссиня-бледной, какой-то неживой кожей. Ему было
лет пятьдесят, на плешивой голове росли редкие, стального цвета волосы, и
выглядел он многим старше Даусета. Тем не менее и Натаниэл Леттон,
несомненно, был силой — это сразу чувствовалось. Харнишу казалось, что этот
человек с аскетическим лицом окружен холодом высокого, невозмутимого
спокойствия — раскаленная планета под покровом сплошного льда. Но прежде
всего и превыше всего Харниша изумляла чрезвычайная и даже немного пугающая
незапятнанность Леттона. На нем не заметно было и следов шлака, он словно
прошел сквозь очистительный огонь. Харниш подумал, что, вероятно,
обыкновенное мужское ругательство смертельно оскорбило бы слух Леттона, как
самое страшное богохульство.
Гостям предложили выпить; уверенно и бесшумно, точно хорошо смазанная
машина, двигавшийся лакей — видимо, постоянный обитатель виллы — подал
Натаниэлу Леттону минеральную воду; Даусет пил виски с содовой; Харниш
предпочел коктейль. Никто как будто не обратил внимания на то, что Харниш в
полночь пьет мартини, хотя он зорко следил за своими собутыльниками. Харниш
давно уже узнал, что для потребления коктейлей существуют строго
установленные время и место. Но мартини пришелся ему по вкусу, и он не
считал нужным отказывать себе в удовольствии пить его где и когда
вздумается. Харниш ожидал, что, как и все, Даусет и Леттон заметят его
странную прихоть. Не тут-то было! Харниш подумал про себя: "Спроси я стакан
сулемы, они бы и бровью не повели".
Вскоре прибыл Леон Гугенхаммер и, присоединившись к компании, заказал
виски. Харниш с любопытством разглядывал его. Этот Гугенхаммер принадлежал к
известной могущественной семье финансистов. Правда, он был одним из младших
отпрысков, но все же приходился родней тем Гугенхаммерам, с которыми Харниш
сражался на Севере. Леон Гугенхаммер не преминул упомянуть об этой давней
истории. Он сказал Харнишу несколько лестных слов по поводу настойчивости, с
какой тот вел дело, и вскользь заметил:
— Знаете, слух об Офире дошел даже до нас.
И должен сознаться, мистер Время-не... хм... мистер Харниш, в этом деле
вы, безусловно, нас обставили.
Слух! Харниш чуть не подскочил, услышав это слово. Слух, видите ли,
дошел до них! А для него это была ожесточенная схватка, которой он отдал все
свои силы и силу одиннадцати миллионов, нажитых им на Клондайке. Высоко же
хватают Гугенхаммеры, если дела такого размаха, как борьба за Офир, для них
всего лишь мелкая стычка, слух о которой они соблаговолили услышать. "Какую
же они здесь ведут игру? У-ух ты! Ничего не скажешь!" — подумал Харниш и
тут же обрадовался, вспомнив, что ему сейчас предложат принять участие в
этой игре. Теперь он горько жалел — о том, что молва, приписывающая ему
тридцать миллионов, ошибается и что у него их всего только одиннадцать. Ну,
в этом пункте он, во всяком случае, будет откровенен; он им точно скажет,
сколько столбиков фишек он может купить.
У Леона Гугенхаммера, тридцатилетнего полного мужчины, лицо было
юношески гладкое, без единой морщинки, если не считать еще только
обозначающиеся мешки под глазами. Он тоже производил впечатление
безукоризненной чистоты и опрятности. Его тщательно выбритые розовые щеки
свидетельствовали о превосходном здоровье, так что даже некоторая тучность и
солидное кругленькое брюшко не казались странными: просто у молодого
человека склонность к полноте, вот и все.
Собеседники очень скоро заговорили о делах, однако не раньше, чем
Гугенхаммер рассказал о предстоящих международных гонках, в которых должна
была участвовать и его роскошная яхта "Электра"; при этом он посетовал, что
новый, недавно установленный мотор уже успел устареть. Суть предполагаемого
дела изложил Даусет, остальные только изредка вставляли замечания, а Харниш
задавал вопросы. Каково бы ни было дело, которое ему предлагали, он не
собирался входить в него с завязанными глазами. Но он получил весьма точные,
исчерпывающие сведения относительно их планов.
— Никому и в голову не придет, что вы с нами! — воскликнул
Гугенхаммер, когда Даусет уже заканчивал свое объяснение, и его красивые
еврейские глаза заблестели. — Все будут думать, что вы сами по себе, как
заправский пират.
— Вы, конечно, понимаете, мистер Харниш, что наше соглашение должно
быть сохранено в строжайшей тайне, — внушительным тоном предостерег
Натаниэл Леттон.
Харниш кивнул головой.
— И вы также хорошо понимаете, — продолжал Леттон, — что наш план
преследует благую цель. Дело это вполне законное, мы в своем праве, а
пострадать от него могут только спекулянты. Мы не хотим биржевого краха.
Напротив, мы хотим повысить цену на акции. Солидные держатели акций от этого
выиграют.
— В том-то и суть, — поддакнул Даусет. — Потребность в меди
непрерывно возрастает. Я уже говорил вам, что копи Уорд Вэлли дают почти
одну четверть мировой добычи меди. Они представляют собой огромное
богатство, размеры которого мы сами не можем определить точно. Мы все
предусмотрели. У нас и своего капитала Достаточно, но дело требует притока
новых средств. Кроме того, на рынке слишком много акций Уорд Вэлли, — это
не соответствует нашим теперешним планам. Таким образом, мы одним выстрелом
убьем двух зайцев...
— А выстрел — это я, — улыбаясь, вставил Харниш.
— Совершенно верно. Вы не только поднимете курс акций Уорд Вэлли, вы
еще и соберете их. Это даст нам неоценимое преимущество для осуществления
наших планов, не говоря уже о том, что и мы и вы извлечем прибыль из
проведенной вами операции. Дело это, как уже здесь говорил мистер Леттон,
вполне честное и законное. Восемнадцатого числа состоится заседание
правления, и мы объявим, что в этом году дивиденды будут выплачены в двойном
размере.
— Вот это ударит кое-кого по карману! — воскликнул Леон Гугенхаммер.
— Ударит только спекулянтов, — объяснил Натаниэл Леттон, — биржевых
игроков, накипь Уолл-стрита. Солидные пайщики не пострадают. К тому же они
лишний раз убедятся, что наши копи заслуживают доверия. А заручившись их
доверием, мы можем осуществить наши планы всемерного расширения предприятия,
которое мы вам изложили.
— Я должен предупредить вас, — сказал Даусет, — что до вас будут
доходить самые нелепые слухи, но вы не пугайтесь. Весьма вероятно, что мы
даже будем распускать их. Я думаю, вам вполне ясно, с какой целью это
делается. Но вы не обращайте никакого внимания на слухи. Вы свой человек, мы
вас посвятили в суть нашей операции. Ваше дело только покупать, покупать и
покупать, до последней минуты, пока правление не объявит о выплате
дивидендов в двойном размере. После этого уже ничего нельзя будет купить --
акции Уорд Вэлли подскочат до небес.
— Самое главное для нас, — заговорил Леттон, медленно отхлебнув из
стакана с минеральной водой, стоявшего перед ним, — самое главное — это
изъять у мелких держателей акции, находящиеся у них на руках. Мы легко могли
бы это сделать другим способом: припугнуть держателей падением курса, что
обошлось бы нам гораздо дешевле. Мы — хозяева положения. Но мы не хотим
злоупотреблять этим преимуществом и согласны покупать наши акции по
повышенному курсу. Не потому, что мы филантропы, но нам нужно доверие
пайщиков для расширения дела. Да мы, в сущности, ничего на этом не потеряем.
Как только станет известно о выплате дивидендов в двойном размере, цена на
акции баснословно поднимется. Кроме того, мы пострижем спекулянтов, играющих
на понижение. Это, конечно, несколько выходит за рамки общепринятых
финансовых операций, но это момент привходящий и в известном смысле
неизбежный. Это не должно нас смущать. Пострадают только самые
беззастенчивые спекулянты, и поделом им.
— И еще вот что, мистер Харниш, — сказал Гугенхаммер, — если у вас
не хватит наличного капитала или вы не пожелаете весь свой капитал
вкладывать в это дело, немедленно обратитесь к нам. Помните, за вами стоим
мы.
— Да, да, мы стоим за вами, — повторил Даусет.
Натаниэл Леттон подтвердил это кивком головы.
— Теперь относительно дивидендов в двойном размере, — заговорил
Даусет, вынимая листок бумаги из записной книжки и надевая очки. — Здесь у
меня все цифры. Вот, видите...
И он начал подробно объяснять Харнишу, какие прибыли получала и какие
дивиденды выплачивала компания Уорд Вэлли со дня своего основания.
Совещание длилось около часа, и весь этот час Харниш, как никогда,
чувствовал себя вознесенным на самую высокую вершину жизни. Крупные игроки
приняли его в свою игру. Они — сила. Правда, он знал, что это еще не самый
узкий избранный круг. Их не поставить на одну доску с Морганами и
Гарриманами. Но они имеют доступ к этим гигантам, и сами они гиганты, только
помельче. Их обращение тоже понравилось Харнишу. Они держались с ним на
равной ноге, с явным уважением, без покровительственного тона. Харниш был
очень польщен этим, ибо хорошо знал, что не может сравниться с ними ни
богатством, ни опытом.
— Мы немножко встряхнем всю эту свору спекулянтов, — радостно сказал
Леон Гугенхаммер, когда совещание окончилось. — И никто этого не сделает
лучше вас, мистер Харниш. Они будут уверены, что вы действуете в одиночку, а
у них ножницы всегда наготове, чтобы стричь таких новичков, как вы.
— Они непременно попадутся, — согласился Леттон; его серые глаза
горели мрачным огнем на бледном лице, полузакрытом складками необъятного
шарфа, которым он окутывал шею до самых ушей. — Они привыкли рассуждать по
шаблону. Любая новая комбинация, непредвиденное обстоятельство, неизвестный
им фактор опрокидывают все их расчеты. А всем этим для них явитесь вы,
мистер Харниш. И повторяю вам, они — игроки, спекулянты и заслужили такую
встряску. Если бы вы знали, какая это помеха для нас, солидных дельцов. Их
азартная биржевая игра подчас нарушает самые разумные планы и даже
расшатывает наиболее устойчивые предприятия.
Даусет сел в одну машину с Леоном Гугенхаммером, Леттон — в другую.
Харниш, все еще под впечатлением всего, что произошло за последний час, чуть
ли не с трепетом смотрел на разъезд участников знаменательного совещания.
Три автомобиля, точно страшные ночные чудовища, стояли на посыпанной гравием
площадке под неосвещенным навесом широкого крыльца. Ночь выдалась темная, и
лучи автомобильных фар, словно ножами, прорезали густой мрак. Все тот же
лакей — услужливый автомат, царивший в доме, неизвестно кому
принадлежавшем, подсадив гостей в машины, застыл на месте, словно каменное
изваяние. Смутно виднелись закутанные в шубы фигуры сидевших за рулем
шоферов. Одна за другой, будто пришпоренные кони, машины ринулись в темноту,
свернули на подъездную аллею и скрылись из глаз.
Харниш сел в последнюю машину и, когда она тронулась, оглянулся на дом,
где не светилось ни одного огонька и который, словно гора, высился среди
мрака. Чей это дом? Кто предоставляет его этим людям для тайных совещаний?
Не проболтается ли лакей? А кто такие шоферы? Тоже доверенные лица, как
"наш" мистер Ховисон? Тайна. В этом деле, куда ни повернись, всюду тайна.
Тайна шествует рука об руку с Властью. Харниш откинулся на спинку сиденья и
затянулся папиросой. Большое будущее открывалось перед ним. Уже стасованы
карты для крупной игры, и он один из партнеров. Он вспомнил, как резался в
покер с Джеком Кернсом, и громко рассмеялся. В те времена он ставил на карту
тысячи, ну, а теперь поставит миллионы. А восемнадцатого числа, после
заявления о дивидендах... Он заранее ликовал, предвкушая переполох, который
поднимется среди биржевых спекулянтов, уже точивших ножницы, чтобы остричь
— кого же? Его, Время-не-ждет!
ГЛАВА ТРЕТЬЯ
Хотя было уже два часа ночи, когда Харниш вернулся в гостиницу, он
застал там поджидавших его репортеров. На другое утро их явилось вдвое
больше. О его прибытии в Нью-Йорк протрубила вся пресса. Еще раз под дробь
тамтамов и дикарские вопли колоритная фигура Элама Харниша прошагала по
газетным полосам. Король Клондайка, герой Арктики, тридцатикратный миллионер
ледяного Севера прибыл в Нью-Йорк! С какой целью? Разорить ньюйоркцев, как
он разорил биржевиков Тонопа в штате Невада? Пусть Уолл-стрит поостережется
— в городе появился дикарь с Клондайка! А если, наоборот, Уолл-стрит
разорит его? Не в первый раз Уолл-стриту усмирять дикарей; может быть,
именно такая участь суждена пресловутому Времяне-ждет? Харниш усмехался про
себя и давал двусмысленные ответы своим интервьюерам; это путало карты, и
Харниша забавляла мысль, что не так-то легко будет Уолл-стриту справиться с
ним.
Никто не сомневался, что Харниш приехал для биржевой игры, и когда
начался усиленный спрос на акции Уорд Вэлли, все поняли, чья рука здесь
действует. Биржа гудела от слухов. Ясно, он еще раз хочет схватиться с
Гугенхаммерами. Историю прииска Офир извлекли из архива и повторяли на все
лады, прибавляя все новые сенсационные подробности, так что под конец Харниш
сам едва мог узнать ее. Но и это была вода на его мельницу. Биржевики явно
шли по ложному следу. Харниш с каждым днем покупал все усерднее, но желающих
продать было такое множество, что курс акций Уорд Вэлли поднимался очень
медленно. "Это куда веселее, чем покер", — радовался Харниш, видя, какую он
поднял суматоху. Газеты изощрялись в догадках и пророчествах, и за Харнишем
неотступно ходил по пятам целый отряд репортеров. Интервью, которые он им
давал, были просто шедеврами. Заметив, в какой восторг приходят журналисты
от его говора, от всех "малость", "ничего не скажешь" и так далее, он
нарочно старался сделать свою речь характерной, пересыпая ее словечками,
которые слышал от других жителей Севера, и даже сам придумывая новые.
Целую неделю, от четверга до четверга, с одиннадцатого по восемнадцатое
число, Харниш жил в чаду неистового азарта. Он не только впервые в жизни вел
столь крупную игру — он вел ее за величайшим в мире карточным столом и
такие суммы ставил на карту, что даже видавшие виды завсегдатаи этого
игорного дома волей-неволей встрепенулись. Невзирая на то, что на рынке
имелось сколько угодно акций Уорд Вэлли, они все же благодаря все растущему
спросу постепенно поднимались в цене; чем меньше дней оставалось до
знаменательного четверга, тем сильнее лихорадило биржу. Видно, не миновать
краха! Сколько же времени клондайкский спекулянт будет скупать акции Уорд
Вэлли? Надолго ли еще его хватит? А что думают заправилы компании? Харниш с
удовольствием прочел появившиеся в печати интервью. Они восхитили его
спокойствием и невозмутимостью тона. Леон Гугенхаммер даже не побоялся
высказать мнение, что, быть может, этот северный крез напрасно так
зарывается. Но это их не тревожит, заявил Даусет. И против его спекуляций
они тоже ничего не имеют. Они не знают, каковы его намерения, ясно одно --
он играет на повышение. Ну что ж, в этом никакой беды нет. Что бы ни
случилось с ним, чем бы ни кончилась его бешеная игра, компания Уорд Вэлли
по-прежнему будет крепко стоять на ногах, незыблемая, как Гибралтарская
скала. Акции на продажу? Нет, спасибо, таких не имеется. Это просто
искусственно вызванный бум, который не может долго продолжаться, и правление
Уорд Вэлли не намерено нарушать ровное течение своей деятельности из-за
безрассудного ажиотажа на бирже. "Чистая спекуляция с начала и до конца, --
сказал репортерам Натаниэл Леттон. — Мы ничего общего с этим не, имеем и
даже знать об этом не желаем".
За эту бурную неделю Харниш имел несколько тайных совещаний со своими
партнерами: одно с Леоном Гугенхаммером, одно с Джоном Даусетом и два с
мистером Ховисоном. Ничего существенного на этих совещаниях не произошло,
ему только выразили одобрение и подтвердили, что все идет отлично.
Но во вторник утром распространился слух, не на шутку встревоживший
Харниша, тем более что в "Уоллстрит джорнэл" можно было прочесть о том же:
газета сообщала, что, по достоверным сведениям, на заседании Правления
компании Уорд Вэлли, которое состоится в ближайший четверг, вместо обычного
объявления о размере дивидендов правление потребует дополнительного взноса.
Харниш впервые за все время заподозрил неладное. Он с ужасом подумал, что,
если слух подтвердится, он окажется банкротом. И еще у него мелькнула мысль,
что вся эта грандиозная биржевая операция была проделана на его деньги. Ни
Даусет, ни Гугенхаммер, ни Леттон не рисковали ничем. Харниша охватил страх,
правда, ненадолго, но все же он успел очень живо вспомнить кирпичный завод
Голдсуорти; приостановив все приказы о покупке акций, он бросился к
телефону.
— Чепуха, просто очередная сплетня, — послышался в трубке гортанный
голос Леона Гугенхаммера.
— Как вам известно, я член правления, — ответил Натаниэл Леттон, --
и, безусловно, был бы в курсе, если бы предполагалось такое мероприятие.
— Я же предупреждал вас, что подобные слухи будут распространяться, --
сказал Джон Даусет. — В этом нет ни крупицы правды. Даю вам слово
джентльмена.
Харнишу стало очень стыдно, что он поддался панике, и он с удвоенной
энергией принялся за дело. Приостановка операций по скупке акций Уорд Вэлли
превратила биржу в сумасшедший дом. Игроки на понижение жали по всей линии;
акции Уорд Вэлли, стоявшие выше всех, первыми начали падать. Но Харниш
невозмутимо удваивал приказы о покупке. Во вторник и в среду он неуклонно
покупал, и акции опять сильно поднялись. В четверг утром он все еще
продолжал брать, и если сделки заключались на срок, не задумываясь превышал
свои наличные средства. Что ж такого? Ведь сегодня будет объявлено о выдаче
дивидендов, успокаивал он себя. Когда подойдет срок, внакладе окажутся
продавцы. Они придут к нему, будут просить уступки.
Но вот гром грянул: слухи оправдались, правление компании Уорд Вэлли
предложило акционерам внести дополнительный взнос. Харнишу оставалось только
сдаться. Он еще раз проверил достоверность сообщения и прекратил борьбу. Не
только акции Уорд Вэлли, но все ценные бумаги полетели вниз. Игроки на
понижение торжествовали победу. Харниш даже не поинтересовался, докатились
ли акции Уорд Вэлли до самого дна или все еще падают. На Уолл-стрите царил
хаос, но Харниш, не оглушенный ударов и даже не растерянный, спокойно
покинул поле битвы, чтобы обдумать создавшееся положение. После краткого
совещания со своими маклерами он вернулся в гостиницу; по дороге он купил
вечерние газеты и глянул на кричащие заголовки: "Время-не-ждет доигрался",
"Харниш получил по заслугам", "Еще один авантюрист с Запада не нашел здесь
легкой поживы". В гостинице он прочел экстренный выпуск, где сообщалось о
самоубийстве молодого человека, новичка в биржевой игре, который, следуя
примеру Харниша, играл на повышение.
— Чего ради он покончил с собой? — пробормотал про себя Харниш.
Он поднялся в свой номер, заказал мартини, скинул башмаки и погрузился
в раздумье. Полчаса спустя он встрепенулся и выпил коктейль; когда приятное
тепло разлилось по всему телу, морщины на лбу у него разгладились и на губах
медленно заиграла усмешка — намеренная, но не нарочитая: он искренне
смеялся над самим собой.
— Обчистили, ничего не скажешь! — проговорил он.
Потом усмешка исчезла, и лицо его стало угрюмым и сосредоточенным. Если
не считать дохода с капитала, вложенного в несколько мелиорационных
предприятий на Западе (все еще требовавших больших дополнительных вложений),
он остался без гроша за душой. Но не это убивало его — гордость страдала. С
какой легкостью он попался на удочку! Его провели, как младенца, и он даже
ничего доказать не может. Самый простодушный фермер потребовал бы
какого-нибудь документа, а у него нет ничего, кроме джентльменского
соглашения, да еще устного. Джентльменское соглашение! Он презрительно
фыркнул. В его ушах еще звучал голос Джона Даусета, сказавшего в телефонную
трубку: "Даю вам слово джентльмена". Они просто подлые воришки, мошенники,
нагло обманувшие его! Правы газеты. Он приехал в Нью-Йорк, чтобы его здесь
обчистили, и господа Даусет, Леттон и Гугенхаммер это и сделали. Он был для
них малой рыбешкой, и они забавлялись им десять дней — вполне достаточный
срок, чтобы проглотить его вместе с одиннадцатью миллионами. Расчет их прост
и ясен: они сбыли через него свои акции, а теперь по дешевке скупают их
обратно, пока курс не выровнялся. По всей вероятности, после дележа добычи
Натаниэл Леттон пристроит еще несколько корпусов к пожертвованному им
университету. Леон Гугенхаммер поставит новый мотор на своей яхте или на
целой флотилии яхт. А Джон Даусет? Он-то что станет делать с награбленными
деньгами? Скорее всего откроет несколько новых отделений своего банка.
Харниш еще долго просидел над коктейлями, оглядываясь на свое прошлое,
заново переживая трудные годы, проведенные в суровом краю, где он
ожесточенно дрался за свои одиннадцать миллионов. Гнев владел им с такой
силой, что в нем вспыхнула жажда убийства и в уме замелькали безумные планы
мести и кровавой расправы над предавшими его людьми. Вот что должен был
сделать этот желторотый юнец, а не кончать самоубийством. Приставить им дуло
к виску. Харниш отпер свой чемодан и достал увесистый кольт. Он отвел
большим пальцем предохранитель и восемь раз подряд оттянул затвор; восемь
патронов, один за другим, выпали на стол; он снова наполнил магазин, перевел
один патрон в патронник и, не спуская курка, поставил кольт на
предохранитель. Потом положил пистолет в боковой карман пиджака, заказал еще
один мартини и опять уселся в кресло.
Так прошел целый час, но Харниш уже не усмехался.
На хмурое лицо легли горькие складки, — он вспомнил суровую жизнь
Севера, лютый полярный мороз, все, что он совершил, что перенес: нескончаемо
долгие переходы по снежной тропе, студеные тундровые берега у мыса Барроу,
грозные торосы на Юконе, борьбу с людьми и животными, муки голодных дней,
томительные месяцы на Койокуке, где тучами налетали комары, мозоли на руках
от кайла и заступа, ссадины на плечах и груди от лямок походного мешка,
мясную пищу без приправы наравне с собаками — вспомнил всю длинную повесть
двадцатилетних лишений, тяжелого труда, нечеловеческих усилий.
В десять часов он поднялся и стал перелистывать книгу адресов
Нь...
