Джек Лондон. Время-не-ждет
страница №3
...он после минутного осмотра. --Полное истощение сил.
О почте позаботились, собак водворили на место и накормили. Беттлз
затянул песню про "целебный напиток", и все столпились у стойки, чтобы
выпить, поболтать и рассчитаться за пари.
Не прошло и пяти минут, как Харниш уже кружился в вальсе с Мадонной. Он
сменил дорожную парку с капюшоном на меховую шапку и суконную куртку,
сбросил мерзлые мокасины и отплясывал в одних носках. На исходе дня он
промочил ноги до колен и так и не переобулся, и его длинные шерстяные носки
покрылись ледяной коркой. Теперь, в теплой комнате, лед, понемногу оттаивая,
начал осыпаться. Осколки льда гремели вокруг его быстро мелькающих ног, со
стуком падали на пол, о них спотыкались другие танцующие. Но Харнишу все
прощалось. Он принадлежал к числу тех немногих, кто устанавливал законы в
этой девственной стране и вводил правила морали; его поведение служило здесь
мерилом добра и зла; сам же он был выше всяких законов. Есть среди смертных
такие общепризнанные избранники судьбы, которые не могут ошибаться. Что бы
он ни делал — все хорошо, независимо от того, разрешается ли так поступать
другим. Конечно, эти избранники потому и завоевывают общее признание, что
они — за редким исключением — поступают правильно, и притом лучше,
благороднее, чем другие. Так, Харниш, один из старейших героев этой молодой
страны и в то же время чуть ли не самый молодой из них, слыл существом
особенным, единственным в своем роде, лучшим из лучших. И неудивительно, что
Мадонна, тур за туром самозабвенно кружась в его объятиях, терзалась мыслью,
что он явно не видит в ней ничего, кроме верного друга и превосходной
партнерши для танцев. Не утешало ее и то, что он никогда не любил ни одной
женщины. Она истомилась от любви к нему, а он танцевал с ней так же, как
танцевал бы с любой другой женщиной или даже с мужчиной, лишь бы тот умел
танцевать и обвязал руку повыше локтя носовым платком, чтобы все знали, что
он изображает собой даму.
В тот вечер Харниш танцевал с одной из таких "дам".
Как издавна повелось на Диком Западе, и здесь среди прочих развлечений
часто устраивалось своеобразное состязание на выдержку: кто кого перепляшет;
и когда Бен Дэвис, банкомет игры в "фараон", повязав руку пестрым платком,
обхватил Харниша и закружился с ним под звуки забористой кадрили, все
поняли, что состязание началось. Площадка мгновенно опустела, все танцующие
столпились вокруг, с напряженным вниманием следя глазами за Харнишем и
Дэвисом, которые в обнимку неустанно кружились, еще и еще, все в том же
направлении. Из соседней комнаты, побросав карты и оставив недопитые стаканы
на стойке, повалила толпа посетителей и тесно обступила площадку. Музыканты
нажаривали без устали, и без устали кружились танцоры. Дэвис был опытный
противник, все знали, что на Юконе ему случалось побеждать в таком поединке
и признанных силачей. Однако уже через несколько минут стало ясно, что
именно он, а не Харниш потерпит поражение.
Они сделали еще два-три тура, потом Харниш внезапно остановился,
выпустил своего партнера и попятился, шатаясь, беспомощно размахивая руками,
словно ища опоры в воздухе. Дэвис, с застывшей, растерянной улыбкой,
покачнулся, сделал полуоборот, тщетно пытаясь сохранить равновесие, и
растянулся на полу. А Харниш, все еще шатаясь и хватая воздух руками,
уцепился за стоявшую поблизости девушку и закружился с ней в вальсе. Опять
он совершил подвиг: не отдохнув после двухмесячного путешествия по льду,
покрыв в этот день семьдесят миль, он переплясал ничем не утомленного
противника, и не кого-нибудь, а Бена Дэвиса.
Харниш любил занимать первое место, и хотя в его тесном мирке таких
мест было немного, он, где только возможно, добивался наипервейшего. Большой
мир никогда не слыхал его имени, но здесь, на безмолвном необозримом Севере,
среди белых индейцев и эскимосов, оно гремело от Берингова моря до перевала
Чилкут, от верховьев самых отдаленных рек до мыса Барроу на краю тундры.
Страсть к господству постоянно владела им, с кем бы он ни вступал в
единоборство — со стихиями ли, с людьми, или со счастьем в азартной игре.
Все казалось ему игрой, сама жизнь, все проявления ее. А он был игрок до
мозга костей. Без азарта и риска он не мог бы жить. Правда, он не полностью
уповал на слепое счастье, он помогал ему, пуская в ход и свой ум, и
ловкость, и силу; но превыше всего он все-таки чтил всемогущее Счастье --
своенравное божество, что так часто обращается против своих самых горячих
поклонников, поражает мудрых и благодетельствует глупцам, — Счастье,
которого от века ищут люди, мечтая подчинить его своей воле. Мечтал и он. В
глубине его сознания неумолчно звучал искушающий голое самой жизни,
настойчиво твердившей ему о своем могуществе, о том, что он может достигнуть
большего, нежели другие, что ему суждено победить там, где они терпят
поражение, преуспеть там, где их ждет гибель. То была самовлюбленная жизнь,
гордая избытком здоровья и сил, отрицающая бренность и тление, опьяненная
святой верой в себя, зачарованная своей дерзновенной мечтой.
И неотступно, то неясным шепотом, то внятно и отчетливо, как звук
трубы, этот голос внушал ему, что где-то, когда-то, как-то он настигнет
Счастье, овладеет им, подчинит своей воле, наложит на него свою печать.
Когда он играл в покер, голос сулил ему наивысшую карту; когда шел на
разведку — золото под поверхностью или золото в недрах, но золото
непременно. В самых страшных злоключениях — на льду, на воде, под угрозой
голодной смерти — он чувствовал, что погибнуть могут только другие, а он
восторжествует надо всем. Это была все та же извечная ложь, которой Жизнь
обольщает самое себя, ибо верит в свое бессмертие и неуязвимость, в свое
превосходство над другими жизнями, в свое неоспоримое право на победу.
Харниш сделал несколько туров вальса, меняя направление, и, когда
перестала кружиться голова, повел зрителей к стойке. Но этому все единодушно
воспротивились. Никто больше не желал признавать его правило — "платит
победитель!" Это наперекор и обычаям и здравому смыслу, и хотя
свидетельствует о дружеских чувствах, но как раз во имя дружбы пора
прекратить такое расточительство. По всей справедливости выпивку должен
ставить Бен Дэвис, так вот пусть и поставит. Мало того, — все, что
заказывает Харниш, должно бы оплачивать заведение, потому что, когда он
кутит, салун торгует на славу. Все эти доводы весьма образно и, не стесняясь
в выражениях, изложил Беттлз, за что и был награжден бурными аплодисментами.
Харниш засмеялся, подошел к рулетке и купил стопку желтых фишек. Десять
минут спустя он уже стоял перед весами, и весовщик насыпал в его мешок
золотого песку на две тысячи долларов, а что не поместилось — в другой.
Пустяк, безделица, счастье только мигнуло ему, — а все же это счастье.
Успех за успехом! Это и есть жизнь, и нынче его день. Он повернулся к
приятелям, из любви к нему осудившим его поведение.
— Ну, уж теперь дудки, — платит победитель! — сказал — он.
И они сдались. Кто мог устоять перед Эламом Харнишем, когда он, оседлав
жизнь, натягивал поводья и пришпоривал ее, подымая в галоп?
В час ночи он заметил, что Элия Дэвис уводит из салуна Генри Финна и
лесоруба Джо Хайнса. Харниш сдержал их.
— Куда это вы собрались? — спросил он, пытаясь повернуть их к стойке.
— На боковую, — ответил Дэвис.
Это был худой, вечно жующий табак уроженец Новой Англии, единственный
из всей семьи смельчак, который откликнулся на зов Дикого Запада, услышанный
им среди пастбищ и лесов штата Мэн.
— Нам пора, — виновато сказал Джо Хайнс. — Утром отправляемся.
Харниш все не отпускал их:
— Куда? Что за спешка?
— Никакой спешки, — объяснил Дэвис. — Просто решили проверить твой
нюх и немного пошарить вверх по реке. Хочешь с нами?
— Хочу, — ответил Харниш.
Но вопрос был задан в шутку, и Элия пропустил ответ Харниша мимо ушей.
— Мы думаем разведать устье Стюарта, — продолжал Элия. — Эл Мэйо
говорил, что видел там подходящие наносы, когда в первый раз спускался по
реке. Надо там покопаться, пока лед не пошел. Знаешь, что я тебе скажу:
помяни мое слово, скоро зимой-то и будет самая добыча золота. Над нашим
летним копанием в земле только смеяться будут.
В те времена никто на Юконе и не помышлял о зимнем старательстве. Земля
промерзала от растительного покрова до коренной породы, а промерзший гравий,
твердый, как гранит, не брали ни кайло, ни заступ. Как только земля начинала
оттаивать под летним солнцем, старатели срывали с нее покров. Тогда-то и
наступала пора добычи. Зимой же они делали запасы продовольствия, охотились
на лосей, готовились к летней работе, а самые унылые темные месяцы
бездельничали в больших приисковых поселках вроде Серкла и Сороковой Мили.
— Непременно будет зимняя добыча, — поддакнул Харниш. — Погодите,
вот откроют золото вверх по течению. Тогда увидите, как будем работать. Что
нам мешает жечь дрова, пробивать шурфы и разведывать коренную породу? И
крепления не нужно. Промерзший гравий будет стоять, пока ад не обледенеет, а
пар от адских котлов не превратится в мороженое. На глубине в сто футов
будут вестись разработки, и даже очень скоро. Ну, так вот, Элия, я иду с
вами.
Элия засмеялся, взял своих спутников за плечи и подтолкнул к двери.
— Постой! — крикнул Харниш. — Я не шучу.
Все трое круто повернулись к нему; лица их выражали удивление, радость
и недоверие.
— Да будет тебе, не дури, — сказал Финн, тоже лесоруб, спокойный,
степенный уроженец Висконсина.
— Мои нарты и собаки здесь, — ответил Харниш. — На двух упряжках
легче будет; поклажу разделим пополам. Но сперва придется ехать потише,
собакито умаялись.
Элия, Финн и Хайнс с нескрываемой радостью слушали Харниша, хотя им все
еще не верилось, что он говорит серьезно.
— Послушай, Время-не-ждет, — сказал Джо Хайнс. — Ты нас не морочишь?
Говори прямо. Ты вправду хочешь с нами?
Харниш вместо ответа протянул руку и потряс руку Хайнса.
— Тогда ступай ложись, — посоветовал Элия. — Мы выйдем в шесть,
спать-то осталось всего каких-нибудь четыре часа.
— Может, нам задержаться на день? — предложил Финн. — Пусть он
отдохнет.
Но гордость не позволила Харнишу согласиться.
— Ничего подобного, — возмутился он. — Мы все выйдем в шесть часов.
Когда вас подымать? В пять? Ладно, я вас разбужу.
— Лучше поспи, — предостерег его Элия. — Сколько же можно без
передышки?
Харниш и в самом деле устал, смертельно устал. Даже его могучие силы
иссякли. Каждый мускул требовал сна и покоя, восставал против попытки опять
навязать ему работу, в страхе отшатывался от тропы. Рассудок Харниша не мог
не внять этому ожесточенному бунту доведенного до изнеможения тела. Но
где-то в глубинах его существа горел сокровенный огонь Жизни, и он слышал
гневный голос, укоризненно нашептывающий ему, что на него смотрят все его
друзья и приятели, что он может еще раз щегольнуть доблестью, блеснуть силой
перед признанными силачами. Это был все тот же извечный самообман, которым
тешит себя Жизнь; повинны были и виски, и удаль, и суетное тщеславие.
— Что я — младенец? — засмеялся Харниш. — Два месяца я не пил, не
плясал, души живой не видел. Ступайте спать. В пять я вас подыму.
И весь остаток ночи он так и проплясал в одних носках, а в пять утра
уже колотил изо всей мочи в дверь своих новых спутников и, верный своему
прозвищу, выкрикивал нараспев:
— Время не ждет! Эй вы, искатели счастья на Стюарт-реке! Время не
ждет! Время не ждет!
ГЛАВА СЕДЬМАЯ
На этот раз путь оказался много легче. Дорога была лучше укатана, нарты
шли налегке и не мчались с бешеной скоростью, дневные перегоны были короче.
За свою поездку в Дайю Харииш загнал трех индейцев, но его новые спутники
знали, что, когда они доберутся до устья Стюарта, им понадобятся силы, и
поэтому старались не переутомляться. Для Харниша, более выносливого, чем
они, это путешествие явилось просто отдыхом после двухмесячного тяжелого
труда. На Сороковой Миле они задержались на два дня, чтобы дать передохнуть
собакам, а на Шестидесятой пришлось оставить упряжку Харниша. В отличие от
своего хозяина, собаки не сумели во время пути восстановить запас сил,
исчерпанный в бешеной скачке от Селкерка до Серкла. И когда путники вышли из
Шестидесятой Мили, нарты Харниша везла новая упряжка.
На следующий день они стали лагерем у группы островов в устье Стюарта.
Харниш только и говорил, что о будущих приисковых городах и, не слушая
насмешек собеседников; мысленно застолбил все окрестные, поросшие лесом
острова.
— А что, если как раз на Стюарте и откроется золото? — говорил он. --
Тогда вам, может, кое-что достанется, а может, и нет. Ну, а я своего не
упущу. Вы лучше подумайте и войдите со мной в долю.
Но те заупрямились.
— Ты такой же чудак, как Харпер и Джо Ледью, — сказал Хайнс. — Они
тоже этим бредят. Знаешь большую террасу между Клондайком и Лосиной горой?
Так вот, инспектор на Сороковой Миле говорил, что месяц назад они застолбили
ее: "Поселок Харпера и Ледью". Ха! Ха!
Элия и Финн тоже захохотали, но Харниш не видел в этом ничего смешного.
— А что я говорил? — воскликнул он. — Что-то готовится, все это
чуют. Чего ради стали бы они столбить террасу, если бы не чуяли? Эх, жаль,
что не я это сделал.
Явное огорчение Харниша было встречено новым взрывом хохота.
— Смейтесь, смейтесь! Вот то-то и беда с вами. Вы все думаете, что
разбогатеть можно, только если найдешь золото. И вот когда начнутся большие
дела, вы и приметесь скрести поверху да промывать — и наберете
горсть-другую. По-вашему, ртуть — это одна глупость, а золотоносный песок
создан господом богом нарочно для обмана дураков и чечако. Подавай вам
жильное золото, а вы и наполовину не выбираете его из земли, да и этого еще
половина остается в отвалах. А богатство достанется тем, кто будет строить
поселки, устраивать коммерческие компании, открывать банки...
Громкий хохот заглушил его слова. Банки на Аляске!
Слыхали вы что-нибудь подобное?
— Да, да! И биржу...
Слушатели его просто помирали со смеху. Джо Хайнс, держась за бока,
катался по расстеленному на снегу одеялу.
— А потом придут большие акулы, золотопромышленники; они скупят
целиком русла ручьев, где вы скребли землю, будто какие-нибудь куры
несчастные, и летом будут вести разработки напоров воды, а зимой станут
прогревать почву паром...
Прогревать паром! Эка, куда хватил! Харниш явно уже не знал, что и
придумать, чтобы рассмешить компанию. Паром! Когда еще огнем не пробовали, а
только говорили об этом, как о несбыточной мечте!
— Смейтесь, дурачье, смейтесь! Вы же как слепые.
Точно писклявые котята. Если только на Клондайке заварится дело, да
ведь Харпер и Ледью будут миллионерами! А если на Стюарте — увидите, как
заживет поселок Элама Харниша. Вот тогда придете ко мне с голодухи... — Он
вздохнул и развел руками. — Ну, что ж делать, придется мне ссудить вас
деньгами или нанять на работу, а то и просто покормить.
Харниш умел заглядывать в будущее. Кругозор его был неширок, но то, что
он видел, он видел в грандиозных масштабах. Ум у него был уравновешенный,
воображение трезвое, беспредметных мечтаний он не знал. Когда ему рисовался
оживленный город среди лесистой снежной пустыни, он предпосылал этому
сенсационное открытие золота и затем выискивал удобные места для пристаней,
лесопилок, торговых помещений и всего, что требуется приисковому центру на
далеком Севере. Но и это, в свою очередь, было лишь подмостками, где он
рассчитывал развернуться вовсю. В северной столице его грез успех и удача
поджидали его на каждой улице, в каждом доме, во всех личных и деловых
связях с людьми. Тот же карточный стол, но неизмеримо более обширный; ставки
без лимита, подымай хоть до неба; поле деятельности — от южных перевалов до
северного сияния. Игра пойдет крупная — такая, какая и не снилась ни одному
юконцу; и он, Элам Харниш, уж позаботится, чтобы не обошлось без него.
А пока что еще не было — ничего, кроме предчувствия. Но счастье
придет, в этом он не сомневался. И так же как, имея на руках сильную карту,
он поставил бы последнюю унцию золота, — так и здесь он готов был поставить
на карту все свои силы и самое жизнь ради предчувствия, что в среднем
течении Юкона откроется золото. И вот он со своими тремя спутниками, с
лайками, нартами, лыжами поднимался по замерзшему Стюарту, шел и шел по
белой пустыне, где бескрайнюю тишину не нарушал ни человеческий голос, ни
стук топора, ни далекий ружейный выстрел. Они одни двигались в необъятном
ледяном безмолвии, крохотные земные твари, проползавшие за день положенные
двадцать миль; питьевой водой им служил растопленный лед, ночевали они на
снегу, подле собак, похожих на заиндевевшие клубки шерсти, воткнув в снег
около нарт четыре пары охотничьих лыж.
Ни единого признака пребывания человека не встретилось им в пути, лишь
однажды они увидели грубо сколоченную лодку, припрятанную на помосте у
берега. Кто бы ни оставил ее там, он не вернулся за ней, и путники, покачав
головой, пошли дальше. В другой раз они набрели на индейскую деревню, но
людей там не было: очевидно, жители ушли к верховьям реки охотиться на лося.
В двухстах милях от Юкона они обнаружили наносы, и Элия решил, что это то
самое место, о котором говорил Эл Мэйо. Тут они раскинули лагерь, сложили
продовольствие на высокий помост, чтобы не дотянулись собаки, и принялись за
работу, пробивая корку льда, покрывающую землю.
Жизнь они вели простую и суровую. Позавтракав, они с первыми
проблесками тусклого рассвета выходили на работу, а когда темнело, стряпали,
прибирали лагерь; потом курили и беседовали у костра, прежде чем улечься
спать, завернувшись в заячий мех, а над ними полыхало северное сияние и
звезды плясали и кувыркались в ледяном небе. Пища была однообразная:
лепешки, сало, бобы, иногда рис, приправленный горстью сушеных слив. Свежего
мяса им не удавалось добыть. Кругом — ни намека на дичь, лишь изредка
попадались следы зайцев или горностаев. Казалось, все живое бежало из этого
края. Это было им не в новинку; каждому из них уже случалось видеть, как
местность, где дичь так и кишела, через год или два превращалась в пустыню.
Золота в наносах оказалось мало — игра не стоила свеч. Элия, охотясь
на лося за пятьдесят миль от стоянки, промыл верхний слой гравия на широком
ручье и получил хороший выход золота. Тогда они впрягли собак в нарты и
налегке отправились к ручью. И здесь, быть может, впервые в истории Юкона,
была сделана попытка пробить шурф среди зимы. Идея принадлежала Харнишу.
Очистив землю от мха и травы, они развели костер из сухой елки. За шесть
часов земля оттаяла на восемь дюймов в глубину. Пустив в ход кайла и
заступы, они выбрали землю и опять разложили костер. Окрыленные успехом, они
работали с раннего утра до позднего вечера. На глубине шести футов они
наткнулись на гравий. Тут дело пошло медленней. Но они скоро научились лучше
пользоваться огнем, и в один прием им удавалось отогреть слой гравия в
пять-шесть дюймов. В пласте мощностью в два фута оказался мельчайший золотой
песок, потом опять пошла земля. На глубине в семнадцать футов опять оказался
пласт гравия, содержащий золото в крупицах; каждая промывка давала золота на
шесть — восемь долларов. К несчастью, пласт был тонкий, всего-то в дюйм, а
ниже опять обнажилась земля. Попадались стволы древних деревьев, кости
каких-то вымерших животных. Однако золото они нашли — золото в крупицах!
Скорей всего здесь должно быть и коренное месторождение. Они доберутся до
него, как бы глубоко оно ни запряталось. Хоть на глубине в сорок футов! Они
разделились на две смены и рыли одновременно два шурфа, работая круглые
сутки: день и ночь дым от костров поднимался к небу.
Когда у них кончились бобы, они отрядили Элию на стоянку, чтобы
пополнить запасы съестного. Элия был человек опытный, закаленный; он обещал
вернуться на третий день, рассчитывая в первый день налегке проехать
пятьдесят миль до стоянки, а за два дня проделать обратный путь с
нагруженными нартами. Но Элия вернулся уже на другой день к вечеру. Спутники
его как раз укладывались спать, когда услышали скрип полозьев.
— Что случилось? — спросил Генри Финн, разглядев при свете костра
пустые нарты и заметив, что лицо Элии, и без того длинное и неулыбчивое, еще
больше вытянулось и помрачнело.
Джо Хайнс подбросил дров в огонь, и все трое, завернувшись в одеяла,
прикорнули у костра. Элия, закутанный в меха, с заиндевевшими бородой и
бровями, сильно смахивал на рождественского деда, как его изображают в Новой
Англии.
— Помните большую ель, которая подпирала нашу кладовку со стороны
реки? — начал Элия.
Долго объяснять не пришлось. Могучее дерево, которое казалось столь
прочным, что стоять ему века, подгнило изнутри, — по какой-то причине
иссякла сила в корнях, и они не могли уже так крепко впиваться в землю.
Тяжесть кладовки и плотной шапки снега довершили беду, — так долго
поддерживаемое равновесие между мощью дерева и силами окружающей среды было
нарушено: ель рухнула наземь, увлекая в своем падении кладовку, и этим, в
свою очередь, нарушила равновесие сил между четырьмя людьми с одиннадцатью
собаками и окружающей средой. Все запасы продовольствия погибли. Росомахи
проникли в обвалившуюся кладовку и либо сожрали, либо испортили все, что там
хранилось.
— Они слопали сало, и чернослив, и сахар, и корм для собак, --
докладывал Элия. — И, черт бы их драл, перегрызли мешки и рассыпали всю
муку, бобы и рис. Поверите ли, за четверть мили от стоянки валяются пустые
мешки, — вон куда затащили.
Наступило долгое молчание. Остаться среди зимы без запасов в этом
покинутом дичью краю означало верную гибель. Но молчали они не потому, что
страх сковал им языки: трезво оценивая положение, не закрывая глаза на
грозившую опасность, они прикидывали в уме, как бы предотвратить ее. Первым
заговорил Джо Хайнс:
— Надо просеять снег и собрать бобы и рис...
Правда, рису-то и оставалось всего фунтов восемь — десять.
— Кто-нибудь из нас на одной упряжке поедет на Шестидесятую Милю, --
сказал Харниш.
— Я поеду, — вызвался Финн.
Они еще помолчали.
— А чем же мы будем кормить вторую упряжку, пока он вернется? --
спросил Хайнс. — И сами что будем есть?
— Остается одно, — высказался, наконец, Элия. — Ты, Джо, возьмешь
вторую упряжку, поднимешься вверх по Стюарту и разыщешь индейцев. У них
добудешь мясо. Ты вернешься иного раньше, чем Генри съездит на Шестидесятую
Милю и обратно. Нас здесь останется только двое, и мы как-нибудь
прокормимся.
— Утром мы все пойдем на стоянку и выберем, что можно, из-под снега,
— сказал Харниш, заворачиваясь в одеяло. — А теперь спать пора, завтра
встанем пораньше. Хайнс и Финн пусть берут упряжки. А мы с Дэвисом пойдем в
обход, один направо, другой налево, — может, по пути и вспугнем лося.
ГЛАВА ВОСЬМАЯ
Утром, не мешкая, отправились в путь. Хайнс, Финн и собаки, ослабевшие
на голодном пайке, целых два дня добирались до стоянки. На третий день, в
полдень, пришел Элия, но с пустыми руками. К вечеру появился Харниш, тоже
без дичи. Все четверо тщательно просеяли снег вокруг кладовки. Это была
нелегкая работа — даже в ста ярдах от кладовки им еще попадались отдельные
зерна бобов. Все они проработали целый день. Добыча оказалась жалкой, и в
том, как они поделили эти скудные запасы пищи, сказались мужество и трезвый
ум всех четверых.
Как ни мало набралось продовольствия, львиная доля была оставлена
Дэвису и Харнишу. Ведь двое других поедут на собаках, один вверх, другой
вниз по Стюарту, и скорей раздобудут съестное. А двоим остающимся предстояло
ждать, пока те вернутся. Правда, получая по горсточке бобов в сутки, собаки
быстро не побегут, но на худой конец они сами могут послужить пищей для
людей. У Харниша и Дэвиса даже собак не останется. Поэтому выходило, что
именно они брали на себя самое тяжкое испытание. Это само собой разумелось,
— иного они и не хотели.
Зима близилась к концу. Как всегда на Севере, и эта весна, весна 1896
года, подкрадывалась незаметно, чтобы грянуть внезапно, словно гром среди
ясного неба. С Каждым днем солнце вставало все ближе к востоку, дольше
оставалось на небе и заходило дальше к западу. Кончился март, наступил
апрель. Харниш и Элия, исхудалые, голодные, терялись в догадках: что же
стряслось с их товарищами? Как ни считай, при всех непредвиденных задержках
в пути они давно должны были вернуться. Несомненно, они погибли. Все знают,
что с любым путником может случиться беда, — поэтомуто и было решено, что
Хайнс и Финн поедут в разные стороны. Очевидно, погибли оба; для Харниша и
Элии это был последний сокрушительный удар.
Но они не сдавались и, понимая безнадежность своего положения, все же
кое-как поддерживали в себе жизнь. Оттепель еще не началась, и они собирали
снег вокруг разоренной кладовки и распускали его в котелках, ведерках, тазах
для промывки золота. Дав воде отстояться, они сливали ее, и тогда на дне
сосуда обнаруживался тонкий слой слизистого осадка. Это была мука --
микроскопические частицы ее, разбросанные среди тысяч кубических ярдов
снега. Иногда в осадке попадались разбухшие от воды чаинки или кофейная гуща
вперемешку с землей и мусором. Но чем дальше от кладовки они собирали снег,
тем меньше оставалось следов муки, тем тоньше становился слизистый осадок.
Элия был старше Харниша, и поэтому первый потерял силы; он почти все
время лежал, закутавшись в одеяло. От голодной смерти спасали их белки,
которых изредка удавалось подстрелить Харнишу. Нелегкое это было дело. У
него оставалось всего тридцать патронов, поэтому бить нужно было наверняка,
а так как ружье было крупнокалиберное, он должен был угодить непременно в
голову. Белок попадалось мало, иногда проходило несколько дней, и ни одна не
показывалась. Когда Харниш замечал белку, он долго выжидал, прежде чем
выстрелить. Он часами выслеживал дичь. Десятки раз, сжимая ружье в дрожащих
от слабости руках, он прицеливался и снова отводил его, не рискуя спустить
курок. Воля у него была железная, все его побуждения подчинялись ей. Стрелял
он только в тех случаях, когда твердо знал, что не промахнется. Как ни мучил
его голод, как ни жаждал он этого теплого, верещащего кусочка жизни, он
запрещал себе малейший риск. Игрок по призванию, он и здесь вел азартнейшую
игру. Ставка была — жизнь, карты — патроны, и он играл так, как может
играть только завзятый игрок, — осторожно, обдуманно, никогда не теряя
хладнокровия. Поэтому он бил без промаха. Каждый выстрел приносил добычу, и
сколько дней ни приходилось выжидать, Харниш не менял своей системы игры.
Убитая белка шла в ход вся без остатка. Даже из шкурки делали отвар, а
косточки мелко дробили, чтобы можно было жевать их и проглатывать. Харниш
рылся в снегу, отыскивая ягоды клюквы. Спелая клюква и та состоит из одних
семян, воды и плотной кожицы, но питательность прошлогодних ягод, сухих и
сморщенных, которые находил Харниш, была равна нулю. Не лучше утоляла голод
и кора молодых деревцев, которую они варили в течение часа, а потом кое-как
глотали, предварительно долго и упорно прожевывая.
Апрель был на исходе, бурно наступала весна. Дни стали длиннее. Снег
таял в лучах солнца, из-под него выбивались тонкие струйки воды. Сутками дул
теплый и влажный юго-западный ветер, и за одни сутки снег оседал на целый
фут. К вечеру подтаявший снег замерзал, и по твердому насту можно было идти,
не проваливаясь. С юга прилетала стайка белых пуночек и, побыв один день,
опять улетала, держа путь на север. Однажды, еще до вскрытия реки, высоко в
небе с громким гоготом пронесся на север клин диких гусей. На ивовом кусте у
реки набухли почки. Харниш и Элия ели их вареными, — оказалось, что ими
можно питаться. Элия даже приободрился немного, но, к несчастью, поблизости
больше не нашлось ивняка.
Деревья наливались соками, с каждым днем громче пели незримые ручейки
под снегом — жизнь возвращалась в обледенелую страну. Но река все еще была
в оковах. Зима долгие месяцы ковала их, и не в один день можно было их
сбросить, как ни стремительно наступала весна. Пришел май, и большие, но
безвредные прошлогодние комары повылезали из прогнивших колод и трещин в
камнях. Застрекотали кузнечики, гуси и утки пролетали над головой. А река
все не вскрывалась. Десятого мая лед на Стюарте затрещал, вздулся и,
оторвавшись от берегов, поднялся на три фута. Но он не пошел вниз по
течению. Сначала должен был взломаться лед на Юконе, там, где в него впадает
Стюарт. До этого лед на Стюарте мог только вздыматься все выше под напором
прибывающей воды. Трудно было предсказать точно, когда начнется ледоход на
Юконе. Через две тысячи миль после слияния со Стюартом он впадает в
Берингово море, и от таяния морского льда зависели сроки, в которые Юкон мог
освободиться от миллионов тонн льда, навалившихся ему на грудь.
Двенадцатого мая Харниш и Элия, захватив меховые одеяла, ведро, топор и
драгоценное ружье, спустились на лед. Они решили разыскать припрятанную на
берегу лодку, замеченную ими по дороге, и, как только река очистится, плыть
вниз по течению до Шестидесятой Мили. Голодные, ослабевшие, они продвигались
медленно, с трудом. Элия едва держался на ногах, и когда падал, уже не мог
подняться и оставался лежать. Харниш, собрав последние силы, помогал ему
встать, и Элия, спотыкаясь, пошатываясь, плелся дальше, пока снова не падал.
В тот день, когда они рассчитывали добраться до лодки, Элия совсем
обессилел. Харниш поднял его, но он снова повалился. Харниш попытался вести
его, поддерживая под руку, но сам был так слаб, что они оба упали. Тогда
Харниш втащил Элию на берег, наскоро устроил стоянку и пошел охотиться на
белок. Теперь уже и он то и дело падал. Вечером он выследил белку, но было
слишком темно, он боялся промахнуться. С долготерпением дикаря он дождался
рассвета и час спустя подстрелил белку.
Лучшие куски он отдал Элии, оставив себе одни жилы и кости. Но таково
свойство жизненной энергии, что это крошечное создание, этот комочек мяса,
который при жизни двигался, передал мышцам людей, поглотивших его,
способность и силу двигаться. Белка уже не карабкалась на высокие ели, не
прыгала с ветки на ветку, не цеплялась, вереща, за уходившие в небо
верхушки. Однако та энергия, которая порождала все эти движения, влилась в
дряблые мышцы и надломленную волю людей и заставила их двигаться — нет,
сама двигала их, пока они тащились оставшиеся несколько миль до припрятанной
лодки; добравшись наконец до цели, оба рухнули наземь и долго лежали
неподвижно, словно мертвые.
Снять небольшую лодку с помоста было бы делом нетрудным для здорового
мужчины, но Харниш так ослабел, что ему понадобилось на это много часов. И
еще много часов, изо дня в день, потратил он, когда ползал вокруг лодки и,
лежа на боку, конопатил мхом разошедшиеся швы. Наконец работа была окончена,
но река все еще не очистилась. Лед поднялся на несколько футов, так и не
тронувшись вниз по течению. А впереди Харниша ждало самое трудное: спустить
лодку на воду, когда вскроется река. Тщетно бродил он, спотыкаясь, падая,
двигаясь ползком — днем по талому снегу, вечером по затвердевшему насту, --
в поисках еще одной белки, чтобы жизненная энергия проворного зверька
перешла в силу его мышц и помогла ему перетащить лодку через ледяную стену у
берега и столкнуть на воды реки.
Только двадцатого мая Стюарт наконец вскрылся. Ледоход начался в пять
часов утра; день уже сильно прибавился, и Харниш, приподнявшись, мог видеть,
как идет лед. Но Элия уже ко всему был безучастен; сознание едва теплилось в
нем, и он лежал без движения. А лед несся мимо, огромные льдины наскакивали
на берег, выворачивая корни деревьев, отваливая сотни тонн земли. От этих
чудовищной силы толчков все кругом содрогалось и раскачивалось. Час спустя
ледоход приостановился: где-то ниже по течению образовался затор. Тогда река
стала вздуваться, все выше поднимался лед, пока он не поднялся над берегом.
Вода с верховьев все прибывала, неся на себе все новые и новые тонны льда.
Громадные глыбы с ужасающей силой сталкивались, лезли друг на друга,
стремительно подскакивали вверх, словно арбузное семечко, зажатое ребенком
между большим и указательным пальцем; вдоль обоих берегов выросла ледяная
стена. Потом затор прорвало, и грохот сшибающихся и трущихся друг о друга
льдин стал еще оглушительней. С час продолжался ледоход. Вода в реке быстро
убывала. Но ледяная стена по-прежнему высилась над берегом.
Наконец прошли последние льдины, и впервые за полгода Харниш увидел
чистую воду. Он знал, что ледоход не кончился, торосы в верховьях в любую
минуту могли сорваться с места и двинуться вниз по реке, но положение было
отчаянное, нужда заставляла действовать немедля. Элия так ослабел, что мог
умереть с минуты на минуту, И сам он далеко не был уверен, хватит ли у него
сил спустить лодку на воду. Оставалось одно — пойти на риск. Если
дожидаться второго ледохода, Элия наверняка умрет, а скорее всего — они
умрут оба. Если же он сумеет спустить лодку, если опередит второй ледоход,
если их не затрет льдинами с верхнего течения Юкона, если ему повезет и в
этом и еще во многом другом, тогда они доберутся до Шестидесятой Мили и
будут спасены, если — опять-таки если — у него достанет сил причалить на
Шестидесятой Миле.
Он принялся за дело. Ледяная стена возвышалась на пять футов над тем
местом, где стояла лодка. Прежде всего он разыскал удобный спуск: пройдя
несколько шагов, он увидел льдину, которая достигала до верха стены и отлого
спускалась к реке. Промучившись целый час, он подтащил туда лодку. Его
тошнило от слабости, и временами ему казалось, что он слепнет: он ничего не
видел, в глазах плясали световые пятна и точки, словно их засыпало алмазной
пылью; сердце колотилось у самого горла, дыхание перехватывало. Элия не
подавал признаков жизни; он лежал не шевелясь, с закрытыми глазами. Харниш
один сражался с судьбой. В конце концов после нечеловеческих усилий он
прочно установил лодку на верху ледяной стены; не удержавшись на ногах, он
упал на колени и ползком начал перетаскивать в лодку одеяло, ружье и
ведерко. Топор он бросил. Ради него пришлось бы еще раз проползти двадцать
футов туда и обратно, а Харниш хорошо знал, что если топор и понадобится, то
некому будет действовать им.
Харниш и не подозревал, как трудно будет перетащить Элию в лодку. Дюйм
за дюймом, с частыми передышками, он поволок его по земле и по осколкам льда
к борту лодки. Но положить его в лодку ему не удалось. Будь это неподвижный
груз такого же веса и объема, его куда легче было бы поднять, чем обмякшее
тело, Элии. Харниш не мог справиться с этим живым грузом потому, что он
провисал в середине, как полупустой мешок с зерном. Харниш, стоя в лодке,
тщетно пытался втащить туда товарища. Все, чего он добился, — это
приподнять над бортом голову и плечи Элии. Но когда он отпустил его, чтобы
перехватить ниже, Элия опять соскользнул на лед.
С отчаяния Харниш прибег к крайнему средству. Он ударил Элию по лицу.
— Господи боже ты мой! Мужчина ты или нет? — закричал он. — На вот,
черт тебя дери, на!
И он наотмашь бил его по щекам, по носу, по губам, надеясь, что боль от
ударов разбудит дремлющее сознание и вернет исчезающую волю. Элия открыл
глаза.
— Слушай! — прохрипел Харниш. — Я приподыму тебе голову, а ты
держись. Слышишь? Зубами вцепись в борт и держись!
Дрожащие веки Элии опустились, но Харниш знал, что тот понял его. Он
опять подтащил голову и плечи Элии к лодке.
— Держись, черт тебя возьми! Зубами хватай! — кричал он, пытаясь
поднять неподвижное туловище.
Одна рука Элии соскользнула с борта лодки, пальцы другой разжались, но
он послушно впился зубами в борт и удержался. Харниш приподнял его, потянул
на себя, и Элия ткнулся лицом в дно лодки, в кровь ободрав нос, губы и
подбородок о расщепленное дерево; тело его, согнувшись пополам, беспомощно
повисло на борту лодки. Харниш перекинул ноги Элии через борт, потом,
задыхаясь от усилий, перевернул его на спину и накрыл одеялом.
Оставалось последнее и самое трудное дело — спустить лодку на реку.
Харнишу пришлось по необходимости положить Элию ближе к корме, а это
означало, что для спуска потребуется еще большее напряжение. Собравшись с
духом, он взялся за лодку, но в глазах у него потемнело, и когда он
опомнился, оказалось, что он лежит, навалившись животом на острый край
кормы. Видимо, впервые в жизни он потерял сознание. Мало того, он
чувствовал, что силы его иссякли, что он пальцем шевельнуть не может, а
главное — что ему это безразлично. Перед ним возникали видения, живые и
отчетливые, мысль рассекала мир, словно стальное лезвие. Он, который с
детства привык видеть жизнь во всей ее наготе, никогда еще так остро не
ощущал этой наготы. Впервые пошатнулась его вера в свое победоносное "я". На
какое-то время жизнь пришла в замешательство и не сумела солгать. В конечном
счете он оказался таким же жалким червяком, как и все, ничуть не лучше
съеденной им белки или людей, потерпевших поражение, погибших на его глазах,
как, несомненно, погибли Джо Хайнс и Генри Финн, ничуть не лучше Элии,
который лежал на дне лодки, весь в ссадинах, безучастный ко всему. Харнишу с
кормы лодки хорошо была видна река до самого поворота, откуда рано или
поздно нагрянут ледяные глыбы. И ему казалось, что взор его проникает в
прошлое и видит те времена, когда в этой стране еще не было ни белых, ни
индейцев, а река Стюарт год за годом, зимой прикрывала грудь ледяным
панцирем, а весной взламывала его и вольно катилась к Юкону. И в туманной
дали грядущего он провидел то время, когда последние поколения смертных
исчезнут с лица Аляски и сам он исчезнет, а река по-прежнему, неизменно --
то в зимнюю стужу, то бурной весной — будет течь, как текла от века.
Жизнь — лгунья, обманщица. Она обманывает все живущее. Она обманула
его, Элама Харниша, одного из самых удачных, самых совершенных своих
созданий. Он ничто — всего лишь уязвимый комок мышц и нервов, ползающий в
грязи в погоне за золотом, мечтатель, честолюбец, игрок, который мелькнет --
и нет его. Нетленна и неуязвима только мертвая природа, все, что не имеет ни
мышц, ни нервов — песок, земля и гравий, горы и низины, и река, которая из
года в год, из века в век покрывается льдом и вновь очищается от него. В
сущности, какой это подлый обман! Игра краплеными картами. Те, кто умирает,
не выигрывают, — а умирают все. Кто же остается в выигрыше? Даже и не Жизнь
— великий шулер, заманивающий игроков, этот вечно цветущий погост,
нескончаемое траурное шествие.
Он на минуту очнулся от раздумья и посмотрел вокруг: река по-прежнему
была свободна ото льда, а на носу лодки сидела пуночка, устремив на него
дерзкий взгляд. Потом он снова погрузился в свои мысли.
Ничто уже не спасет его от проигрыша. Нет сомнений, что ему суждено
выйти из игры. И что же? Он снова и снова задавал себе этот вопрос.
Общепризнанные религиозные догматы всегда были чужды ему. Он
исповедовал свою религию, которая учила его не обманывать ближних, вести с
ними честную игру, и никогда не предавался праздным размышлениям о загробной
жизни. Для него со смертью все кончалось. Он всегда в это верил и не
испытывал страха. И сейчас, когда пятнадцать футов отделяло лодку от реки, а
он и пальцем не мог пошевелить, чтобы сдвинуть ее с места, он все так же
твердо верил, что со смертью все кончается, и не испытывал страха. В его
представлениях об окружающем мире было слишком много трезвой простоты, чтобы
их могло опрокинуть первое — или последнее — содрогание жизни, убоявшейся
смерти.
Он видел смерть, видел, как умирают люди и животные; память услужливо
воскрешала перед ним десятки картин смерти. Он снова глядел на них, как
глядел когда-то, и они не страшили его. Что ж, эти люди умерли, умерли
давно. Мысль о смерти уже не тревожит их. Они не висят, перегнувшись
пополам, на корме лодки в ожидании конца. Умереть легко, он никогда не
думал, что это так легко; и, чувствуя приближение смерти, он даже радовался
ей.
Но внезапно новая картина встала перед ним. Он увидел город своих грез
— золотую столицу Севера, привольно раскинувшуюся на высоком берегу Юкона.
Он увидел речные пароходы, в три ряда стоящие на якоре вдоль пристани;
лесопилки на полном ходу; длинные упряжки лаек, везущие спаренные нарты с
грузом продовольствия для приисков. И еще он видел игорные дома, банкирские
конторы, биржу, крупные ставки, широкое поле для азартнейшей в мире игры.
Обидно все-таки, подумал он, упустить свое счастье, когда нюхом чуешь все
это и знаешь, что откроется золотое дно. От этой мысли Жизнь встрепенулась в
нем и снова начала плести свою вековечную ложь.
Харниш перевернулся на бок, скатился с кормы и сел на лед, прислонясь
спиной к лодке. Нет, он не хочет выбывать из игры. Да и с какой стати? Если
собрать воедино все остатки сил, еще таящиеся в его ослабевших мышцах, он,
без сомнения, сумеет приподнять лодку и столкнуть ее вниз. Вдруг ему пришло
в голову, что хорошо бы войти в долю с Харпером и Ледью, застолбившими место
под поселок на Клондайке. Дорого они не запросят за пай. Если золотым дном
окажется Стюарт, он найдет счастье в "Поселке Элам Харниш"; а если Клондайк
— то ему тоже кое-что перепадет.
А пока что надо собраться с силами. Он ничком растянулся на льду и
пролежал так с полчаса. Потом встал, тряхнул головой, прогоняя искрящийся
туман, застилавший ему глаза, и взялся за лодку. Он отлично понимал, чем он
рискует. Если первая попытка сорвется, все дальнейшие усилия обречены на
неудачу. Он должен пустить в ход все свои скудные силы до последней капли,
вложить их целиком в первый же толчок" так как для второго уже не останется
ничего.
Он начал подымать лодку; он подымал ее не только напряжением мышц, а
всем существом своим, истощая до отказа в этой отчаянной попытке все силы
тела и души. Лодка приподнялась. У него потемнело в глазах, но он не
отступился. Почувствовав, что лодка сдвинулась с места и заскользила по
льду, он последним усилием прыгнул в нее и повалился на ноги Элии. Он
остался лежать, даже не пытаясь приподняться, но услышал плеск и ощутил
движение лодки по воде. Взглянув на верхушки деревьев, он понял, что лодку
крутит. Вдруг его крепко тряхнуло, и кругом полетели осколки льда — значит,
она ударилась о берег. Еще раз десять лодку крутило и било о берег, потом
она легко и свободно пошла вниз по течению.
Когда Харниш очнулся, он взглянул на солнце и решил, что, видимо,
проспал несколько часов. Было уже за полдень. Он подполз к корме и
приподнялся. Лодка шла серединой реки. Мимо проносились лесистые берега,
окаймленные сверкающей ледяной кромкой. Рядом с лодкой плыла вывороченная с
корнями гигантская сосна. По прихоти течения лодка и дерево столкнулись.
Харниш дотащился до носа и прикрепил фалинь к корневищу. Сосна, глубже
погруженная в воду, чем лодка, шла быстрее; фалинь натянулся, и дерево взяло
лодку на буксир. Тогда он окинул мутным взглядом берега, которые кружились и
пошатывались, солнце, словно маятник качавшееся в небе, завернулся в заячий
мех, улегся на дно лодки и уснул.
Проснулся он среди ночи. Он лежал на спине; над ним сияли звезды.
Слышался глухой рокот разлившейся реки. Лодку дернуло, и он понял, что
ослабевший было фалинь, которым лодка была привязана к сосне, опять
натянулся. Обломок льдины ударился о корму и проскреб по борту. "Ну что ж,
второй ледоход покамест не настиг меня", — подумал Харниш, закрывая глаза и
опять погружаясь в сон.
На этот раз, когда он проснулся, было светло. Солнце стояло высоко.
Харниш бросил взгляд на далекие берега и понял, что это уже не Стюарт, а
могучий Юкон. Скоро должна показаться Шестидесятая Миля. Он был удручающе
слаб. Медленно, с неимоверными усилиями, задыхаясь и беспомощно шаря руками,
он приподнялся и сел на корме, положив возле себя ружье. Он долго смотрел на
Элию, стараясь разглядеть, дышит тот или нет; но в нем самом уже едва
теплилась жизнь, и у него не было сил подползти поближе.
Он снова погрузился в свои мысли и мечты, но их часто прерывали минуты
полного бездумия; он не засыпал, не терял сознания, он просто переставал
думать, словно зубчатые колеса, не цепляясь друг за друга, вертелись у него
в мозгу. Но мысль его хоть и бессвязно, все же работала. Итак, он еще жив и,
вероятно, будет спасен; но как это случилось, что он не лежит мертвый,
перегнувшись через край лодки на ледяной глыбе? Потом он вспомнил свое
последнее нечеловеческое усилие. Что заставило его сделать это усилие?
Только не страх смерти. Он не боялся умереть, это несомненно... Так что же?
— спрашивал он себя. Наконец память подсказала ему, что в последнюю минуту
он подумал о предстоящем открытии золота, в которое твердо верил. Значит; он
сделал усилие потому, что непременно хотел участвовать в будущей крупной
игре. Но опять-таки ради чего? Ну, пусть ему достанется миллион. Все равно
он умрет, умрет, как те, кому всю жизнь только и удавалось, что отработать
ссуду. Так ради чего же? Но нить его мыслей рвалась все чаще и чаще, и он
безвольно отдался сладостной дремоте полного изнеможения.
Очнулся он вдруг, словно кто-то толкнул его. Какойто внутренний голос
предостерег его, что пора проснуться. Он сразу увидел факторию Шестидесятой
Мили, до нее оставалось футов сто. Течение привело его лодку прямо к самой
цели, но то же течение могло унести ее дальше, в пустынные плесы Юкона. На
берегу не видно было ни души. Если бы не дымок, поднимавшийся из печной
трубы, он решил бы, что фактория опустела. Он хотел крикнуть, но оказалось,
что у него пропал голос. Только какой-то звериный хрип и свист вырвался из
его гортани. Нащупав ружье, он поднял его к плечу и спустил курок. Отдача
сотрясла все его тело, пронизав жгучей болью. Он выронил ружье, оно упало
ему на колени, и он больше не мог поднять его. Он знал, что нельзя терять ни
секунды, что он сейчас лишится чувств, и снова выстрелил, держа ружье на
коленях. Ружье подскочило и упало за борт. Но в последнее мгновение, прежде
чем тьма поглотила его, он успел увидеть, что дверь фактории отворилась и
какая-то женщина вышла на порог большого бревенчатого дома, который
отплясывал неистовый танец среди высоких деревьев.
ГЛАВА ДЕВЯТАЯ
Десять дней спустя на Шестидесятую Милю приехали Харпер и Ледыо. Силы
еще не полностью вернулись к Харнишу, однако он уже настолько оправился, что
немедля осуществил свое намерение: уступил третью часть своих прав на
"Поселок Элам Харниш" в обмен на пай в их клондайкском поселке. Новые
партнеры Харниша были полны радужных надежд, и Харпер, нагрузив плот
съестными припасами, пустился вниз по течению, чтобы открыть небольшую
факторию в устье Клондайка.
— Почему бы тебе не пошарить на Индейской реке? — сказал Харнишу на
прощание Харпер. — Там пропасть ручьев и оврагов, и золото, небось, прямо
под ногами валяется. Вот увидишь: когда откроется золотое дно. Индейская
река в стороне не останется.
— И лосей там полным-полно, — добавил Ледью. — Боб Гендерсон
забрался туда еще три года назад. Клянется, что скоро там такое откроется,
что и во сне не снилось. Кормится свежей лосятиной и, как одержимый, землю
роет.
Харниш решил "махнуть", как он выразился, на Индейскую реку, но ему не
удалось уговорить Элию отправиться туда вместе. Перенесенный голод подорвал
мужество Элии, и одна мысль о возможной нехватке пищи приводила его в ужас.
— Я просто не в силах расстаться с едой, — объяснил он. — Знаю, что
это глупость, но ничего с собой поделать не могу. Тогда только и отвалюсь,
когда чувствую, что еще кусок — и я лопну. Думаю вернуться в Серкл, буду
сидеть там у кладовки с жратвой, пока не вылечусь.
Харниш переждал еще несколько дней, набираясь сил и потихоньку
снаряжаясь в дорогу. Он решил идти налегке — так, чтобы его ноша не
превышала семидесяти пяти фунтов, а остальную поклажу, по примеру индейцев,
погрузить на собак по тридцать фунтов на каждую. Продовольствия он захватил
очень немного, положившись на рассказ Ледью, что Боб Гендерсон питается
лосятиной. Когда на Шестидесятой Миле остановилась баржа с лесопилкой Джона
Кернса, шедшая с озера Линдерман, Харниш погрузил на нее свое снаряжение и
пять собак, вручил Элии заявку на участок под поселок, чтобы он ее
зарегистрировал, и в тот же день высадился в устье Индейской реки.
В сорока милях вверх по течению, на Кварцевом ручье, который он узнал
по описаниям, и на Австралийском ручье, на тридцать миль дальше, Харниш
нашел следы разработок Боба Гендерсона. Но дни шли за днями, а его самого
нигде не было видно. Лосей действительно здесь водилось много, и не только
Харниш, но и собаки вволю полакомились свежим мясом. В поверхностном слое
наносов он находил золото, правда, немного, зато в земле и гравии по руслам
ручьев было вдоволь золотого песку, и Харниш ничуть не сомневался, что
где-то здесь должно открыться месторождение. Часто он всматривался в горный
кряж, тянувшийся на север, и спрашивал себя, не там ли оно? Наконец он
поднялся по ручью Доминион до его истоков, пересек водораздел и спустился по
притоку Клондайка, впоследствии названному ручьем Ханкер. Если бы Харниш
прошел немного дальше по водоразделу, то застал бы Боба Гендерсона на его
участке, который он назвал "Золотое дно", за промывкой золота, впервые
найденного на Клондайке в таком изобилии. Но Харниш продолжал путь по ручью
Ханкер, по Клондайку и по Юк...
