Джозеф Конрад. Лорд Джим
страница №14
...- Тамб Итам -мельком увидел старого Дорамина, сидящего в кресле; руки его лежали на
коленях, глаза были опущены. После этого он последовал за своим господином
в форт, куда были созваны на совещание все старейшины буги и представители
Патюзана. Сам Тамб Итам рассчитывал, что будет бой.
- Нужно было только взять еще один холм! - с сожалением воскликнул он.
Однако в городе многие надеялись, что жадные пришельцы вынуждены будут
уйти при виде стольких смельчаков, готовящихся к бою. Было бы хорошо, если
бы они ушли. Так как о прибытии Джима население известили еще до рассвета
пушечным выстрелом в форте и барабанным боем, то страх, нависший над
Патюзаном, рассеялся, как разбивается волна о скалу, оставив кипящую пену
возбуждения, любопытства и бесконечных толков. В целях обороны половина
жителей была выселена из домов; они расположились на улице, на левом
берегу реки, толпясь вокруг форта и с минуты на минуту ожидая, что их
покинутые жилища на другом берегу будут объяты пламенем. Все хотели
поскорей покончить с этим делом. Благодаря заботам Джюэл беженцам
приносили пищу. Никто не знал, как поступит их белый человек. Кто-то
сказал, что сейчас положение хуже, чем было во время войны с шерифом Али.
Тогда многие оставались равнодушными, теперь у каждого есть, что терять.
За каноэ, скользившими вверх и вниз по реке между двумя частями города,
следили с интересом.
Две военные лодки буги лежали на якоре посредине течения, чтобы
защищать реку; нить дыма поднималась над носом каждой лодки. Люди варили
рис на обед, когда Джим, после беседы с Брауном и Дорамином, переправился
через реку и вошел в ворота своего форта. Народ столпился вокруг него, так
что он едва мог пробраться к дому. Они не видели его раньше, так как,
вернувшись ночью, он только обменялся несколькими словами с девушкой,
которая для этого спустилась к пристани, а затем тотчас же отправился на
другой берег, чтобы присоединиться к вождям и воинам. Народ кричал ему
вслед приветствия. Какая-то старуха вызвала смех: грубо пробившись вперед,
она ворчливо приказала ему следить за тем, чтобы ее два сына, находившиеся
с Дорамином, не пострадали от рук разбойников. Стоявшие поблизости
пытались ее оттащить, но она вырывалась и кричала:
- Пустите меня! Что это такое, о мусульмане? Этот смех непристоен.
Разве они не жестокие, кровожадные разбойники, живущие убийством?
- Оставьте ее в покое, - сказал Джим; а когда все стихло, медленно
произнес: - Все будут целы и невредимы.
Он вошел в дом раньше, чем замер вздох и громкий шепот одобрения.
Несомненно, он твердо решил открыть Брауну свободный путь к морю. Его
судьба, восстав, распоряжалась им. Впервые приходилось ему утверждать свою
волю вопреки открытой оппозиции.
- Много было разговоров, и сначала мой господин молчал, - сказал Тамб
Итам. - Спустилась тьма, и тогда я зажег свечи на длинном столе. Старшины
сидели по обе стороны, а леди стояла по правую руку моего господина.
Когда он начал говорить, непривычные трудности как будто только
укрепили его решение. Белые люди ждут теперь на холме его ответа. Их вождь
говорил с ним на языке его родного народа, выяснив много таких вопросов,
какие трудно объяснить на каком бы то ни было другом языке. Они -
заблудшие люди; страдание ослепило их, и они перестали видеть разницу
между добром и злом. Правда, что несколько жизней уже потеряно, но зачем
терять еще? Он объявил своим слушателям, представителям народа, что их
благополучие - его благополучие, их потери - его потери, их скорбь - его
скорбь. Он оглядел серьезные, внимательные лица и попросил припомнить, как
они бок о бок сражались и работали. Они знают его храбрость... Тут шепот
прервал его... Знают, что он никогда их не обманывал. Много лет они
прожили вместе. Он любит страну и народ великой любовью. Он готов жизнью
заплатить, если их постигнет беда, когда они разрешат бородатым белым
людям удалиться. Это злые люди, но и судьба их была злая. Разве он давал
им когда-нибудь дурной совет? Разве его слова приносили страдания народу?
- спросил он. Он верит, что лучше всего отпустить этих белых и их
спутников, не отнимая у них жизни. Дар невеликий.
- Я тот, кого вы испытали и признали честным, - прошу их отпустить.
Он повернулся к Дорамину. Старый накхода не пошевельнулся.
- Тогда, - сказал Джим, - позови Даина Уориса, твоего сына, моего
друга, ибо в этом деле я не буду вождем.
43
Тамб Итам, стоявший за его стулом, был словно громом поражен. Это
заявление вызвало сенсацию.
- Дайте им уйти - вот мой совет, а я никогда вас не обманывал, -
настаивал Джим.
Наступило молчание. С темного двора доносился заглушенный шепот,
шарканье ног. Дорамин поднял свою тяжелую голову и сказал, что нельзя
читать в сердцах, как нельзя коснуться рукой неба, но... он согласился.
Остальные поочередно высказали свое мнение: "Так лучше...", "Пусть они
уйдут..." и так далее. Но многие - их было большинство - сказали просто,
что они "верят Тюану Джиму".
В этой простой форме подчинения его воле сосредоточено все - их вера,
его честность и изъявление этой верности, которая делала его даже в
собственных его глазах равным тем непогрешимым людям, что никогда не
выходили из строя. Слова Штейна - "Романтик! Романтик!" - казалось,
звенели над пространствами, которые никогда уже не вернут его миру,
равнодушному к его падению и его добродетелям, - не отдадут и этой
страстной и цепкой привязанности, которая отказывает ему в слезах,
ошеломленная великим горем и вечной разлукой. С этого момента он больше не
кажется мне таким, каким я его видел в последний раз, - белым пятнышком,
сосредоточившим в себе весь тусклый свет, разлитый по мрачному берегу и
потемневшему морю. Нет, я вижу его более великим и более достойным жалости
в его одиночестве и пребывающим даже для нее - девушки, глубже всех его
любившей, - жестокой и неразрешимой загадкой.
Ясно, что он поверил Брауну; не было причины сомневаться в его словах,
правдивость которых словно подтверждалась грубой откровенностью, какой-то
мужественной искренностью в признании последствий его поступков. Но Джим
не знал безграничного эгоизма этого человека, который - словно
натолкнувшийся на препятствие деспот - приходил в негодование и
мстительное бешенство, когда противились его воле. Хотя Джим и поверил
Брауну, но, видимо, он беспокоился, как бы не было недоразумения, которое
могло привести к стычке и кровопролитию. Вот почему, как только ушли
малайские вожди, он попросил Джюэл принести ему поесть, так как он
собирается уйти из форта, чтобы принять на себя командование в городе.
Когда она стала возражать, ссылаясь на его усталость, он сказал, что может
случиться несчастье, а этого он никогда себе не простит.
- Я отвечаю за жизнь каждого человека в стране, - сказал он.
Сначала он был мрачен. Она сама ему прислуживала, принимая тарелки и
блюда (из сервиза, подаренного Штейном) из рук Тамб Итама. Немного погодя
он развеселился; сказал ей, что еще на одну ночь ей придется взять на себя
командование фортом.
- Нам нельзя спать, старушка, - заявил он, - пока наш народ в
опасности.
Позже он шутя заметил, что она была мужественнее их всех.
- Если бы ты и Даин Уорис сделали то, что задумали, - ни один из этих
бродяг не остался бы в живых.
- Они очень плохие? - спросила она, наклоняясь над его стулом.
- Человек часто поступает плохо, хотя он немногим хуже других людей, -
секунду поколебавшись, ответил он.
Тамб Итам последовал за своим господином к пристани перед фортом. Ночь
была ясная, но безлунная; на середине реки было темно, а вода у берегов
отражала свет многих костров, "как в ночи рамазана" [рамазан - девятый
месяц магометанского календаря - месяц поста] - сказал Тамб Итам. Военные
лодки тихо плыли по темной полосе или неподвижно лежали на якоре в
журчащей воде. В ту ночь Тамб Итаму пришлось долго грести в каноэ и
следовать по пятам за своим господином; они ходили вверх и вниз по улице,
где пылали костры, удалялись вглубь, к предместьям поселка, где маленькие
отряды стояли на страже в полях. Тюан Джим отдавал приказания, и ему
повиновались. Наконец они подошли к частоколу раджи, где расположился на
эту ночь отряд из людей Джима. Старый раджа рано поутру бежал со своими
женщинами в маленький домик, принадлежавший ему и расположенный неподалеку
от лесной деревушки на берегу притока. Кассим остался и с видом энергичным
и внимательным присутствовал на совете, чтобы дать отчет в дипломатии
минувшего дня. Он был очень недоволен, но, по обыкновению, улыбался,
спокойный и настороженный, и прикинулся в высшей степени обрадованным,
когда Джим сурово заявил ему, что на эту ночь введет своих людей за
частокол раджи. Когда закончилось совещание, слышали, как он подходил то к
одному, то к другому вождю и громко, с благодарностью говорил о том, что
во время отсутствия раджи имущество его будет охраняться.
Около десяти часов Джим ввел своих людей. Частокол возвышался над
устьем речонки, и Джим предполагал остаться здесь до тех пор, пока не
спустится к низовьям Браун. Развели маленький костер на низком, поросшем
травой мысе за стеной из кольев, и Тамб Итам принес складной стул для
своего господина. Джим посоветовал ему лечь спать. Тамб Итам притащил
циновку и улегся поблизости, но заснуть не мог, хотя знал, что еще до
рассвета ему предстоит отправиться в путь с важным поручением. Его
господин, опустив голову и заложив руки за спину, шагал взад и вперед
перед костром. Лицо его было печально. Когда Джим приближался к Тамб
Итаму, тот прикидывался спящим, чтобы его господин не знал, что за ним
наблюдают. Наконец Джим остановился, посмотрел на него и мягко сказал:
- Пора.
Тамб Итам тотчас же поднялся и стал готовиться в путь. Он должен был
спуститься вниз по реке, на час опередив лодку Брауна, и объявить Даину
Уорису, что белых следует пропустить, не причиняя им вреда. Никому другому
Джим не доверил бы этого поручения. Перед уходом Тамб Итам попросил
какой-нибудь предмет, подтверждающий, что он - Тамб Итам - послан Джимом.
Собственно, это была простая формальность, так как всем было известно,
какое положение он занимает при Джиме.
- Тюан, я несу важное послание - твои собственные слова, - сказал он.
Его господин сунул руку сначала в один карман, потом в другой и наконец
снял с указательного пальца серебряное кольцо Штейна, которое обычно
носил, и передал Тамб Итаму. Когда Тамб Итам отправился в путь, в лагере
Брауна было темно, и только огонек мерцал сквозь ветви одного из деревьев,
срубленных белыми.
Рано вечером Браун получил от Джима сложенный листок бумаги, на котором
было написано:
"Путь свободен. Отправляйтесь, как только ваша лодка поднимется на
волнах утреннего прилива. Пусть ваши люди будут осторожны. В кустах по
обеим сторонам речонки и за частоколом при устье спрятаны вооруженные
люди. У вас не было бы ни одного шанса на успех, но я не думаю, чтобы вы
хотели кровопролития".
Браун прочел записку, разорвал ее на мелкие кусочки и, повернувшись к
Корнелиусу, который принес послание, насмешливо сказал:
- Прощайте, мой друг!
В тот день Корнелиус побывал в форте и шнырял близ дома Джима. Джим
вручил ему записку, так как тот говорил по-английски, был известен Брауну
и не подвергался риску попасть под выстрел одного из его людей, что легко
могло случиться с кем-нибудь из малайцев, в темноте приближающихся к
холму.
Вручив послание, Корнелиус не уходил. Браун сидел у маленького костра;
все остальные лежали.
- Я мог бы вам сказать кое-что приятное, - угрюмо пробормотал
Корнелиус.
Браун не обратил на него внимания.
- Вы его не убили, - продолжал тот, - а что вы за это получаете? Вы
могли бы забрать все деньги у раджи и ограбить дома буги, а теперь у вас
нет ничего.
- Проваливайте-ка отсюда! - проворчал Браун, даже не взглянув на него.
Но Корнелиус уселся рядом с ним и стал ему что-то нашептывать, изредка
притрагиваясь к его локтю. То, что он сказал, заставило Брауна с
проклятием выпрямиться: Корнелиус сообщил ему о вооруженном отряде Даина
Уориса в низовьях реки. Сначала Браун решил, что его предали, но,
поразмыслив, убедился, что о предательстве не может быть и речи. Он ничего
не сказал, и немного погодя Корнелиус равнодушным тоном заметил, что есть
другой обходный путь, хорошо ему известный.
- Полезное сведение, - сказал Браун, настораживаясь; и Корнелиус
заговорил о том, что происходит в городе, повторил речи, произнесенные на
совете, ровным голосом жужжа в ухо Брауна, словно не желая будить спящих.
- Он думает, что обезвредил меня, - не так ли? - очень тихо пробормотал
Браун.
- Да. Он дурак. Дитя малое. Он явился сюда и ограбил меня, - жужжал
Корнелиус, - и заставил весь народ ему верить; но если что-нибудь
случится, и они перестанут ему верить, - что тогда от него останется? Этот
буги Даин, что ждет вас в низовьях реки, капитан, - тот самый человек,
который загнал вас на холм, когда вы только что сюда прибыли.
Браун небрежно бросил, что недурно было бы избежать этой встречи; и с
тем же независимым видом Корнелиус заявил, что знает обходный путь -
пролив достаточно широкий, по которому лодка Брауна может пройти, минуя
лагерь Уориса.
- Вам придется не шуметь, - сказал он, словно что-то вспомнив, - так
как в одном месте мы будем проходить как раз позади его лагеря. Очень
близко. Они расположились на берегу и втащили свою лодку.
- Не бойтесь, мы умеем скользить неслышно, как мыши, - сказал Браун.
Корнелиус потребовал, чтобы его каноэ взяли на буксир в том случае,
если он будет указывать дорогу Брауну.
- Я должен поскорей вернуться назад, - пояснил он.
За два часа до рассвета караульные известили находившихся за
частоколом, что белые разбойники спускаются к своему судну. Тотчас же
встрепенулись все вооруженные люди в Патюзане, хотя на берегах реки
по-прежнему было тихо, и если бы не дымное пламя костров, город казался бы
спящим, как в мирное время. Тяжелый туман низко навис над водой, и в
призрачном сером свете ничего не было видно. Когда баркас Брауна выплыл из
речонки в широкую реку, Джим стоял на низком мысе перед частоколом раджи -
на том самом месте, куда он ступил по приезде в Патюзан. В сером свете
показалась движущаяся тень - одинокая, очень большая и, однако, трудно
различимая. Доносился тихий шепот. Браун, сидевший у руля, слышал, как
Джим спокойно сказал:
- Путь свободен. Вы лучше доверьтесь течению, пока не рассеялся туман.
Но скоро он рассеется.
- Да, скоро будет светло, - отозвался Браун.
Тридцать или сорок человек, стоявшие с мушкетами перед частоколом,
затаили дыхание. Буги, владелец пироги, тот самый, кого я видел на веранде
Штейна, находился среди них и впоследствии рассказывал мне, что баркас,
поравнявшись с низким мысом, вдруг словно вырос и навис, как гора.
- Если вы считаете, что имеет смысл переждать день в море, - крикнул
Джим, - я постараюсь чего-нибудь вам прислать - теленка, ямсу... что
придется.
Тень продолжала двигаться вперед.
- Да. Пришлите - донесся из тумана заглушенный голос.
Никто из внимательных слушателей не понял смысла этих слов, а потом
Браун и его люди уплыли, скрылись бесшумно, словно призраки.
Так Браун, невидимый в тумане, уезжает из Патюзана, сидя бок о бок с
Корнелиусом на корме баркаса.
- Может быть, вы получите теленка, - произнес Корнелиус. - О да!
Теленка. И ямсу. Вы это получите, раз он сказал. Он всегда говорит правду.
Он украл все, что у меня было. Полагаю, вам теленок нравится больше, чем
награбленное добро.
- Я бы вам советовал держать язык за зубами, а не то как бы кто не
швырнул вас за борт в этот проклятый туман, - сказал Браун.
Баркас, казалось, лежал неподвижно; ничего не было видно - даже воды у
бортов; только водяная пыль, стекаясь в капли, струилась по бородам и
лицам. Было жутко, сказал мне Браун. Каждый чувствовал себя так, словно он
один плывет в лодке, преследуемый едва уловимыми вздохами бормочущих
призраков.
- Вышвырните меня, да? Но я-то знаю, где я нахожусь, - угрюмо буркнул
Корнелиус. - Я здесь много лет прожил.
- И все-таки ничего не можете разглядеть в таком тумане, - сказал
Браун, откидываясь назад и держа руку на румпеле, ставшем бесполезным.
- Нет, могу! - огрызнулся Корнелиус.
- Очень приятно, - произнес Браун. - Значит, приходится верить, что вы
вслепую можете найти проток, о котором говорили?
Корнелиус отвечал утвердительно.
- Вы слишком устали, чтобы грести? - спросил он, помолчав.
- Нет, черт возьми! - заорал вдруг Браун. - Беритесь за весла!
Раздался громкий стук в тумане, немного погодя сменившийся ровным
поскрипыванием невидимых весел в невидимых уключинах. За исключением этого
ничто не изменилось, и, если бы не поблескивали мокрые лопасти весел,
могло, по словам Брауна, показаться, будто они летят на воздушном шаре,
окутанные облаком. После этого Корнелиус не разжимал губ и только ворчливо
приказал кому-то вычерпать воду из его каноэ, которое шло на буксире за
баркасом. Постепенно туман стал белеть, и впереди просветлело. Налево
Браун увидел сгущенный мрак, словно поглядел вслед отступающей ночи. Вдруг
большой сук, покрытый листьями, навис над его головой, и концы ветвей, с
которых стекали капли, изогнулись вдоль бортов. Корнелиус, не говоря ни
слова, взялся за румпель.
44
Думаю, что больше они не разговаривали. Баркас вошел в узкий боковой
проток, и они продвигались вперед, упираясь лопастями весел в осыпающиеся
берега; было темно, словно огромные черные крылья распростерлись над
туманом, заполнившим все пространство до вершин деревьев. Ветви над
головой роняли тяжелые капли сквозь туман. Корнелиус что-то пробормотал, и
Браун приказал своим людям зарядить ружья.
- Я даю вам возможность свести с ними счеты прежде, чем мы отсюда
уйдем, слышите вы, жалкие калеки! - обратился он к своей шайке. - Смотрите
же, подлецы, не упустите случая.
В ответ раздалось тихое ворчание. Корнелиус суетился, беспокоясь о
целости своего каноэ.
Тем временем Тамб Итам прибыл к месту назначения. Туман немного
задержал его, но он греб упорно, придерживаясь южного берега. Мало-помалу
пробился дневной свет. Берега реки казались темными расплывчатыми
полосами, на которых можно было различить неясные очертания каких-то
колонн и теней, отброшенных переплетенными вверху ветвями. На воде еще
лежал густой туман, но караульные смотрели зорко; когда Тамб Итам
приблизился к лагерю, из белого пара вынырнули две человеческие фигуры и
его громко окликнули голоса. Он ответил им, и вскоре к нему подплыло
каноэ, и он обменялся новостями с гребцами. Все шло хорошо. Беда миновала.
Тогда люди в каноэ отпустили его челнок, за борт которого они держались, и
тотчас же скрылись из виду. Он продолжал путь, пока не донеслись до него
спокойные голоса: в рассеивающемся тумане он увидел огни маленьких костров
на песчаной полосе, за которой вставали высокие тонкие стволы деревьев и
кусты. Здесь также был сторожевой пост, и Тамб Итама снова окликнули. Он
выкрикнул свое имя, еще два раза ударил веслом, и его каноэ врезалось в
берег. Это был большой лагерь. Люди отдельными группами сидели на
корточках и заглушенным шепотом вели утренние разговоры. Тонкие нити дыма
вились в белом тумане. Маленькие шалаши на небольших возвышениях были
построены для вождей. Мушкеты были составлены пирамидами, а длинные копья,
воткнутые в песок, торчали близ костров.
Тамб Итам, приняв внушительную осанку, потребовал, чтобы его провели к
Даину Уорису. Друг его белого господина лежал на невысоком ложе из
бамбука; навес был сделан из палок, покрытых циновками. Даин Уорис не
спал; яркий костер пылал перед его шалашом, походившим на грубо сделанный
ковчег. Единственный сын накходы Дорамина ласково ответил на его
приветствие. Тамб Итам начал с того, что вручил ему кольцо, подтверждавшее
слова посланца. Даин Уорис, опираясь на локоть, повелел ему говорить и
сообщить все новости.
Начав с освященной обычаем формулы: "Вести добрые!" - Тамб Итам передал
подлинные слова Джима. Белым людям, уезжавшим с согласия всех вождей,
следовало предоставить свободный путь вниз по реке. В ответ на вопросы
Тамб Итам рассказал обо всем, что произошло на последнем совещании. Даин
Уорис внимательно выслушал до конца, играя с кольцом, которое он затем
надел на указательный палец правой руки. Когда Тамб Итам умолк. Даин Уорис
отпустил его поесть и отдохнуть. Немедленно был отдан приказ о возвращении
в Патюзан после полудня. Затем Даин Уорис снова улегся и лежал с открытыми
глазами, а его слуги готовили ему пищу у костра; тут же сидел Тамб Итам и
разговаривал с людьми, которые горели желанием узнать последние новости из
города. Солнце понемногу поглощало туман. Караульные зорко следили за
рекой, где с минуты на минуту должен был появиться баркас белых.
Вот тогда-то Браун и отомстил миру, который после двадцати лет
презрительного и безрассудного хулиганства отказывал ему в успехе рядового
грабителя. То был акт жестокий и хладнокровный, и это утешало его на
смертном ложе, словно воспоминание о дерзком вызове. Потихоньку высадил он
своих людей на другом конце острова и повел их к лагерю бути. После
короткой и бесшумной потасовки Корнелиус, пытавшийся улизнуть в момент
высадки, покорился и стал указывать дорогу, направляясь туда, где
кустарник был реже. Браун, заложив ему руки за спину, зажал в свой большой
кулак его костлявые кисти и пинками подгонял вперед. Корнелиус оставался
нем, как рыба, жалкий, но верный своей цели, смутно перед ним маячившей. У
опушки леса люди Брауна рассеялись, спрятавшись за деревья, и стали ждать.
Весь лагерь из конца в конец раскинулся перед ними, и никто не смотрел в
их сторону. Никому и в голову не приходило, что белые могут узнать об
узком протоке за островом. Решив, что момент настал, Браун заорал: "Пли!"
- и четырнадцать выстрелов слились в один.
По словам Тамб Итама, удивление было так велико, что, за исключением
тех, которые упали мертвыми или ранеными, долгое время никто не шевелился
после первого залпа. Потом один из них воскликнул, и тогда у всех вырвался
вопль изумления и ужаса. В панике заметались они взад и вперед вдоль
берега, словно стадо, боящееся воды. Кто-то прыгнул в реку, но большинство
бросилось в воду только тогда, когда был сделан последний залп. Три раза
люди Брауна стреляли в толпу, а Браун - один стоявший на виду - ругался и
орал:
- Целься ниже! Целься ниже!
Тамб Итам рассказывает: при первом же залпе он понял, что случилось.
Хотя его и не ранило, он все же упал и лежал, как мертвый, но с открытыми
глазами. При звуке первых выстрелов Даин Уорис, лежавший на своем ложе,
вскочил и выбежал на открытый берег - как раз вовремя, чтобы получить пулю
в лоб при втором залпе.
Тамб Итам видел, как он широко раскинул руки и упал. Тогда только,
говорит он, великий страх охватил его, не раньше. Белые ушли так же, как и
пришли, - невидимые.
Так свел Браун счеты со злым роком. Заметьте - даже в этом страшном
взрыве ярости сквозит уверенность в своем превосходстве, словно человек
настаивает на своем праве - на чем-то абстрактном, - облекая его оболочкой
своих обыденных желаний. Это была не бойня, грубая и вероломная, это было
воздаяние, расплата, - проявление какого-то неведомого и ужасного свойства
нашей природы, которое, боюсь, таится в нас не так глубоко, как хотелось
бы думать.
Затем белые уходят со сцены, невидимые Тамб Итаму, и словно исчезают с
глаз человеческих; и шхуна пропадает так же, как пропадает украденное
добро. Но ходят слухи, что месяц спустя белый баркас был подобран грузовым
пароходом в Индийском океане. Два сморщенных желтых едва бормочущих
скелета с остекленевшими глазами, находившиеся на нем, признавали власть
третьего, который заявил, что его имя Браун: его-де шхуна, шедшая на юг и
груженная яванским сахаром, дала течь и затонула. Из команды в шесть
человек спаслись он и его спутники. Эти двое умерли на борту парохода,
который их подобрал, Браун дожил до встречи со мной, и я могу
засвидетельствовать, что свою роль он сыграл до конца.
Видимо, покидая остров, они не подумали о том, чтобы оставить
Корнелиусу его каноэ. Самого Корнелиуса Браун отпустил перед началом
стрельбы, дав ему на прощанье пинка. Тамб Итам, восстав из мертвых,
увидел, как Корнелиус бегает по берегу, между трупами и угасающими
кострами. Он тихонько подвывал. Вдруг он бросился к воде и, напрягая все
силы, попытался столкнуть в воду одну из лодок буги.
- Потом, до тех пор пока он меня не увидел, - рассказывал Тамб Итам, -
он стоял, глядя на тяжелое каноэ и почесывая голову.
- Ну, а что сталось с ним? - спросил я.
Тамб Итам, пристально глядя на меня, сделал выразительный жест правой
рукой.
- Дважды я ударил, тюан, - сказал он. - Увидев, что я приближаюсь, он
бросился на землю и стал громко кричать и брыкаться. Он визжал, словно
испуганная курица, пока не подошла к нему смерть; тогда он успокоился и
лежал, глядя на меня, а жизнь угасала в его глазах.
Покончив с этим, Тамб Итам мешкать не стал. Он понимал, как важно
первым прибыть в форт с этой страшной вестью. Конечно, многие из отряда
Даина Уориса остались в живых; но одни, охваченные паникой, переплыли на
другой берег, другие скрылись в зарослях. Дело в том, что они не знали в
точности, кто нанес удар... не явились ли еще новые белые грабители, не
захватили ли они уже всю страну? Они считали себя жертвами великого
предательства, обреченными на гибель. Говорят, иные вернулись лишь три дня
спустя. Однако некоторые тотчас же постарались вернуться в Патюзан, и одно
из каноэ, стороживших в то утро на реке, в момент атаки находилось в виду
лагеря. Правда, сначала люди попрыгали за борт и поплыли к
противоположному берегу, но потом они вернулись к своей лодке и,
перепуганные, пустились вверх по течению. Этих людей Тамб Итам опередил на
час.
45
Когда Тамб Итам, бешено работая веслом, приблизился к городу, женщины,
столпившиеся на площадках перед домами, поджидали возвращения маленькой
флотилии Даина Уориса. Город имел праздничный вид; там и сям мужчины, все
еще с копьями или ружьями в руках, прохаживались или группами стояли на
берегу. Китайские лавки открылись рано, но базарная площадь была пуста, и
караульный, все еще стоявший у форта, разглядел Тамб Итама и криком
известил остальных. Ворота были раскрыты настежь. Тамб Итам выпрыгнул на
берег и стремглав побежал во двор. Первой он встретил девушку, выходившую
из дому.
Тамб Итам, задыхающийся, с дрожащими губами и безумными глазами, стоял
перед ней, словно оцепенелый, и не мог выговорить ни слова. Наконец он
быстро сказал:
- Они убили Даина Уориса и еще многих!
Она сжала руки, первые ее слова были:
- Закрой ворота!
Многие из находившихся в крепости разошлись по своим домам, но Тамб
Итам привел в движение тех, кто держал караул внутри. Девушка стояла
посреди двора, а вокруг метались люди.
- Дорамин! - с отчаянием вскричала она, когда Тамб Итам пробегал мимо.
Снова с ней поравнявшись, он крикнул ей, словно отвечая на ее немой
вопрос:
- Да. Но весь порох у нас.
Она схватила его за руку и, указывая на дом, шепнула дрожа:
- Вызови его.
Тамб Итам взбежал по ступеням. Его господин спал.
- Это я, Тамб Итам! - крикнул он у двери. - Принес весть, которая ждать
не может.
Он увидел, как Джим повернулся на подушке и открыл глаза. Тогда он
выпалил сразу:
- Тюан, это - день несчастья, проклятый день!
Его господин приподнялся на локте, так же точно, как сделал это Даин
Уорис. И тогда Тамб Итам, стараясь рассказывать по порядку и называя Даина
Уориса "Панглима", заговорил:
- И тогда Панглима призвал старшину своих гребцов и сказал: "Дай Тамб
Итаму поесть"...
Как вдруг его господин спустил ноги на пол и повернулся к нему; лицо
его было так искажено, что у того слова застряли в горле.
- Говори! - крикнул Джим. - Он умер?
- Да будет долгой твоя жизнь! - воскликнул Тамб Итам. - Это было
жестокое предательство. Он выбежал, услышав первые выстрелы, и упал...
Его господин подошел к окну и кулаком ударил в ставню. Комната залилась
светом; и тогда твердым голосом, но говоря очень быстро, он стал отдавать
распоряжения, приказывал немедленно послать в погоню флотилию лодок,
приказывал пойти к такому-то и такому-то человеку, разослать вестников; не
переставая говорить, он сел на кровать и наклонился, чтобы зашнуровать
ботинки; потом вдруг поднял голову.
- Что же ты стоишь? - спросил он; лицо у него было багровое. - Не теряй
времени.
Тамб Итам не шевельнулся.
- Прости мне, Тюан, но... но... - запинаясь, начал он.
- Что? - крикнул его господин; вид у него был грозный; он наклонился
вперед, обеими руками цепляясь за край кровати.
- Не безопасно твоему слуге выходить к народу, - сказал Тамб Итам,
секунду помешкав.
Тогда Джим понял. Он покинул один мир из-за какого-то инстинктивного
прыжка, теперь другой мир - созданный его руками - рушится над его
головой. Небезопасно его слуге выходить к его народу! Думаю, именно в этот
момент он решил встретить катастрофу так, как, по его мнению, только и
можно было ее встретить; но мне известно лишь, что он, не говоря ни слова,
вышел из своей комнаты и сел перед длинным столом, во главе которого
привык улаживать дела своего народа, ежедневно возвещая истину,
оживотворявшую, несомненно, его сердце. Никто не сможет вторично отнять у
него покой.
Он сидел, словно каменное изваяние. Тамб Итам почтительно заговорил о
приготовлениях к обороне. Девушка, которую он любил, вошла и обратилась к
нему, но он сделал знак рукой, и ее устрашил этот немой призыв к молчанию.
Она вышла на веранду и села на пороге, словно своим телом охраняя его от
опасности извне.
Какие мысли проносились в его голове, какие воспоминания? Кто может
ответить? Все погибло, и он - тот, кто однажды уклонился от своего долга,
вновь потерял доверие людей. Думаю, тогда-то он и попробовал написать -
кому-нибудь - и отказался от этой попытки. Одиночество смыкалось над ним.
Люди доверили ему свои жизни - и, однако, никогда нельзя было, как он
говорил, заставить их понять его. Те, что были снаружи, не слышали ни
единого звука. Позже, под вечер, он подошел к двери и позвал Тамб Итама.
- Ну что? - спросил он.
- Много льется слез. И велик гнев, - сказал Тамб Итам.
Джим поднял на него глаза.
- Ты знаешь, - прошептал он.
- Да, Тюан, - ответил Тамб Итам. - Твой слуга знает, и ворота заперты.
Мы должны будем сражаться.
- Сражаться! За что? - спросил он.
- За наши жизни.
- У меня нет жизни, - сказал он.
Тамб Итам слышал, как вскрикнула девушка у двери.
- Кто знает? - отозвался Тамб Итам. - Храбрость и хитрость помогут нам,
быть может, бежать. Велик страх в сердцах людей.
Он вышел, размышляя о лодках и открытом море, и оставил Джима наедине с
девушкой.
У меня не хватает мужества записать здесь то, что она мне открыла об
этом часе, который провела с ним в борьбе за свое счастье. Была ли у него
какая-нибудь надежда - на что он надеялся, чего ждал - сказать невозможно.
Он был неумолим, и в нарастающем своем упорстве дух его, казалось,
поднимался над развалинами его жизни. Она кричала ему: "Сражайся!" Она не
могла понять. За что ему было сражаться? Он собирался по-иному доказать
свою власть и подчинить роковую судьбу. Он вышел во двор, а за ним вышла,
шатаясь, она, с распущенными волосами, искаженным лицом, задыхающаяся, и
прислонилась к двери.
- Откройте ворота! - приказал он.
Потом, повернувшись к тем из своих людей, что находились во дворе, он
отпустил их по домам.
- Надолго ли, Тюан? - робко спросил один из них.
- На всю жизнь, - сказал он мрачно.
Тишина спустилась на город после взрыва воплей и стенаний, пролетевших
над рекой, как порыв ветра из обители скорби. Но шепотом передавались
слухи, вселяя в сердца ужас и страшные сомнения. Грабители возвращаются на
большом корабле, с ними много людей, и никому во всей стране не удастся
спастись. То смятение, какое бывает при катастрофе, овладело людьми, и они
шепотом делились своими подозрениями, поглядывая друг на друга, словно
увидели зловещее предзнаменование.
Солнце клонилось к лесам, когда тело Даина Уориса было принесено в
кампонг Дорамина. Четыре человека внесли его, завернутого в белое полотно,
которое старая мать выслала к воротам, навстречу своему возвращающемуся
сыну. Они опустили его к ногам Дорамина, и старик долго сидел неподвижно,
положив руки на колени и глядя вниз. Кроны пальм тихонько раскачивались, и
листья фруктовых деревьев шелестели над его головой. Когда старый накхода
поднял наконец глаза, весь его народ во всеоружии стоял во дворе. Он
медленно обвел взглядом толпу, словно разыскивая кого-то. Снова подбородок
его опустился на грудь. Шепот людей сливался с шелестом листьев.
Малаец, который привез Тамб Итама и девушку в Самаранг, также находился
здесь. Он - Дорамин - был "не так разгневан, как многие другие", - сказал
он мне, но поражен великим ужасом и изумлением "перед судьбой
человеческой, которая висит над головами людей, словно облако, заряженное
громом".
Он рассказал мне, что, по знаку Дорамина, сняли покрывало с тела Даина
Уориса, и все увидели того, кого они так часто называли другом белого
Лорда; он не изменился, веки его были слегка приподняты, словно он
пробуждался от сна. Дорамин наклонился вперед, как человек, разыскивающий
что-то упавшее на землю. Глаза его осматривали тело с ног до головы, быть
может, отыскивая рану. Рана была маленькая, на лбу; и ни слова не было
сказано, когда один из присутствовавших нагнулся и снял серебряное кольцо
с окоченевшего пальца. В молчании подал он его Дорамину. Унылый и
испуганный шепот пробежал по толпе, увидевшей этот знакомый амулет. Старый
накхода впился в него расширенными глазами, и вдруг из груди его вырвался
отчаянный вопль - рев боли и бешенства, такой же могучий, как рев раненого
быка; и величие его гнева и скорби, понятных без слов, вселило великий
страх в сердца людей. После этого спустилась великая тишина, и четыре
человека отнесли тело в сторону. Они положили его под деревом, и тотчас же
все женщины, домочадцы Дорамина, начали протяжно стонать; они выражали
свою скорбь пронзительными криками. Солнце садилось, и в промежутках между
стенаниями слышались лишь высокие певучие голоса двух стариков, читавших
нараспев молитвы из корана.
Примерно в это время Джим стоял, прислонившись к пушечному лафету, и,
повернувшись спиной к дому, глядел на реку, а девушка в дверях,
задыхающаяся словно после бега, смотрела на него через двор. Тамб Итам
стоял неподалеку от своего господина и терпеливо ждал того, что должно
произойти. Вдруг Джим, казалось, погруженный в тихие размышления,
повернулся к нему и сказал:
- Пора это кончать.
- Тюан? - произнес Тамб Итам, быстро шагнув вперед.
Он не знал, что имеет в виду его господин, но как только Джим
пошевельнулся, девушка вздрогнула и спустилась вниз, во двор. Кажется,
больше никого из обитателей дома не было видно. Она слегка споткнулась и с
полдороги окликнула Джима, который снова как будто погрузился в мирное
созерцание реки. Он повернулся, прислонившись спиной к пушке.
- Будешь ты сражаться? - крикнула она.
- Из-за чего сражаться? - медленно произнес он. - Ничто не потеряно.
С этими словами он шагнул ей навстречу.
- Хочешь ты бежать? - крикнула она снова.
- Бежать некуда... - сказал он, останавливаясь, и она тоже
остановилась, впиваясь в него глазами.
- И ты пойдешь? - медленно проговорила она.
Он опустил голову.
- А! - воскликнула она, не спуская с него глаз. - Ты безумен или лжив.
Помнишь ли ту ночь, когда я умоляла тебя оставить меня, а ты сказал, что
не в силах? Что это невозможно? Невозможно! Помнишь, ты сказал, что
никогда меня не покинешь? Почему? Ведь я не требовала никаких обещаний. Ты
сам обещал - вспомни!
- Довольно, бедняжка, - сказал он. - Не стоит того, чтобы меня
удерживать...
Тамб Итам сказал, что, пока они говорили, она хохотала громко и
бессмысленно. Его господин схватился за голову. Он был в обычном своем
костюме, но без шлема. Вдруг она перестала смеяться.
- В последний раз... Будешь ты защищаться? - с угрозой крикнула она.
- Ничто не может меня коснуться, - сказал он с последним проблеском
великолепного эгоизма.
Тамб Итам видел, как она наклонилась вперед, простерла руки и побежала
к нему. Она бросилась ему на грудь и обвила его шею.
- Ах, я буду держать тебя - вот так! - кричала она. - Ты мой!
Она рыдала на его плече. Небо над Патюзаном было кроваво-красное,
необъятное, струящееся, словно открытая рана. Огромное малиновое солнце
приютилось среди вершин деревьев, и лес внизу казался черным, зловещим.
Тамб Итам сказал мне, что в тот вечер небо было грозным и страшным.
Охотно этому верю, ибо знаю, что в тот самый день циклон пронесся на
расстоянии шестидесяти миль от побережья, хотя в Патюзане дул только
ленивый ветерок.
Вдруг Тамб Итам увидел, как Джим схватил ее за руки, пытаясь разорвать
объятие. Она повисла на его руках, голова ее запрокинулась, волосы
касались земли.
- Иди сюда! - позвал его Джим, и Тамб Итам помог опустить ее на землю.
Трудно было разжать ее пальцы. Джим, наклонившись над ней, пристально
посмотрел на ее лицо и вдруг бегом пустился к пристани. Тамб Итам
последовал за ним, но, оглянувшись, увидел, как она с трудом поднялась на
ноги. Она пробежала несколько шагов, потом тяжело упала на колени.
- Тюан! Тюан! - крикнул Тамб Итам. - Оглянись!
Но Джим уже стоял в каноэ и держал весло. Он не оглянулся. Тамб Итам
успел вскарабкаться вслед за ним, и каноэ отделилось от берега. Девушка,
сжав руки, стояла на коленях в воротах, выходящих к реке. Некоторое время
она оставалась в этой умоляющей позе, потом вскочила.
- Ты лжец! - пронзительно крикнула она вслед Джиму.
- Прости меня! - крикнул он.
А она отозвалась:
- Никогда! Никогда!
Тамб Итам взял весло из рук Джима, ибо не подобало ему сидеть без дела,
когда господин его гребет. Когда они добрались до противоположного берега,
Джим запретил ему идти дальше, но Тамб Итам следовал за ним на расстоянии
и поднялся по склону в кампонг Дорамина.
Начинало темнеть. Кое-где мелькали факелы. Те, кого они встречали,
казались испуганными и торопливо расступались перед Джимом. Сверху
доносились стенания женщин. Во дворе толпились вооруженные буги со своими
приверженцами и жители Патюзана.
Я не знаю, что означало это сборище. Были ли то приготовления к войне,
к мщению или к отражению грозившего нашествия? Много дней прошло, прежде
чем народ перестал в трепете ждать возвращения белых людей с длинными
бородами и в лохмотьях. Отношение этих белых людей к их белому человеку
они так и не могли понять. Даже для этих простых умов бедный Джим остается
в тени облака.
Дорамин, огромный, одинокий и безутешный, сидел в своем кресле перед
вооруженной толпой, на коленях его лежала пара кремневых пистолетов. Когда
появился Джим, кто-то вскрикнул, и все головы повернулись в его сторону;
затем толпа расступилась направо и налево, и Джим прошел вперед, между
рядами не смотревших на него людей. Шепот следовал за ним; люди шептали:
- Он принес все это зло... Он - злой колдун...
Он слышал их - быть может!
Когда он вошел в круг света, отбрасываемого факелами, стенания женщин
внезапно смолкли. Дорамин не поднял головы, и некоторое время Джим молча
стоял перед ним. Потом он посмотрел налево и размеренными шагами двинулся
в ту сторону. Мать Даина Уориса сидела на корточках возле тела у головы
сына; седые растрепанные волосы закрывали ее лицо. Джим медленно подошел,
взглянул, приподняв покров, на своего мертвого друга; потом, не говоря ни
слова, опустил покрывало. Медленно вернулся он назад.
- Он пришел! Он пришел! - пробегал в толпе шепот, навстречу которому он
двигался.
- Он взял ответственность на себя, и порукой была его голова, -
раздался чей-то громкий голос.
Он услышал и повернулся к толпе.
- Да. Моя голова.
Кое-кто отступил назад. Джим ждал, стоя перед Дорамином, потом мягко
сказал:
- Я пришел в скорби.
Он снова замолчал.
- Я пришел, - повторил он. - Я готов и безоружен...
Грузный старик, опустив, словно бык под ярмом, свою массивную голову,
попытался подняться, хватаясь за кремневые пистолеты, лежавшие у него на
коленях. Из горла его вырывались булькающие хриплые нечеловеческие звуки;
два прислужника поддерживали его сзади. Народ заметил, что кольцо, которое
он уронил на колени, упало и покатилось к ногам белого человека. Бедный
Джим глянул вниз, на талисман, открывший ему врата славы, любви и успеха в
этих лесах, окаймленных белой пеной, на этих берегах, которые под лучами
заходящего солнца похожи на твердыню ночи. Дорамин, поддерживаемый с обеих
сторон, покачивался, шатался, стараясь удержаться на ногах; в его
маленьких глазках застыла безумная боль и бешенство; они злобно сверкали,
и это заметили все присутствующие. Джим, неподвижный, с непокрытой
головой, стоял в светлом круге факелов и смотрел ему прямо в лицо. И тогда
он, тяжело обвив левой рукой шею склоненного юноши, решительно поднял
правую руку и выстрелил в грудь другу своего сына.
Толпа, отступившая за спиной Джима, как только Дорамин поднял руку,
после выстрела ринулась вперед. Говорят, что белый человек бросил направо
и налево, на все эти лица гордый, непреклонный взгляд. Потом, подняв руку
к губам, упал ничком - мертвый.
Это конец. Он уходит в тени облака, загадочный, забытый, непрощенный,
такой романтический. В самых безумных отроческих своих мечтах не мог он
представить себе соблазнительное видение такого изумительного успеха. Ибо
очень возможно, что в тот краткий миг, когда он бросил последний гордый и
непреклонный взгляд, он увидел лик счастья, которое, подобно восточной
невесте, приблизилось к нему под покрывалом.
Но мы можем видеть его, видеть, как он - неведомый завоеватель славы -
вырывается из объятий ревнивой любви, повинуясь знаку, зову своего
возвышенного эгоизма. Он уходит от живой женщины, чтобы отпраздновать
жестокое свое обручение с призрачным идеалом. Интересно, вполне ли он
удовлетворен теперь? Нам следовало бы знать. Он - один из нас, - и разве
не поручился я однажды, как вызванный к жизни призрак, за его вечное
постоянство? Разве я уж так ошибся? Теперь его нет, и бывают дни, когда я
с ошеломляющей силой ощущаю реальность его бытия; и, однако, клянусь
честью, бывают и такие минуты, когда он уходит от меня, словно
невоплощенный дух, блуждающий среди страстей этой земли, готовый покорно
откликнуться на призыв своего собственного мира теней.
Кто знает? Он ушел, так до конца и не разгаданный, а бедная девушка,
безмолвная и безвольная, живет в доме Штейна. Штейн очень постарел за
последнее время. Он сам это чувствует и часто говорит, что "готовится
оставить все это... оставить все это..." - и грустно указывает рукой на
своих бабочек.
