Оэ Кэндзабуро. Объяли меня воды до души моей...
страница №5
...иональный фоторепортер, — сказал Такаки.Бой, обессилевший от ран, с трудом стал подниматься. Сначала он
приподнял голову — лицо его пылало, — потом встал. Все неотрывно следили
за его движениями. Наконец Коротыш удивленно пропищал:
— Что с ним? Пьяный он, что ли?
— Зачем ты привел постороннего к Свободным мореплавателям? Да еще
старого! — вложив в свой слабый голос неукротимую ненависть, сказал Бой.
— А как же Коротышка, он разве не старый?-- увещевал его Такаки.
— С Коротышкой все в порядке. Ему от нас никуда не уйти. Будет и
дальше сжиматься здесь, у нас.
— Видите, хоть Коротыш и избил Боя, Бой все равно его не возненавидел,
— тихо сказал Тамакити.
— Зачем привел постороннего к Свободным мореплавателям? Какая в этом
нужда? — сказал Бой голосом, каким закричало бы насекомое, если б могло
кричать.
— Значит, есть нужда, — ответил Такаки. — Я хочу, чтобы он вступил в
Союз свободных мореплавателей. Он человек, способный облечь нашу
деятельность в слова. До сих пор Свободные мореплаватели все вместе делали
разные вещи, но во имя чего — на этот вопрос ответить мы б не смогли, никто
из нас не мог бы. Мы не умеем пользоваться словами. Коротышка говорит
складно, но это — речь безумца, не так ли? Я уже давно ищу человека,
который бы выразил словами то, что мы собираемся делать, и вот наконец
нашел. Он убедил нас своим рассказом о том, как назначил себя поверенным
деревьев и китов, — разве одним лишь этим он не доказал, как прекрасно
владеет словом? Нам нужен, пойми, человек, способный то же самое сделать для
нас.
— А на черта нам нужны слова? — не сдавался Бой.
— Ты никогда не думал о том, что нас может схватить полиция? Разве
тебя самого не схватили недавно? — спросил Такаки ледяным тоном, отбросив
прежнюю свою насмешливость. — Что мы будем говорить в полиции?
— Лучше всего молчать. Хранить тайну — наше право.
— Совершенно верно. Но я хочу, чтобы были слова, столь же весомые, как
и наше молчание. Я думаю о том, чтобы у нас были такие слова.
— Бой прав, — включился в разговор Коротыш. — Когда группа
экстремистов негритянского движения оказалась в безвыходном положении и была
вынуждена сражаться с оружием в руках, руководители, сопротивлявшиеся этому,
были перебиты. А тем, кто хотел сдаться, говорили — я сам читал в газете,
это получило огромный резонанс в Америке: не пишите самопокаяний. Не пишите
даже писем родным. Храните тайну. Ваша самая выгодная позиция — суровость,
замкнутая в молчании. Так взывали они с плачем к своим товарищам.
— Это касается революционного движения, — сказал Такаки. — Оно уже
больше ста лет прибегает к одним и тем же словам, поэтому здесь молчание
уместно. Но если мы будем молчать, нас никто не поймет.
еще хуже, если полиция сама придумает за нас слова и опубликует их в
газетах. Захоти мы даже передать на волю наши настоящие слова, мы не сможем
сделать этого, не имея их вовсе...
— Да не схватят нас. А если поймают — лучше всего умереть. Хотел же я
отрезать себе руку, лишь бы убежать...
— Совершенно верно. Ты, Бой, человек мужественный, — сказал Такаки.
— Ну, а такая, например, вещь? Нас никто не схватит — прекрасно, но все
равно разве отсутствие слов не ставит нас в трудное положение? Разве знаем
мы, Бой, о себе, о том, что делаем, так же хорошо, как Коротыш? Не думаю.
Собственно говоря, кто мы? Чем, я спрашиваю, занят наш Союз свободных
мореплавателей?
Бой, раскачиваясь все сильнее, молчал. С трудом удерживаясь, чтобы не
упасть, он судорожно подыскивал нужные слова.
— Я прекрасно знаю, что мы за люди, — перешел он в контратаку. — И
прекрасно знаю, что мы делаем. Лучше не выражать это словами, а чувствовать,
разве не так? Разве это не лучше, чем обманывать с помощью слов?
— Мы впервые узнаем о чем-то, когда выражаем это словами.
— Словами-то все и всегда можно выразить, но не всегда хочется
говорить. У меня нет никакого желания при этом шпионе рассказывать, чем мы
занимаемся.
— Ты опять за свое? — удивленно спросил Коротыш.
Продолжая раскачиваться, Бой страдальчески сморщил свое багровое,
вспухшее лицо. И сказал чуть ли не со слезной мольбой в голосе:
— Я думаю обо всех! Каждый, кто по своей воле пришел в наш тайник,
может в любое время, если ему захочется, уйти из него. Разве можно
сравнивать нас с тем, кто стал затворником от стыда или страха...
Бой слишком резко откинулся назад и, скатившись с койки, грохнулся
головой об пол. Он не застонал, но остался лежать на полу, не в силах снова
взобраться на койку. Такаки с товарищами решили сначала его не трогать, но
потом, испугавшись, как бы ему не стало хуже, снова уложили на койку. Все
это неожиданно подвигнуло Исана на исповедь. Пока он говорил, Бой, казалось,
не прислушивался. На самом же деле он до того обессилел, что не мог
возразить Исана. Он засыпал ненадолго, храпел, но тут же просыпался и лежал
с широко открытыми глазами. Интервалы между пробуждениями становились все
длиннее — Бой от жара покрылся потом и, казалось, весь отдался сну, как
дорывается до воды разгоряченная лошадь. Проснувшись на секунду, он сказал
слабым голосом:
— Я репетировал сейчас свою смерть. На короткое мгновение я умер. И
увидел что-то похожее на ад, Такаки. Такой огромный участок, где ведутся
дорожные работы; там стоят и бродят люди и черти. Каждый раз, вырыв яму в
рост человека, черти закапывают его туда, потом покрывают это место
асфальтом и утрамбовывают тяжелыми катками. Жарища — просто ужас. А в
сторонке — огромные бидоны, в таких развозят школьные завтраки, и в бидонах
жидкая смола... Тут Бой заснул и на этот раз долго не просыпался. Но было
несомненно, что измученный жаром, спящий Бой оказался медиумом, продолжающим
исповедь Исана.
Глава 9
ИСПОВЕДЬ ООКИ ИСАНА
— Жизнь в убежище я избрал не по собственной воле. Если я и откажусь
от нее, все равно не смогу вернуться в общество, хотя Бой утверждает
обратное. Думаю, я и умру в своем убежище, — так начал свой рассказ Исана.
— Из-за ребенка? — спросил Такаки.
— Не только из-за него, но это, разумеется, связано и с ним. Когда
вскоре после рождения сына я узнал, что с головой у него не все в порядке, я
сразу подумал: наверно, это из-за того. Ребенок тогда, правда по-своему,
по-детски, не раз пытался покончить с собой. И я не мог не увидеть здесь
кару, возмездие зато. Но я до конца рассказа не раскрою, что значит "из-за
того" и "зато". Задумывались вы когда-нибудь, что значит пытаться покончить
с собой? Мой приятель, врач, говорил, что существует два типа самоубийства.
Каждый из них можно определить буквально в двух словах. Тип помогите мне и
тип я отвратителен. "Самоубийство" по оплошности, неважно — сознательной
или бессознательной, так и оставшееся лишь попыткой самоубийства, означает
мольбу о помощи: помогите мне, обращенную ко всем без разбора людям. Другой
тип самоубийства никогда не может окончиться неудачей, он, отвергает всех: я
отвратителен, заявляет он без разбора — всем остающимся в живых. Он призван
выразить ненависть, оскорбить, унизить. Мой сын отказывался от пищи, все
время падал, даже не пытаясь себя защитить. Глядя на него, невольно
создавалось впечатление, будто он хочет покончить с собой. Если бы ребенок
пытался убить себя, отвергая всех нас: я отвратителен, может быть, ему
следовало бы это позволить. Пожалуй, другого выхода не было бы: меня
отвергают, и я бессилен что-либо сделать. Но как поступить, если ребенок,
вместо того чтобы сказать помогите мне, снова и снова повторяет попытки
самоубийства? Примитивные и потому еще более ужасные попытки с безгласным
воплем: помогите мне, помогите мне. Я даже представить себе не мог, чем ему
помочь. Вот тогда-то я и начал верить, что поведение ребенка является карой
зато. Жена стала даже опасаться, не захочу ли я искупить свой грех, ощущая
со всей определенностью, что это и в самом деле кара. Она страдала вдвойне.
Дело в том, что в моем грехе был замешан ее отец. Тогда она стала думать,
как прекратить эти попытки ребенка, избавив и меня от искупления греха. Я
помогал ей, потому что и сам хотел найти такой путь. Кончилось тем, что я
прекратил все действия, которые прежде связывали меня с реальным миром, и
заперся в атомном убежище. Средства, необходимые на строительство моего
укрытия и на затворническую жизнь, жена взяла у отца. Я, разумеется, не
знал, перестанет ли ребенок издавать свой безгласный вопль: помогите мне,
помогите мне — только потому, что запрется со мной в убежище. Это была
рискованная игра. Но мы ее выиграли. Не зря, еще составляя план
затворнической жизни, мы с женой надеялись на выигрыш. Но поскольку я
укрылся в убежище, не искупив греха, то был обречен вечно жить с этим
неискупленным грехом, неся на своих плечах всю его тяжесть. Если кто-то
действительно хотел покарать меня, то почему бы ему и впрямь не поместить
меня, полуживого, в убежище? Если бы он именно так хотел продлить мою
обремененную грехом жизнь, это было бы дарованной мне крохотной милостью,
думал я. Наша рискованная игра попахивала плутовством — даже выиграв ее, я
не получал никакой выгоды. Я был втянут в эту жульническую игру, мне помогли
ее выиграть, но настоящий куш сорвали те, кто ее затеял.
— Какая-то туманная история, — сказал Такаки,
— Возможно. Но без этого вступления я бы не смог перебросить мостик к
нынешней моей жизни, о которой я и хочу рассказать. Кстати, интересно, как
там Инаго справляется с Дзином, — просто не представляю! Может, бросила
его, а сама подалась развлекаться?
— Инаго всячески заботится о ребенке, — заверил его Тамакити.
— Всячески? — спросил Коротыш.
— Именно всячески — как только может. Если этот тип надумает удрать,
нам понадобится заложник, верно? Вот Инаго и взяла на себя заботу о
заложнике.
— Значит, и девчонка с вами заодно? С ума можно сойти, — сказал
Исана. — Но что бы вы делали с Дзином, убив меня?
— За ним бы ухаживала Инаго, — сказал Бой, который лежал,
нахмурившись, плотно закрыв глаза, так что казалось, будто он спал. — Тебя
бы я убил, но ребенку никакой подлости делать не собирался.
Сказав это, Бой страдальчески передернулся и вскоре снова захрапел.
— Бой и Инаго — совсем еще дети. Поэтому они даже представить себе не
могут, что значит — убить человека, — объяснил Такаки.
— Может быть,"-- сказал Исана. Он почувствовал, что слова исповеди
застряли у него в горле, будто туда, встопорщив чешую, заползла змея. Как
легко исповедоваться перед людьми, не имеющими ни малейшего представления о
том, что значит убить человека. Но из слов Такаки было ясно, уж он-то явно
знает, что такое убийство. И Исана подумал, какой ничтожной кажется суть его
исповеди, которую он собирался продолжить, когда на нее падает отблеск этого
знания. Т о, упрятанное в глубь молчания, казалось уже прирученным, ушедшим
в далекое прошлое, но едва он попытался облечь его в слова, оно живо
воспрянуло — ему показалось даже, будто он совершает то снова... Однако
внутренняя энергия исповеди, которую держал на привязи сам Исана, пока
исповедовался Коротыш, не давала ему остановиться на полпути. И Коротыш, и
Такаки, и даже Тамакити ждали слов Исана. Но больше всех явно ждал Такаки,
который хотел почувствовать силу слов человека, выбранного им, чтобы облечь
в слова деятельность Союза.
— Мы связаны с тестем одним общим выпавшим на нашу долю испытанием, --
вынужден был продолжать Исана. — От тестя я получил свое убежище, он
обеспечивает нас необходимыми для жизни средствами, правда, их приходится
выклянчивать у него, хотя все, что он потратил на нас, в сравнении с теми
огромными суммами, которые проходят через его руки, — почти нуль; именно
такие барыши загребает этот политик. Он заболел раком горла и сейчас при
смерти. Я не называю его имени просто из деликатности — все-таки человек
умирает. А прибыли к нему стекались со всей Юго-Восточной Азии.
— Я, кажется, знал его любовницу. Наверняка знал, — встрял Коротыш,
чтобы подбодрить Исана, который никак не решался выложить все начистоту.
— Коротыш, давай лучше послушаем, — укоризненно сказал Такаки.
— Весьма вероятно, что тот человек, о котором вы говорите,
действительно мой тесть. Наша проблема как раз и возникла из-за его
извращенности, — сказал Исана. — Тестя все звали Кэ — дьявол, и я сейчас
тоже буду так называть его. Это прозвище, выйдя за рамки узкого круга
близких ему людей, получило такое широкое хождение, что даже иностранные
политики и дипломаты звали его мистер Кэ. Я был женихом дочери Кэ и в то же
время слепо преданным ему личным секретарем, у которого и в мыслях не было
предать его или, используя его положение, извлечь для себя какую-то выгоду.
Таким был я, когда вместе с Кэ находился в столице одной страны. Я не буду
называть ее, скажу лишь, что это была столица одного европейского
государства. Бывало, он прежде, да и потом, занимался тем же, но дело
никогда не доходило до преступления.
— Что ты хотел нам рассказать? — подал голос проснувшийся Бой. — Ты
же так ничего толком и не сказал.
— Разве Исана не говорил, что совершил преступление в столице одного
европейского государства? — спросил Такаки.
— Почему бы ему просто не рассказать об этом преступлении?
— Потому что о преступлении так просто не расскажешь, — ответил
Такаки, но в его словах звучало приглашение, обращенное к Исана. — Почему
же, и о преступлении можно рассказать просто, — сказал Исана, сознавая, что
ему удалось преодолеть себя. — В общем, произошло то, что я и
предчувствовал. Я низвергся в пропасть, еще более глубокую, чем предполагал,
— я стал соучастником
убийства...
Услыхав это. Бой встал с кровати. Потом, угрожающе вытянув в сторону
Исана левую руку, медленно двинулся на него; слабый голос Боя срывался на
крик:
— Вранье! Все — вранье! Ты подкуплен полицией. Нам ты говоришь, будто
убил человека, а полиции — что желаешь стать шпиком. — Бой продвигался
вперед едва заметно,
и поэтому на приближение его Исана не обратил никакого внимания. Голос
Боя был похож на жалобный и недовольный голос ребенка. Когда же Исана
заметил в правой руке Боя — он прикрывал ее угрожающе выставленной вперед
левой — длинную острую отвертку, ему осталось лишь, рухнув на койку,
перекатиться через нее и отступить. Понимая свою слабость, Бой сжал тогда
отвертку обеими руками и, оттолкнувшись от цементного пола, прыгнул вперед,
направив отвертку прямо в лицо Исана. Тот с трудом ухватил Боя за горячее,
точно пылающее огнем, запястье. Рванув его за запястье, Исана бросился на
противника и повалил на пол, но, не удержавшись, сам рухнул на него. Боль от
неловкого падения заставила Исана на мгновение выпустить руку Боя, и тот
снова замахнулся отверткой, целясь ему в глаз. Тогда Исана обхватил его
горячее тело, прижал к полу и, наконец, скрутил так, что тот не мог
шевельнуться. Бой взвыл, как пойманный зверек, и стал вырываться, колотя
коленями по ногам Исана, пытаясь боднуть его в лицо своей забинтованной
головой. Чтобы не дать Бою пустить в ход отвертку, Исана навалился на него,
стараясь прижать мальчишку к полу подбородком и грудью.
— Не бей его больше, Коротыш. Не то он умрет от потери крови, --
удержал Коротыша Такаки.
— Он же совсем спятил! Если его не избить до беспамятства, все равно
сам разбередит свои раны и умрет от потери крови, — ответил Коротыш. Исана
слышал все это, но молчал, занятый лишь тем, чтобы удержать вырывавшегося
Боя. Потом, будто во сне, он почувствовал, как его напряженное тело
приподнимают, и заметил, что отвертка по-прежнему нацелена ему в глаз.
— Хватит, — сказал Такаки. — Вставайте, я подержу Боя.
Исана, все еще лежа на полу, видел, как Тамакити укладывает затихшего
Боя на койку. Во всех движеньях его чувствовалась трогательная забота о
товарище.
— Он шпион, Тамакити, он продаст нас, — еле переводя дух, горько
шепнул Бой.
— Спи. Хоть одну ночь поспи, — ласково прошептал в ответ Тамакити.
— Труднее всего не убить, а рассказать потом об убийстве, разве не
правда? А он так бойко болтает потому, что все врет, а на самом деле его
заслали к нам шпионить. Самый страшный человек, Тамакити, — это тот, кто
врет, что совершил зверское убийство. Его нельзя принимать к нам.
— В твоих словах есть доля истины, — ответил Тамакити, точно
предостерегая Такаки и Коротыша. — Но сейчас спи! Когда раненый не спит, у
него в голове все может перемешаться. Спи, Бой.
— Если его так уж надо принять к нам, пусть он при всех совершит
убийство, тогда ему хода назад не будет, — пробормотал Бой точно во сне, но
пока Тамакити колебался с ответом, он уснул по-настоящему.
Бой спал как убитый. В его исхудавшем лице не было ни кровинки. Кожа
покрылась жирным черным налетом.
— Может, привязать его к койке? А то проснется и снова начнет буянить,
— сказал Коротыш.
— Разве можно привязывать спящего ребенка, да еще в таком состоянии?
— сердито ответил Тамакити.
— Мне нужно возвращаться в убежище, — сказал Исана. — Я ведь не
знаю, удалось ли Инаго уложить Дзина в постель...
— Не спешите в свое убежище — вряд ли этой ночью разразится атомная
война. Или, может быть, от деревьев и китов поступило специальное сообщение?
— усмехнулся Коротыш. — Закончите лучше ваш рассказ.
— Мне бы тоже этого хотелось, — сказал Такаки, серьезно глянув прямо
в лицо Исана. — Вы ведь рассказывали не только для Боя?
Преодолев закипавшее в нем внутреннее сопротивление и чувство
неловкости, Исана продолжил свою исповедь. Теперь, когда Бой заснул
мертвецким сном и можно было говорить спокойно, не опасаясь его выходок, а
Тамакити с показным безразличием сидел рядом с Боем, охраняя его покой,
Исана осознал свою жалкую участь — два дотошных следователя, Такаки и
Коротыш, принуждают его к исповеди...
— В столице того государства я уже отыскал для него
восемнадцатилетнего юношу. Кэ, правда, любил мальчиков помоложе, но для
начала завлечь жертву и такого возраста было неплохо. В любой стране юноша
этих лет находится во власти неустойчивых эмоциональных побуждений.
Достаточно показать ему транзисторный приемник — и он у вас в руках...
Дешевенький транзисторный приемник, служивший компенсацией за развлечения
Кэ.
Приняв ванну, Кэ приказал мне поужинать вместе с ним. Во время ужина,
помню, он спокойно болтал со мной, пользуясь тем, что никто из окружающих не
понимает нас... Вернувшись из ресторана к себе, мы вдруг увидели за окном
номера Кэ стоявшего снаружи мальчугана. Никогда в жизни, ни до этого, ни
после, я не видал такого очаровательного ребенка. С тех пор каждый раз,
когда я вижу светловолосого, голубоглазого мальчика, я внимательно
разглядываю его, с ужасом думая, уж не он ли явился снова передо мной, --
поэтому я и могу с уверенностью утверждать, что такого красивого ребенка
больше никогда не встречал...
— За окном? — спросил внимательно слушавший Такаки.
— Совершенно верно; Кэ, зайдя в свой номер, тут же вышел и позвал
меня. Войдя вслед за ним в номер, в свете, падавшем из окна, я увидел малыша
— он стоял, прижавшись к стеклу, точно вынырнув из мрака еще не освещенного
города. Высоко над окном, сквозь разрывы в рассеянных ветром тучах, светила
луна. Я не забуду сверкавшие густой синевой и золотом края мрачных туч. Мы
медленно приближались к мальчику, осторожно, точно пытаясь поймать воробья,
залетевшего в комнату. Приближались, заботясь о том, чтобы, распахнув рывком
окно изнутри, не вспугнуть ребенка, стоявшего на узком балкончике. Наши
номера находились на десятом этаже... Двустворчатое окно открывалось наружу.
Мы решили показать ему, чтобы он посторонился к одной из створок окна, и
открыть другую; но, едва стали делать ему знаки, он повернулся к нам,
обнажил розовые десны и белые зубы, округлил свои красивые губы и произнес
что-то. Он сказал: "радио". Кэ злорадно ухмыльнулся. Да, я никогда не смогу
забыть светившегося надеждой лица ребенка. Осторожно, чтобы не спугнуть
мальчишку, я открыл окно и схватил его за руку — в Японии он бы учился в
третьем или четвертом классе. Втащив его в комнату, я выглянул в окно, чтобы
узнать, откуда он попал сюда, а в это время Кэ подвел мальчика к чемодану и
разрешил ему выбрать транзисторный приемник. Я обязан был заботиться о
безопасности хозяина и поэтому, высунувшись из окна, стал внимательно ко
всему приглядываться. Меня прямо валил с ног сильный, порывистый ветер, и я
подумал, как опасен был путь сюда этого мальчика, решившегося на такой
невероятный риск, чтобы получить радиоприемник. Номер Кэ находился в
северном крыле здания, и окно, за которым стоял мальчик, было первым от
угла. От него до пожарной лестницы шел узенький балкончик, на котором мог с
трудом уместиться лишь ребенок. На уровне груди взрослого человека тянулся
декоративный карниз, и поэтому стоять на балкончике не мог никто, кроме
ребенка. Мне почудилось, что на одной из площадок пожарной лестницы
несколькими пролетами ниже в темноте притаился какой-то человек — скорее
всего, это был юноша, который побывал у Кэ сегодня, но тогда я не придал
этому особого значения. Кэ ведь не нужно было выпускать потом мальчика через
окно. Он прекрасно мог спуститься с ним вниз и вывести из гостиницы через
холл, поэтому, кто бы там ни находился, ему ни к чему было, будто бродячему
дрессировщику обезьяны, демонстрирующему разные фокусы, следить за ребенком
и ждать его возвращения. Я вышел из комнаты, даже не взглянув в сторону
спальни, где скрылся Кэ с мальчиком. Но не прошло и десяти минут, как Кэ,
вместо того чтобы вызвать меня по телефону, сам вошел ко мне в комнату в
плаще, надетом прямо на голое тело, и в ботинках на босу ногу. Он сохранял
свою обычную невозмутимость и даже высокомерие, но я сразу понял, что
случилось нечто ужасное. Вслед за ним я вошел в его номер и увидел это
"нечто" на кафельном полу слишком просторной ванной комнаты. Узкая ниточка
крови протянулась к полу от уголка рта лежавшего навзничь голого ребенка. Я
посмотрел на Кэ, и он стал объяснять случившееся: либо у ребенка было
больное сердце, либо он страдал эпилепсией. "С умершим нужно что-то
сделать", — сказал он брезгливо. Он старался не смотреть вниз, на лицо
мальчика...
— И вы выполнили его приказ? — спросил Тамакити с неприкрытым
отвращением.
— Да. Я был личным секретарем политика и думал, что если скандал не
удастся скрыть, то и кабинет падет, и отношениям между этим государством и
Японией будет нанесен непоправимый ущерб. Однако больше всего меня занимала
и не оставляла мысль... возможно, дурацкая. Мысль о том, что хоть я и зять
Кэ, и личный его секретарь, но все равно между нами непреодолимая стена. И
чтобы получить от Кэ поддержку, в которой я нуждался, необходимо, думал я,
преодолеть разделяющую нас стену. Я испытывал невероятное волнение от одной
мысли, что сейчас мы с Кэ находимся в одинаковом положении. Прежде всего я
одел ребенка. Одевая его, я чувствовал, что вижу самое прекрасное и в то же
время самое ужасное, что можно увидеть на свете... Я объяснил Кэ, как решил
отделаться от трупа. Ясно, что мальчика подослал тот самый юноша, показав
ему транзисторный приемник, и придумал, как перебраться на балкончик с
пожарной лестницы. Но даже если юноша будет молчать, не исключено, что
найдется человек, видевший, как ребенок взбирался по пожарной лестнице.
Перебираясь с лестницы на балкончик, да еще при сильном ветре, мальчик мог
сорваться и упасть вниз. Такое часто бывает. Существуют, разумеется, и
другие, более сложные, способы отделаться от трупа, но я не думал, что мы,
иностранцы, могли бы в чужой стране прибегнуть к ним. Кэ согласился. После
того как он лег в постель, я погасил свет и выждал примерно час. Потом,
положив ребенка ничком на подоконник, стал понемногу выталкивать его ногами
вперед на еще больше усилившийся ветер. Я держал ребенка за запястья, и тело
его повисло над пропастью. Конечно, мне было бы легче, если б меня
кто-нибудь поддерживал сзади; однако же Кэ не только не встал с кровати, но
даже заложил изнутри подушками дверь в спальню. С трудом сохраняя
равновесие, весь мокрый, в холодном поту от ужаса или от напряжения, я стал
раскачивать маятником отяжелевшее тело ребенка. Я должен был отпустить его
руки с таким расчетом, чтобы тело его отлетело к пожарной лестнице и падало
вдоль перил. Оно полетит с десятого этажа, и вероятность подозрения, что
тело выброшено из нашего окна, минимальна, считал я... Да, но мои запястья
судорожно царапали ногти. Ногти ребенка, который, по нашим расчетам, был
мертв. Я разжал ладони и услышал жалобный, слабый, как вздох, крик, а потом
— это тянулось немыслимо долго — звук, будто лопнул туго набитый мешок с
песком. Я продолжал стоять, высунув голову из окна, и поэтому слышал, как
мне кажется, топот сбегающих по пожарной лестнице ног... Когда через три дня
мы улетали из той столицы и я в самолете проходил мимо кресла Кэ — передать
стюардессе заказ на вино перед обедом, он спросил таким тоном, будто речь
шла о наименовании спиртного: ты не слышал крика? Это были единственные
слова, сказанные Кэ после случившегося. Нет, ответил я, отходя, и заказал
нам шампанское...
Исана умолк. Ни Такаки, ни Коротыш, ни Тамакити не проронили ни слова.
Забывшийся тяжелым сном Бой начал вдруг выть, как больная собака, но никто
не обратил на него внимания. В напряженной тишине Бой, с трудом оторвав свое
тело от постели, приподнялся и, глядя перед собой широко открытыми, ничего
не видящими глазами (глазами человека без век), прохрипел:
— Сделал, сделал, я сделал это! — Потом он упал на спину и заснул,
тихо посапывая. На страдальческом прежде лице его теперь блуждала спокойная,
детская улыбка.
— Что такое, в чем дело? Не пугай нас! — сказал Коротыш. — Я уж
думал, не умер ли он от шока.
— Бой видел сон о своей смерти, — сказал Тамакити.
— Он, наверно, думает, что своей смертью он свяжет вас с нами
навсегда, поэтому и издал победный клич, — сказал Такаки. — Хотя нужды в
этом нет...
— Правильно. Вы ведь не пойдете доносить на нас, — сказал Коротыш и
повернулся к Тамакити. — Мы с Тамакити присмотрим за Боем. А ты, Такаки,
проводи его в убежище. Переносить туда Боя нет смысла. Лучше принесешь сюда
лекарство и еду. Да и Бой вряд ли захочет видеть его, когда проснется и
поймет, что не умер...
Следуя за Такаки, Исана спустился по винтовой лестнице в люк и, ощупью
пробираясь вперед, добрался до другой винтовой лестницы, по которой стал
подниматься наверх. Такаки открыл бетонную крышку люка, и перед глазами
Исана возникла полуразвалившаяся киностудия. Они оказались на первом этаже
того здания, где Инаго устроила шоу перед обращенным на нее биноклем, а
вдали за огороженными веревкой опытными участками, на которых росла пшеница,
перерезая густо заросшую травой заболоченную низину, из бойницы убежища в
темноту лился свет. Исана нырнул в потайной ход, известный лишь Свободным
мореплавателям.
Глава 10
ВЗАИМНОЕ ОБУЧЕНИЕ
Подростки, принявшие Исана в Союз свободных мореплавателей как
специалиста по словам, готовясь к плаванью в далеких морях и океанах,
предложили ему, не теряя времени, начать заниматься с ними английским
языком. Такаки не было нужды снова знакомить их: всякая неловкость между
ними и Исана исчезла после его падения с велосипеда. Прежде всего ему
необходимо было подготовить тексты. У него в убежище были лишь две
английские книги, которые он читал во время своей затворнической жизни:
"Моби Дик " и Достоевский в английском переводе. Он выбрал проповедь старца
Зосимы и написал ее за неимением доски на большом листе бумаги. Он выбрал из
Достоевского именно эту главу, желая пробудить у подростков уважение к
китам, как к animal. Кроме того, чтобы заранее отвратить их от насилия,
которое они могли совершить над Дзином, он попытался воззвать к ним с
помощью следующего отрывка. Это была часть текста, заранее отчеркнутая им
красным карандашом:
...Man, do not pride yourself on superiority to the animals: they are
without sin; and you, with your greatness, defile the earth by your
appearance on it, and leave the traces of your foulness after you — alas,
it is true of almost every one of us! Love children especially, for they too
are sinless, like the angels; they live to soften our hearts and as it were,
to guide us. Woe to him who offends a child!..
...Человек, не возносись над животными: они безгрешны, а ты со своим
величием гноишь землю своим появлением на ней и след свой гнойный оставляешь
после себя — увы, почти всяк из нас! Деток любите особенно, ибо они тоже
безгрешны, яко ангелы, и живут для умиления нашего, для очищения сердец
наших и как некое указание нам. Горе оскорбившему младенца...
Исана совершенно не был уверен в том, что выбранный им отрывок
заинтересует подростков. Сначала он спросил, какой текст им желателен, но
они не имели ни малейшего представления, что бы им хотелось читать. Когда он
сказал, что посоветуется с Коротышом, человеком начитанным, они решительно
воспротивились этому. Подростки не скрывали своего отвращения к нему.
Коротыш? Да, он один из наших. Но он как урод в семье. Он нам противнее
любого чужака; приходится терпеть его, ничего не поделаешь... Исана выбрал
текст из Достоевского, любимого писателя Коротыша, чтобы хоть этим выразить
подросткам свой протест, но в тот день, когда он начал чтение и, на его
основе, упражнения в устной речи, то, совершенно неожиданно для себя, понял,
что глава из Достоевского будет встречена с огромным удовольствием.
Потому что поучение старца Зосимы начинается так:
Young man, be not forgetful of prayer. Every time you pray, if your
prayer is sincere, there will be new feeling and new meaning in it, which
will give you fresh courage, and you will understand that prayer is an
education.
Юноша, не забывай молитвы. Каждый раз в молитве твоей, если она
искренна, мелькнет новое чувство, а в нем новая мысль, которую ты прежде не
знал и которая вновь ободрит тебя; и поймешь, что молитва есть воспитание.
Исана думал, что беседы Зосимы покажутся подросткам слишком уж
нравоучительными, а prayer (молитва) вызовет у них решительный протест.
Однако они не только проявили огромный интерес к тексту, но были буквально
захвачены словом "prayer". И больше всех увлеклись им Бой и Тамакити!
Вернувшись к себе в убежище после ночи, проведенной в подвале Свободных
мореплавателей, Исана больше ни разу не появлялся на развалинах киностудии.
И Боя не помещали уже на третьем этаже убежища. Обстоятельства сложились
так, что Бою пришлось снова начать борьбу с болезнью на койке в подвале
съемочного павильона. Инаго тоже ушла из убежища. Иногда она заходила
повидаться с Дзином, но о состоянии здоровья Боя не говорила ни слова. Если
бы, вступив в Союз свободных мореплавателей, Исана не добился примирения,
хотя и внешнего, с самым упорным своим противником, ему бы плохо жилось в
окружении подростков. И вдруг именно Бой через неделю после того
отвратительного события — Бой с незажившими еще кровоподтеками на лице от
побоев Коротыша, но снова полный сил — появился в убежище. Он всем своим
видом давал понять, что просто сопровождает Тамакити как один из его
гвардейцев. Тамакити и Бой появились перед Исана, который уже перебрался
обратно на третий этаж и теперь вместе с сыном слушал магнитофонную запись
фортепьянного концерта, и сами предложили примирение. Первым заговорил Бой:
— Такаки сказал, чтобы я пошел к вам. Велел мне признать, что я был
тогда неправ.
Затем Тамакити, полностью отказавшись от прежнего своего молчания,
начал красноречивые объяснения:
— Бас не убили в тот раз совсем не из-за предательства Коротыша и не
потому, что тактика Боя оказалась никуда не годной. У Боя самого были
причины отказаться от убийства. Ему явилось видение. Когда он после драки
уснул, ему привиделось такое, что он отказался от мысли убить вас, решил не
выступать против вас. И сейчас он пришел мириться совсем не потому, что ему
велел Такаки.
— Видение?
— Когда Бой проснулся и совсем уж решил убить вас — то ли он еще
досматривал сон, то ли не совсем проснулся, — перед ним вдруг появились
руки и остановили его. И неведомый голос произнес: не карай этого человека,
отложи казнь. Поэтому Бой спокойно проспал до утра и дал вам уйти. Страх
здесь ни при чем.
— Вы называете видением сон? — спросил Исана.
— Я думаю, лучше употребить слово "видение" потому, что во время сна
появились две руки и в мгновение ока открылся смысл увиденного. Мне тоже
часто являются видения. Когда, например, я превышаю скорость на мотоцикле
или дерусь с нашими врагами. Да не будь у меня дара ясновидения, как бы я
знал, где ожидает меня на дороге крутой поворот, или угадывал, кто враг,
кого нужно бить.
— Какой же смысл открылся тогда Бою в его видении?
— Разве я не сказал? Прости! Вот какое это было видение, — снова
вместо Боя ответил Тамакити: — Прости и помирись!..
— Я ведь тогда говорил о вещах, которые невозможно простить, — сказал
Исана. — И вдруг — прости, помирись?..
— Если все, что вы рассказывали нам в ту ночь, правда, вам никто этого
не простит и не помирится с вами. Нет хуже злодея, убившего ребенка, --
отрезал Тамакити. — Но есть и другое — вы спасли нашего товарища. Это
открылось Бою в его видении, вот почему он и услышал голос: прости,
помирись.
Видение. Если только и в самом деле видение заставило тяжело больного
Боя вдруг отказаться от мысли о нападении на Исана, то разве исключено, что
другое видение внушило мечущемуся в бреду подростку: убей его, убей во имя
Союза свободных мореплавателей?
Что же привлекло к слову "prayer" группу Свободных мореплавателей,
изучающих английский язык? Исана поразило, что, читая с ними отрывки из
Достоевского, он не чувствовал необходимости объяснять слово, прибегая к
банальному переводу. Подростки старались понять фразу конструктивно.
— Если prayer sincere, то возникает new feeling. Потом... — Так они
уточняли правильность понимания прочитанного, задавали вопросы, в общем,
постигали английский язык в целом, не переводя на японский отдельные
английские слова, фразы или куски текста, и это удивляло Исана, поскольку
для него, когда он изучал иностранные языки, важнее всего было сдать
экзамен.
Замена "prayer" словом "молитва " оставляла их совершенно равнодушными,
и они просто ждали следующих слов. Ждали с трепетом, приводившим Исана в
растерянность, его дилетантского толкования, сводившегося к тому, что "pray"
— значит "молиться", например синтоистским богам или Будде. Их не
устраивало объяснение, что "pray" — означает "молиться богам". И не из
физиологической ненависти к таким словам, как "боги" или "Будда ". Просто их
нисколько не интересовало, кому молиться. Им нужно было уяснить, что значит
"pray" для их тела и души. У всех этих ребят, не получивших законченного
среднего образования, чувствовал Исана, был удивительный инстинкт слова; и
для них вопрос о том, к кому обращена prayer, имел в данном случае
второстепенное значение, сердцевину же его составляли именно сила
страстность prayer. Объясняя, что значит "pray", на ощупь определяя, что они
действительно хотят услышать об этом, Исана и сам задумывался над актом
prayer как таковым. Он думал об этом, волнуясь, наслаждаясь преподаванием,
приносящим плоды и себе, и другим.
— Я рад, что текст вам нравится.
— Вы не хотите узнать, как мы сосредоточиваемся сами на себе? --
спросил Тамакити. — Не хотите посмотреть на нашу prayer?
— Хочу, разумеется, если это можно увидеть со стороны.
— В таком случае мы сделаем вам ответный подарок за education, --
сказал Тамакити, быстро решив за всех. — Поскольку вы нам показали такой
прекрасный текст, мы должны тоже сделать education в качестве ответного
подарка, верно?
Тамакити, Бой и еще несколько подростков, оставив товарищей, вышли из
убежища, взяв с собой Исана. Они поехали на двух украденных ими машинах. У
Тамакити, который сам вел машину, усадив рядом с собой Исана, был такой вид,
будто он выискивает подходящий объект, чтобы на нем продемонстрировать
самососредоточенность. Действительно, согласись Исана, он бросил бы вызов
грузовой машине, которую они обгоняли на большой скорости, и
продемонстрировал бы их стиль prayer или выкинул еще какое-нибудь
залихватское коленце. Спровоцировать водителя тяжелой грузовой машины и
заставить его налететь на металлическое ограждение дороги — дело нетрудное;
стоит захотеть — и сидящие в кабине погибнут...
— Бывает даже, что цепь случайностей приводит к необходимости
убийства, — подмигнул Тамакити сидевшим в машине товарищам, давая понять
Исана, что нечего, мол, устраивать цирковое представление и нос задирать, а
особенно передо мной. — Если вы и совершили убийство, вряд ли специально
для этого тренировались.
Спектакль, разыгранный маленьким лидером, чувствовавшим себя вольготно
в отсутствие Такаки, мог уничтожить атмосферу доверия, возникшую между Исана
и молодежью. Дорожа ею, Исана смело принял вызов Тамакити и ответил. Причем
им тоже двигало стремление к education.
— В годы моего детства наша страна была страной солдат. В начальной
школе, которая тогда называлась народной, мы бегали с деревянными мечами и
упражнялись в протыкании соломенных чучел. Думаю, во время этих упражнений
детей заставляли глубоко, хотя и по-детски, задуматься над тем, что такое
убийство. Упражнения, которыми руководил приехавший в деревню учитель, сами
по себе на нас не действовали. Все знали: настоящее убийство совершается не
так, и без всякой предосторожности били и пинали ногами друг друга. Я думаю,
это понимал и сам учитель. Но мы, выросшие в деревне, лучше учителя знали,
как нужно убивать человека. Во всяком случае, не среди бела дня, бегая и
крича. Мы хоть и смутно, но понимали: в нашей деревне, когда по-настоящему
убивают человека, серьезные, отвечающие за свои поступки люди собираются с
оружием в руках и окружают свою жертву. Примерно так, как это было во сне
Такаки о Китовом дереве. Невероятно, но совсем недавно я прочел в газете об
аналогичном убийстве. В самолете, летевшем с какого-то местного аэродрома в
Токио, сумасшедший пытался зарезать командира корабля. В конце концов все
пассажиры навалились на него и утихомирили, а когда сумасшедший затих,
оказалось, что он мертв — нож, которым он размахивал, торчал у него в
груди. Важно, что к убийству причастны были все пассажиры. Вот так убивают
людей и жители далеких деревень, затерявшихся в густых лесах. Разумеется,
это делается, когда деревне грозит гибель... Как еще поступить с
сумасшедшим, в буйстве своем угрожающим всей деревне, летящей в самолете?
Убийство человека по личным мотивам совершается иначе — глубокой ночью
человек молча, крадучись нападает на своего врага, избивает его до смерти
или закалывает, а сам убегает в лес. Начнут за ним охотиться, а лес густой.
Увидит он, что преследователи из деревни приближаются, и поднимается выше в
горы — он в более выгодном положении. Человек из горной деревни, если
только он был полон решимости бежать в лес и жить там безвылазно, мог
сделать все, что угодно. Он мог сражаться с вооруженными солдатами и даже с
целым отрядом. Один деревенский парень, дезертировавший из армии сразу же
после мобилизации, заколол командира отряда жандармов; прибывших для
расследования, и бежал в лес. Привыкни он жить в одиночестве и знай
наперед, что война кончится поражением японской армии, он мог бы
просуществовать в лесу сколько угодно. Но, совершив геройский поступок, он,
оставшись один в лесу, пал духом и повесился. На огромном дереве с толстыми
ветками, усыпанными сладкими плодами, которое мы называли божественной
сливой. Его после этого стали называть у нас деревом повешенного, и у людей
отпало всякое желание есть сливы с этого дерева. Сколько жандармы ни
прочесывали лес, они не могли найти, где он укрылся, но стоило ему
повеситься в далеком горном лесу — и труп его тотчас был обнаружен и
доставлен в деревню. Кто знает, возможно, и тогда с дезертиром случилось то,
что происходило всегда: взрослые, ответственные за порядок в деревне, пошли
в лес, нашли его, дотащили до божественной сливы и повесили... О
местонахождении дерева знали все жители деревни: впрочем, оно, хотя и
крепкое, вряд ли годилось для того, чтобы повесить взрослого человека. Но
когда его назвали деревом повешенного, это никого не смутило — вот какой
была та божественная слива. И вот почему не исключено, что жители деревни
сами приняли такое решение. Ну и радовались потом птицы, что детвора
перестала перехватывать у них сладкие сливы..."
— Птицы радовались? — перебил Тамакити. — Нет, эта история не для
нас, а для Дзина. Вы скажете: птицы радовались, а Дзин ответит: да, птицы
радовались. Почему и сейчас, когда Дзин независим от вас, вы говорите о нем
так, будто ничего не изменилось и вы по-прежнему живете с ним вдвоем?
— Дзин независим?
— Конечно, он остался сейчас в убежище с Инаго, — заметил Бой.
— Но ведь не потому же, что сам Дзин предпочел мне кого-то другого?
— Да, да, вы правы, — поспешно согласился Тамакити, и Исана еще
сильнее ощутил всю горечь, скрытую в его вопросе.
— Сейчас я уже действительно не нужен Дзину ежеминутно и потому
соглашаюсь оставить его иногда с Инаго, — примирительно сказал Исана. --
Возможно, это послужит для него стимулом выбрать вместо меня кого-то
другого. Тогда я обрету большую свободу...
— Нужно только как следует научиться пользоваться этой свободой, --
сказал Бой.
— Education уже началось? — спросил Исана.
— Да, мы будем заниматься education, включив вас в наши учения, --
сказал Тамакити. — Ну как, едем? Поезжайте, если не хотите показаться
смешным. Возможно, наши практические учения закончатся тем, что нас упекут в
тюрьму, ха-ха! Бой, ты сейчас пересядешь в заднюю машину — мы будем
проводить учения, именуемые Великое землетрясение!
Сказав это, Тамакити направил машину к съезду со скоростной автострады
и, когда начался спуск, резко затормозил, даже не подведя ее к обочине. Если
бы сзади шли другие машины, столкновение было бы неминуемо.
Бой вышел на шоссе, и Тамакити сразу же резко рванул машину вперед.
Ничем не проявляя недовольства, Бой, сложив руки на животе, как истукан,
поджидал заднюю машину. Исана обернулся к Бою, стоявшему посередине дороги,
но его тут же поглотил поток машин.
— Учения, именуемые Великое землетрясение? — спросил он встревоженно.
То ли пауза показалась им комичной, то ли возбуждала затеянная игра, но
подростки, набившиеся в машину, дружно рассмеялись. — Да, — сказал
Тамакити. — Помните Великое землетрясение в Канто? Тогда наши жестокие отцы
и деды устроили корейцам кровавую баню. Только потому, что корейцы оказались
слабее всех. Если бы сейчас снова случилось Великое землетрясение, самыми
слабыми и ненавистными были бы мы. И наши жестокие отцы и деды устроили бы
кровавую баню нам. Хорошо бы, конечно, до того, как это случится, уйти в
открытое море, но вряд ли это нам удастся. А раз так, нужно самим изыскать
средство спасения. Мы ведь слабая сторона — полиция и силы самообороны не
за нас, и нам остается одно — бежать. Нам нужно лишить врагов возможности
преследовать нас и бежать к морю — в этом наше спасение. Прежде всего мы
будем разбивать машины. И нужно уничтожать механизированные отряды
наемников, охраняющих эти машины. Мы добьемся того, что оставшиеся вынуждены
будут бежать к морю на своих двоих! А это нам на руку. Тогда во время
Великого землетрясения нас не догнать даже моторизованной полиции. Все
побегут к морю на своих двоих! Эти слова Тамакити вызвали новый взрыв смеха
у его приятелей. Исана так и не смог определить, вызвана ли эта декларация
самоспасения Тамакити осознанием себя как жертвы или самоиронией.
— Как же вы будете проводить учения? — спросил Исана недоверчиво.
— Лучше спросите, в чем их суть, — сочувственно сказал Тамакити,
продолжая гнать машину со скоростью сто километров в час. — Все очень
просто. Нужно остановить машины, все машины до одной. Студенты создают
освобожденные районы — вам приходилось слышать такое выражение? А мы их
создадим на всех дорогах без исключения. И тогда людям придется бежать к
морю на своих двоих, а значит, во всяком случае, сразу после землетрясения,
никто не окажется в привилегированном положении. Мы хотим парализовать все
скоростные автострады.
— Но разве скоростные автострады не будут и без того достаточно
повреждены землетрясением, если оно по силе окажется равным Великому
землетрясению в Канто? — попытался возразить Исана. Тамакити с друзьями
оставили его вопрос без ответа.
— А вы не подумали о том, что будет, если в случае Великого
землетрясения власть имущие захотят завладеть положением? Они раньше всех
окажутся у моря и перебьют нас, опоздавших. — Пока Тамакити говорил это, их
машина нырнула в тоннель, освещенный оранжевыми фонарями, и вливающиеся в
него с разных сторон машины заставили его снизить скорость. — Поэтому мы
должны опередить их и сделать так, чтобы через тоннели нельзя было проехать,
— тогда все будет в порядке, верно?
Тамакити снял с баранки руку, стал шарить у колен и, найдя что-то,
похожее на солнечные очки, сунул в карман. Подростки, сидевшие на заднем
сиденье, беспокойно задвигались. Появилась вторая машина, в которую пересел
Бой, она шла теперь рядом с ними, чуть ли не вплотную. Обе машины по тоннелю
мчались к выходу, в сиянии которого оранжевый свет казался пеленою тумана, и
постепенно снижали скорость — разрыв с ехавшими впереди двумя рядами машин
увеличился, а сзади сразу же послышались нетерпеливые гудки. — Заприте
дверь со своей стороны и бежим! — крикнул Тамакити, резко остановив машину
и до отказа взяв на себя ручной тормоз, потом с силой потянул за руку Исана.
Выскочив на шоссе и пробежав несколько шагов, Исана обернулся и увидел, что
машина, в которой ехал Бой, приткнулась носом к их машине и обе они замерли,
образовав перевернутую букву V. Исана — Тамакити по-прежнему тащил его за
руку, — тяжело дыша, мчался теперь вместе с подростками по совершенно
пустому тоннелю к выходу.
Сзади на Исана и подростков, стремительный бег которых выглядел
невинной забавой в освобожденном ими районе, обрушился шквал автомобильных
гудков. Подростки бежали вприпрыжку и, повернувшись к мчащимся встречным
машинам, всячески старались продемонстрировать им свое презрение. Их
возбуждение передалось и Исана, но у него была другая забота — не отстать.
Стремительный бег продолжался всего минут пять, но Исана едва не падал от
усталости. Отстань он — и какой-нибудь служащий скоростной автострады или
полицейский схватил бы его одного. Вдруг перед самым носом Исана — он,
задыхаясь от быстрого бега, с ужасом думал, сколько же придется еще бежать
по автостраде, — подростки во главе с Боем перепрыгнули через боковое
ограждение дороги и стали взбираться по косогору, обложенному дерном. Он
последовал за ними. Как раз в этом месте стояли опоры переброшенного через
автостраду виадука. Избавясь теперь от опасности, вернее — от опасности,
которую ощущал прежде всего Исана, они заняли позицию на виадуке, откуда
могли спокойно наблюдать за тем, что творится на скоростной автостраде после
их проделки.
— Неужели вы не любите автомобиль сам по себе? Больше всего меня
поразило то, что вы не просто свободно бежали по той стороне автострады,
которую запрудили (это слово развеселило подростков. "Запрудили, запрудили,
чтобы наловить рыбы, ха-ха", — рассмеялись они), но еще и угрожали
встречным машинам, насмехались над ними. Казалось, вы ненавидите все
автомобили вообще.
— Ненавидим? Нет, издеваемся над ними, — сказал Бой. — А к чему нам
вообще любить автомашины, это же не яхты. Машина — дело прошлое!
Под тонкой пленкой веселья подростков, одобрительно слушавших Боя,
Исана уловил холодное, даже, пожалуй, преувеличенное презрение к машине,
именуемой автомобилем. Это его глубоко потрясло и обрадовало. Такое явное
презрение подростков к автомобилю как вещи, ничего не стоящей, произвело на
него особенное впечатление. У самого Исана в молодости не было другого
объекта презрения или уважения, кроме человека.
— Мы хотим во время разрушительного землетрясения остановить машины во
всем Токио и доказать едущим в них людям, что автомобиль — машина
устаревшая, — сказал Тамакити. — Во время землетрясения наша задача — как
можно быстрее добраться до моря, а автомобили тех, кто чинит нам
препятствия, уничтожить. Это будет маленькая война. Ведь полиция и силы
самообороны не станут на сторону разрушителей автомашин, этих символов
благополучия и богатства владельцев: наоборот, они, как цепные псы, помогут
хозяевам защитить свои жалкие автомобили. Они превратятся в наемников этих
машин. Вам случалось видеть полицейского, который бы разбивал машину,
сбившую человека? Нет, пистолет он направит на человека, атакующего
автомобиль. Но тот, кто живой и невредимый едет в машине, а у самого сердце
окунается в ледяную воду, — арестован. Пусть дорожная полиция перестанет
прислуживать автомобилям и устроит хотя бы однодневный саботаж. Вот уж тогда
побьется автомобилей и их рабов. Но нам этого мало! Так что же, вы вместе с
полицией и силами с...
