Оэ Кэндзабуро. Объяли меня воды до души моей...
страница №11
...я тоже виновен в том, что взрывразметал землю, питавшую корни деревьев, а если так, для чего мне жить
дальше? Да, собственно, я уже начал умирать, так не бросайте же на произвол
судьбы своего поверенного. Не прерывайте со мной связь, — так говорил Исана
душам деревьев, заключенным в трупах молодых дубков. Его слова "Я уже начал
умирать " нашли отклик у душ деревьев, из памяти Исана всдлыло вдруг
событие, случившееся незадолго до того, как он укрылся, в убежище.
Он раскрыл и держал наготове большую опасную бритву золингеновской
стали и одновременно принимал — это стояло в одном ряду горько-трагических
ситуации тех дней — наркотик, тоже немецкого производства. Наркотик
действовал и как снотворное, поэтому нужно было спешить. Место, которое он
собирался разрезать бритвой — это опять-таки стояло в одном ряду
горько-трагических ситуаций тогдашних дней, — должно было оказаться
внутренней стороной запястья, расцарапанного когда-то тем мальчиком из
европейской страны. Ободренный наркотиком, он не утратил мужества. Но едва
он приложил бритву к мерно пульсирующим у толстых кровеносных сосудов
сиреневым и голубым жилкам, к тонким морщинкам кремовой колеи, в глазах его,
смотревших на это как бы со стороны, промелькнуло: все мое тело,
начинающееся отсюда, от этого запястья, представляет собой совершенно четкую
естественную структуру. Вправе ли я, и без того наполовину
мертвый и подверженный тлению, разрушить эту естественную структуру?
Вправе ли я ранить ее? Ему казалось несложным зажмурить глаза и с силой
полоснуть по руке бритвой, но, скованный стыдом перед этой естественной
структурой, он не мог заставить себя зажмуриться... И сейчас он снова ясно
осознал, словно на него снизошло видение: Нет, у меня, у человека, начавшего
уже умирать, нет никакого права вырывать деревья, пустившие в землю корни.
Нет ни малейшего смысла в том, чтобы я, начав умирать, разрушал естественную
структуру. Исана вновь обратился к душам деревьев, заключенным в трупах
молодых дубков. Совершить подобное значило бы превратить эту землю в страну
мертвецов. И никто уже не помешает мертвецам творить на этой земле все, что
им вздумается. А значит, тирания людей будет еще продолжаться...
— Десять часов, — объявил, поднимаясь, Радист; он прекратил передачи
и слушал теперь радио. — Похоже, они сейчас перейдут в наступление. И
вот-вот начнут стрельбу, чтобы прикрыть атакующих. Пойду предупрежу Инаго и
закрою крышку люка.
...Исана, наблюдавший за тем, что делается позади убежища, увидел
сперва за рядами саженцев камелии и самшита бегущие фигуры, напоминающие
черных птиц. Не закрывай глаза, подбадривал он себя, и смотрел на черные
силуэты, устремившиеся к убежищу, но тут частая стрельба и разрывы слились в
сплошной грохот и гул. Черные фигуры, подбежавшие к стенам убежища,
выпустили клубы белесого дыма, огромными толстыми столбами поднявшиеся к
самым бойницам, застлав белой пеленой все поле обзора.
— Как только дым рассеется, и я увижу противника, сразу открою огонь,
— предупредил Тамакити. — Стрелять вслепую, для острастки — толку мало.
Командир-то их спрятался в машине, и ему хоть бы что. А если каждый выстрел
уложит врага наповал, тогда и для нас, и для них начнется настоящая война...
Как там позади убежища, ничего не видно?
— Сначала они стреляли дымовыми шашками и пулями со слезоточивым газом
вон с того холма. Я прекрасно их видел. А теперь пуля угодила в бойницу,
стекло растрескалось, и я ничего не вижу.
Тамакити, одним прыжком вскочив на письменный стол, осмотрел треснувшее
стекло.
— Теперь пробить его ничего не стоит, даже газовой пулей, — сказал
он. — Еще одно попадание — и дело плохо. Нужно срочно заложить бойницу
обломками бетона или еще чем-нибудь. В прихожей этих обломков сколько
угодно...
Исана, как солдат-новобранец, которому наконец-то дали настоящее
поручение, бросился в прихожую. Красномордый с охотничьим ружьем в руках не
отрываясь смотрел в бойницу у винтовой лестницы, хотя и она была застлана
дымом. Увидев сбегавшего вниз Исана, он оживился.
— Я не принес тебе никакого приказа, — объяснил Исана. — Соберу
здесь обломки бетона, чтоб заложить бойницу. Остерегайся прямого попадания
газовой пули.
— Да знаю, знаю. Бойница на такой высоте — стреляй газовой пулей хоть
в упор, — сказал Красномордый. — Но мы их гранатами так припугнули, что
небось не скоро сунутся к убежищу. У меня самое плохое место для наблюдения.
И ружье мне здесь ни к чему, только руки оттягивает...
Время бесконечно тянулось в белом мраке, окутавшем убежище, и тяжким
грузом ложилось на всех, даже на снайпера. Тамакити — раньше его кое-как
удавалось сдерживать Такаки — не выдержал и, нарушая свой собственный
запрет, дрожа от злости и возбуждения, выставил в бойницу дуло автомата.
Только Радист не обращал внимания на застилавший бойницу дым и выстрелы. Его
интересовала лишь информация, приносимая радиоволнами. Выслушав ее, он
попытался обрисовать обстановку:
— Машины скоро двинутся сюда. Прячась за ними, наверно, подойдут
полицейские. Хотя атаковать убежище они пока не собираются.
— На какое расстояние подъедут, не знаешь? — спросил Тамакити.
— Репортаж с места событий ведет комментатор, укрывшийся за машинами.
Он-то, наверно, знает. Но ничего не сказал. Может, ему запретили?
— А что, если эта передача — просто отвлекающий маневр? --
предположил Такаки.
Радист начал крутить рукоятки, пытаясь поймать переговоры между
полицейскими.
Доктор, вспомнив, что стекло балконной двери тоже разбито, стал
затыкать его одеялом, чтобы через щели между обломками бетона не проникал
слезоточивый газ. Он понимал, что на крышу упало уже несметное количество
газовых пуль. Исана тоже был занят делом — закладывал обломками бетона
верхнюю бойницу. Он сам себе наметил норму: сложить баррикаду из пяти
обломков.
Тамакити выстрелил три раза подряд. Ветер, хоть и слабый, разгонял дым,
и в белой пелене появились разрывы. Вздрогнув от выстрелов, Исана, точно из
кабины тихоходного винтового самолета, увидел вдруг сквозь тоннель в дыму
яркое голубое небо. В стену убежища ударили ответные пули. Все, кроме
Радиста, склонившегося над рацией, притаились в простенках между бойницами.
Клубы белого дыма вновь затянули убежище, и полицейские не могли определить
расположение бойниц. Пущенные вслепую, пули то и дело хлестали по бетонным
стенам.
— Ишь как разозлились. Разве допустимо для полицейского терять
самообладание? — пошутил Такаки.
— Судя по их переговорам, они прямо с ума посходили, — сказал Радист.
— А ведь вроде командиры в моторизованной полиции все из юристов, кончали
Токийский университет. Хотя чего от них ждать?
— Что же они на одной и той же волне обсуждают всю операцию?
— Нужно держать в секрете, что мы перехватываем их радиопереговоры, --
сказал Тамакити, он снова был необычайно спокоен. — Первая моя пуля угодила
в командира, находившегося в полицейской машине. Вместо лобового стекла тут
же вставили щит, так что попал я в водителя или нет, не знаю. Больше всего
их взбесило, что я влепил пулю в командира, — будь это рядовой, наверно,
так бы не злились. Чудно.
— В общем, рассвирепели, — бесстрастно произнес Радист. — Чем
слушать по радио треп про то, как нас окружают, лучше поймать по УКВ
телевещание — может, поймем обстановку в целом. Главное — мысленно
представить поле боя с убежищем посередине, — сказал Радист. — Когда
репортер сталкивается с тем, о чем запрещено сообщать, он путается и мелет
невесть что. Диктор же телевидения комментирует только происходящее на
экране.
— Что ж, включим? — спросил Такаки.
— Только не громко, — смущенно, но твердо сказал Радист. — А то не
по себе становится.
— Убили первым же выстрелом? — допытывался Тамакити.
— Смерть командира наступила мгновенно. Пуля попала в правый глаз и
вышла через затылок, — пояснил Радист.
— То-то они взбесились, — сказал Тамакити. — Не говорят, на какое
расстояние подошли? Когда я стрелял, машина стояла метров за семьдесят или
восемьдесят.
— По телевизору сообщают: машина стоит на прежнем месте.
— И не движется к убежищу?
— Диктор толком не говорит — очень нервничает. Наверно, она
действительно стоит на месте.
— Полицейские просто боятся, не рискуют приблизиться, — сказал
Такаки. — Теперь они выроют вокруг машин окоп, обложат его мешками с
песком. И начнут через громкоговоритель убеждать нас сдаться. До того, как
пойдут на штурм.
— Постой, после сообщения об убийстве полицейского они начали
передавать новое: официально заявили, что мы забаррикадировались в убежище,
захватив заложников, — сказал Радист. — Значит, коротковолновики приняли
наше сообщение и передали его, как мы и просили, прессе и телевидению.
Полиции пришлось официально объявить о нем... Говорят о вас с Дзином, но вас
называют каким-то другим именем.
— Ооки Исана — это имя, которое я выбрал себе сам...
— Я сначала подумал: может, они нарочно называют вас вымышленным
именем? Потом решил, что произошла ошибка. Теперь все ясно, — сказал
Радист. — Полиция сообщила, будто у нас дюжина гранат.
— Нам это на руку, верно? — спросил Такаки. — Распуская ложные
слухи, они как бы охраняют нас — кто же решится атаковать людей,
вооруженных до зубов?
— Ну, они тоже не с пустыми руками пришли, — сохраняя спокойствие,
сказал Тамакити, тихий голос его услышал один лишь Исана.
— С глазами все в порядке? У Красномордого глаза красные, но они у
него вроде всегда такие? — спросил Доктор, поднявшись в рубку.
Он проверял все помещения убежища. Несмотря на дым и непрерывные
разрывы газовых пуль, никто в убежище не чувствовал рези ни в глазах, ни в
горле. Хотя пули залетали на крышу и барабанили по стенам здания, газ не
проник в помещение.
— То, что бункер так плотно закупорен, это хорошо. Жаль, не
предусмотрена связь с внешним миром. Почему не установили телефон? --
спросил Доктор.
— Убежище строилось на случай атомной войны, — ответил Исана. — Кто
знает, куда упадет атомная бомба, и кому придет в голову связываться с
бункером по телефону?
В половине одиннадцатого удары дымовых шашек и газовых пуль в стены
убежища вдруг прекратились — так неожиданно обрывается проливной дождь.
Белый дым, застилавший бойницы, поредел, и сквозь клубы его начало
пробиваться солнце. Еще не растаявшие облака дыма засверкали яркой белизной.
Тамакити, опершись прикладом автомата о колено, вытянул шею и выглянул
наружу. Такаки отставил ружье в сторону, но висевший у него на шее бинокль
не давал никому.
— Противник укрепил свои позиции. Стрелять теперь нет смысла, --
сказал Тамакити.
— Собираются, наверно, начать переговоры, — сказал Такаки. — Одно
название только — переговоры, а сами потребуют: бросайте оружие, выходите и
освободите пленных. В общем, хотят перед штурмом оправдаться в глазах
общественного мнения — сделали, мол, все возможное. Что ж, посмотрим.
— Пока не возьму противника на мушку, стрелять не буду. Но учтите, они
для острастки будут стрелять по бойницам, зря не высовывайтесь.
Все, кроме Радиста, уткнувшегося в рацию, осторожно наблюдали через
бойницы.
— Что вы там делаете? — спросил снизу Красномордый.
— Наблюдаем за противником! — крикнул в ответ Такаки.
При ярком солнечном свете, сменившем вдруг сплошную пелену дыма, трудно
было сразу охватить взглядом открывшуюся перед ними картину. Исана первым
делом рассмотрел вишню. В ее густой зелени виднелись ветки со скрюченными
листьями — результат попадания дымовых шашек и газовых пуль. Но это
натворил противник. Исана отвел глаза от вишни — прямо перед собой, метрах
в восьмидесяти, он увидел бронированную машину. Она стояла правым боком к
убежищу, утонув по брюхо в густой летней траве. Окно ее, разбитое пулей
Тамакити, было прикрыто щитом. По обе стороны от машины стлалось нечто
похожее на шлейф. Это в два ряда частоколом стояли щиты. Аккуратные
промежутки между щитами служили, наверно, бойницами. Трава вокруг была
примята, а перед щитами и вовсе вытоптана. Как и предсказывал Такаки, у
машин был вырыт окоп. В новоявленном троянском коне не было заметно ни души.
Кроме полицейской машины и тянущегося от нее шлейфа щитов в расстидавшейся
ковром траве не появилось ничего нового, все оставалось по-прежнему.
Копошившиеся за грудами мусора на развалинах киностудии одноглазые циклопы,
видимо напуганные смертью полицейского, тоже исчезли. Не было слышно и шума
вертолетов, без конца круживших над убежищем, пока его застилал дым:
наверно, именно такой пейзаж увидели бы оставшиеся в живых обитатели
убежища, выйдя из него после ядерного взрыва навстречу волне радиации. И тут
от душ деревьев и душ китов к Исана донеслось одно слово: свобода. Когда он,
руководя рекламой атомных убежищ, вел подготовку к их производству,
предполагаемых потребителей прежде всего волновал вопрос: как наша семья,
единственная оставшаяся в живых, сможет существовать, если все люди вокруг
погибнут? Исана с досадой подумал, что ему следовало тогда отвечать: ваша
семья обретет истинную свободу и сможет наслаждаться ею.
Было десять часов тридцать пять минут.
— Укрывшиеся в здании! — разнеслось из мощного громкоговорителя
полицейской машины. — Укрывшиеся в здании, укрывшиеся в здании! — сказано
было так, будто в здании засело человек сто.
— Вы полностью окружены! — хором подхватили стереотипную фразу члены
команды, сидевшие затаив дыхание в рубке. За ними ее тут же повторил
громкоговоритель.
— Не слишком ли много телевизионных фильмов мы посмотрели? --
усмехнулся Доктор.
— Освободите заложников! — Громкоговоритель повторил. — Бросьте
оружие и выходите! — Громкоговоритель повторил и это. Потом специалист по
словам моторизованной полиции с непреклонной уверенностью в совершенстве
стиля своего обращения вернулся к тому, с чего начал: — Укрывшиеся в
здании!
— Они, конечно, с ума посходили от ярости. Но ни в словах их, ни в
тоне ярости не слышно, почему бы это? — спросил Такаки. — Может, они
записали эти стандартные фразы на пленку? Но стоило ли подъезжать так близко
и жертвовать командиром только ради того, чтобы произнести по радио обычные
заученные слова... Не усугубляйте совершенных вами преступлений. Вам,
вероятно, известно, к чему это может привести? Укрывшиеся в здании!
— Опять стандартные фразы? А не ответить ли этим дуракам? — вспылил
Тамакити.
— Наш мегафон против их громкоговорителя не потянет, но попробовать
можно. Давай, Тамакити, — сказал Такаки.
Тамакити вопрошающе посмотрел на специалиста по словам Союза свободных
мореплавателей, хотя было ясно, что слова Исана ему не нужны.
— Давай, Тамакити, — сказал Исана.
— Не усугубляйте совершенных вами преступлений. Вам, вероятно,
известно, к чему это может привести? Укрывшиеся в здании!
— Укрывшиеся в полицейской машине! Укрывшиеся в полицейской машине! --
крикнул Тамакити, дрожа от возбуждения.
Рупор мегафона был обращен наружу, поэтому голос Тамакити в комнате был
плохо слышен, разобрать слова было почти невозможно. Члены команды Союза
свободных мореплавателей весело смеялись. Потом стали прислушиваться — как
реагирует громкоговоритель полицейской машины; очень скоро стереотипные
увещевания прекратились. Подействовал все-таки мегафон Тамакити!
— Укрывшиеся в полицейской машине! — снова закричал Тамакити. — Что
вы делаете?
Последняя фраза, звучавшая так обыденно, снова рассмешила осажденных,
раздался
громкий хохот... Исана подумал: может быть, этот смех — защитная
реакция подростков, преодолевающих с его помощью свою ненависть к полиции и
страх перед ней? Что же все-таки делается в лагере противника? Интересно,
смеются они там тоже или нет? Ему вдруг пришла на ум мысль, что он уже почти
мертв. Он ощущал, как жизнь его тихо угасает, и это сопровождалось небывалой
отдачей всех сил...
Смех, наполнявший рубку, вскружил голову Тамакити. Завладев мегафоном,
он свистел, как кипящий чайник, шея его покраснела. Не зная, что бы еще
сказать, он притворился, будто ждет ответа полицейской машины. А его
оппонент с громкоговорителем, наверно, ждал, пока Тамакити иссякнет. Но
Тамакити, когда его загоняли в угол, очертя голову бросался напролом. Даже
если это требовало нечеловеческого напряжения...
— Я тот, кто стрелял и будет стрелять дальше!-- закричал Тамакити. --
И, сколько бы преступлений я ни совершил, вам наказать меня не удастся. Я --
несовершеннолетний, и к смертной казни вы меня приговорить не можете. А на
пожизненное заключение мне плевать — скоро всему миру крышка. Посадите меня
на всю жизнь — ну и что? Мы же умрем вместе. Дураки!
Вдруг он умолк и сел, обхватив руками колени. Он тяжело дышал, опустив
голову, лицо его побагровело. Исана впервые заметил, что у него еще даже не
пробивается борода.
— Вроде подействовало, — сказал Исана.
Тамакити злобно покосился на него. Он понимал, что выбрал совсем не те
слова, и ему было стыдно.
— Я уверен, это их допекло, — утешил товарища Такаки, и, хотя тот все
еще сомневался, нахлынувшая вдруг радость унесла прочь злобу и скованность.
— Неужели я и вправду умру вместе с ними? — спросил Тамакити хрипло.
Громкоговоритель полицейской машины снова начал вещать. Это не был
ответ на слова Тамакити, не прозвучало даже намека на то, что их отвергают,
презирают или смеются над ними. Громкоговоритель просто-напросто повторил
стереотипные фразы.
— Интересно, дошли до них слова Тамакити? — спросил Такаки.
— Судя по радиопередачам, они кое-что поняли. Прямо кипят от злости.
Полицейские по всей Японии с ума посходили, — сообщил Радист. — Диктор и
тот разъярился. Вон даже голос дрожит. Начал передавать долгосрочный прогноз
погоды на море. Ловок... А обо всем, что мы говорили, — ни слова,
запретили, наверно. Сказал только, будто мы с помощью мегафона провоцируем
моторизованную полицию. Жаль.
— Значит, от всех наших требований мало толку, — сказал Такаки. — Я,
честно говоря, думал, что даже если полиция пропустит их мимо ушей,
телевидение и газеты нажмут на нее, чтобы с нами все-таки заключили
сделку... Может, опять используем нашу рацию?
— Коротковолновики, принявшие нашу передачу и сообщившие телевидению и
газетам, наверняка снова прилипли к приемникам. Стало быть, полицейские не
сумеют полностью игнорировать наши передачи. Да они и сами могут нас
слушать, — без особой уверенности произнес Радист.
В половине двенадцатого радиостанция Союза свободных мореплавателей
начала передавать текст, составленный Исана на основе записок Красномордого.
Стереотипные фразы громкоговорителя и гул вертолетов мешали передаче,
поэтому бойницы с выбитыми стеклами закрыли заслонками. Сразу же стало
жарко, у всех, в том числе и у Радиста, сосредоточенно вертевшего ручки, по
щекам, словно обильные слезы, тек пот. Наконец он начал вещать спокойно и
невозмутимо, будто слушатели его находились на противоположной стороне
земного шара:
— Young men be not forgetful of prayer. Говорит радиостанция Союза
свободных мореплавателей. Передача ведется на частоте 145 мегагерц.
Радиолюбителей-коротковолновиков, принимающих нашу передачу, просим записать
ее на магнитофон и ретранслировать со своих передатчиков. Тех, кто уже
передал средствам массовой информации запись нашей первой передачи, просим
передать им также и эту, новую запись. Young men be not forgetful of prayer.
Говорит радиостанция Союза свободных мореплавателей. Полицейским властям
наши требования уже известны. Передаем подробно наши условия. Мы требуем,
чтобы нам предоставили судно, снабженное всем необходимым для экипажа самое
меньшее из восьми человек. Судно должно отвечать следующим требованиям:
длина — пятнадцать метров, водоизмещение — шестнадцать с половиной тонн;
подходит модель промысловой шхуны для лова тунца с дизельным двигателем в
тридцать восемь лошадиных сил. На судне должен быть запас воды,
продовольствия, горючего не менее чем на неделю. Место стоянки судна — порт
Эносима. Нам необходим также автомобиль, который доставит нас в порт.
Выполнение этих условий не потребует от государства никаких расходов. Деньги
на покупку судна — по нашим расчетам, около пятнадцати миллионов иен --
выплатит из своих личных средств семья задержанных нами заложников.
Предупреждаем, вплоть до завершения операции мы готовы использовать все
имеющееся у нас оружие: автоматы, винтовки, гранаты и динамит. Мы не
остановимся и перед тем, чтобы взорвать себя. Любые попытки освободить
заложников приведут к взрыву убежища и их гибели. Мы будем ждать ответа к
часу дня от
полицейских властей или через посредников, в качестве которых могут
выступить средства массовой информации. Всех, кто связан со средствами
массовой информации, просим проследить, чтобы полиция не пренебрегла
согласием семьи заложников на наши условия... Young men be not forgetful of
prayer. Говорит радиостанция Союза свободных мореплавателей.
— Вряд ли пройдет такое нахальное требование, — сказал Тамакити. --
Но когда я его слушал, у меня перед глазами стояла рыбацкая шхуна, на
которой все мы уходим в море...
Этот порыв, столь не свойственный Тамакити, отражал, наверное, чувства,
владевшие всеми Свободными мореплавателями.
Снова начался обстрел. На этот раз стреляли и газовыми, и обычными
пулями. Тамакити сразу же ответил, тщательно целясь в щель между щитами по
бокам полицейской машины. Но стрелявшие засели в окопе, и выстрелы Тамакити
не могли их потревожить. А вот две газовые пули едва не влетели в бойницу, с
которой была снята заслонка. Тамакити вытащил из бойницы автомат, и Доктор,
стоявший уже наготове, вставил заслонку обратно. Теперь все находившиеся в
рубке проливали беспричинные слезы, чихали и кашляли, прижимая к глазам
тонкие ломтики лимона. Если бы противник стал непрерывно обстреливать
газовыми пулями бойницы, их пришлось бы заделывать наглухо и вести ответный
огонь стало бы невозможно. А попадание газовых пуль внутрь помещения
поставило бы осажденных на грань катастрофы.
Из этого можно было заключить, что противник еще не ввел в бой все свои
силы. Мысль эта выводила из себя осажденных, которые, судорожно моргая,
ждали, когда наконец слезящиеся от боли глаза их смогут опять различать
предметы, размытые дымкой слез. И Такаки, и Доктор, и даже Тамакити,
переставший отстреливаться, молча прислушивались к ударам пуль о стену;
воспаленные глаза их были красны, по щекам текли слезы.
— Сбили! — завопил вдруг Радист. — Сбили!.. Они сбили антенну!
Очевидно, это и было главной целью обстрела, ибо он тотчас прекратился.
Радист судорожно крутил рукоятки. Но окружавшие его подростки сразу поняли:
отныне для него душа рации умерла. Правда, обычные радиопередачи можно было
ловить и без антенны. Но самим вести передачи и подслушивать переговоры
полицейских стало невозможно. Наконец Радист отодвинул столик, на котором
стояла рация, и выпрямился.
— А что с электричеством?
— С электричеством? Давным-давно отключено, — сказал Радист тем
тоном, каким специалисты отвечают обычно профанам. (Исана сразу же вспомнил,
как он вставлял в магнитофон Дзина новые батареи. Достаточно было отключить
магнитофон от электросети, и батареи начинали работать. Он делал это каждый
раз, покидая убежище и оставляя Дзина одного.) — Они давно поняли, что мы
пользуемся батареями, и решили сбить антенну... А на наши требования и не
подумали ответить... Вот подлецы!
Радист откинулся назад и закрыл глаза. Исана показалось, будто он
раньше все это время видел лишь профиль Радиста, склоненного над рацией. А
теперь он увидел его густые брови, почти сросшиеся на мясистой переносице.
От упругих щек к уголкам рта протянулись грязные полоски. Раздувая ноздри,
покрытые капельками пота, он тяжело дышал, не открывая глаз. За стенами
убежища сквозь беспорядочную стрельбу слышались стереотипные фразы:
Укрывшиеся в здании! Не усугубляйте совершенных вами преступлений...
— Надо исправить антенну. Я ее укорочу, тогда ее пулей не собьешь, и
укреплю обломками бетона на самой середине крыши.
— Вылезешь, тебя тут же пристрелят, — возразил ему Тамакити. — И
прикрыть тебя отсюда огнем не удастся.
— Конечно, не удастся, — сказал Радист, не открывая глаз и лишь
нахмурив брови, отчего между ними пролегли мясистые складки. — Прикрывать
меня не надо. Объектив телекамеры фиксирует все происходящее, и полицейские
не станут на глазах у всех стрелять в невооруженного человека. Для
острастки, может, пальнут разок. Я притворюсь, будто удираю с перепугу, и
утащу сюда остатки антенны...
Слова Радиста не могли никого обмануть, больше всего они смахивали на
самовнушение. Подростки, ошеломленные, выслушали его.
— А может, обойдемся без антенны? — спросил Такаки. — Не хватит ли
нам вещать?
Все равно они пропускают наши слова мимо ушей. Ну, установим антенну и
снова начнем передачу, что изменится?
— Нет, они ничего не пропускают мимо ушей. Сбили же они нашу антенну,
— сказал Радист, решительно посмотрев на товарищей. — Я и сам не верю, что
сделка пройдет как по маслу. Но ведь мы начали вещание, даже позывные у нас
есть. Если бросим дело на полпути, значит, все было только игрой. А я
отношусь ко всему всерьез. Поймите же, радиостанция у Союза свободных
мореплавателей — настоящая.
Он умолк. Глаза его, красные от слезоточивого газа, устремились к
выходу на балкон. Он чувствует себя одиноким, подумал Исана, и подавленным.
И хочет скрыть, что у него на душе.
— Но разве передачи наши не утратили смысла? — с досадой спросил
Исана. — Зачем же чинить антенну и снова возобновлять их?
Удивленный Радист взглянул на него с осужденьием и гневом. Но тотчас
взгляд его сделался отчужденным. Он спокойно поднял с пола кусачки и заткнул
их за пояс хлопчатобумажных шортов. Потом, подойдя к шаткой баррикаде из
обломков железобетона, начал ее растаскивать. Тамакити молча стал помогать
ему.
Низко согнувшись, точно боясь удариться головой о яркий сноп света,
хлынувший из открытого отверстия, и по-прежнему не обращая ни на кого
внимания, Радист вышел на балкон.
Вдруг ноги его взметнулись вверх, словно подкошенные ветром, и грохнул
выстрел. Казалось даже, будто выстрел прозвучал чуть позже. Но Радист снова
вскочил на ноги. Думая, что он повернет назад, Тамакити расширил проход в
баррикаде. Радист сделал шаг, еще один, все решили, что он возвращается.
Однако он направился к металлической лестнице — ее скрывала баррикада — и
поднялся на крышу. Раздался еще один выстрел. Тамакити вернулся на свой пост
и, выворотив дулом автомата заслонку из бойницы, дал длинную очередь.
Осаждающим его выстрелы никакого вреда не причинили. Расстреливая магазин,
Тамакити плакал и не видел ничего перед собой. По стеклу крайней бойницы,
ближайшей к металлической лестнице, поползла удивительно светлая струйка
крови. Такаки окликнул Радиста. Ответа не было. Радист погиб, чтобы не
играть в радио...
Плача навзрыд, по-детски, как Бой, Тамакити вставил в автомат новый
магазин и ждал у открытой бойницы; остальные не могли отвести глаз от
стекла, по которому бежала струйка крови.
Исана услышал у самого уха слова, похожие на молитву, это Красномордый
шептал что-то, глядя на струйку крови, то убывавшую, то прибывавшую снова.
Глава 21
ИЗ ЧРЕВА КИТА (3)
Час дня — ответа нет. Полицейская машина без конца передает
стереотипные фразы. Они повторяются одним и тем же голосом и теми же
словами, но это не магнитофонная запись: окончания слов стали
неразборчивыми. Наверно, у диктора язык заплетается. Даже если задняя дверь
машины и открыта — из убежища этого не видно, — в ней все равно жарища.
Должно быть, от бесконечно повторяющихся фраз у человека в мундире — он,
страдая от невыносимой жары, сидит на узенькой скамеечке возле рации — уже
перегрелась голова.
— Я был бы рад доверить ему рацию Союза свободных мореплавателей, --
сказал Такаки. — По-моему, он из той же породы людей, что и Коротышка...
— Другого Коротыша на свете не сыскать, — зло бросил Тамакити.
Каждый раз, когда Такаки брал наушники, Тамакити недовольно хмурился:
он ждал, что рация — она теперь вела прием только на средних волнах --
сообщит о гибели Радиста, труп которого валяется на солнцепеке. Если бы
"общественное мнение" признало, что полиция зашла слишком далеко, убив
безоружного человека, и нужно разрешить внести его тело в дом, Тамакити
сразу полез бы на крышу. Но Такаки, склоняясь к рации, лишь морщился --
брезгливо и зло.
Доктор разрезал пополам очки для плавания, укоротил переносицу и снова
сшил их. Они должны были защитить глаза Дзина от слезоточивого газа. Из
запасных наушников — он сделал их полегче, вынув все внутренности, потом
набил их поролоном, — теперь готовы были и глушилки для Дзина. Корабельный
врач Союза свободных мореплавателей мучился оттого, что не смог оказать
помощь Радисту, пока тот еще был жив, и старался отвлечь себя работой.
Исполняя свои обязанности наблюдателя за тылом, Исана устроился у
слухового окна над винтовой лестницей.
— Кажется, и жители домов на холме тоже возненавидели нас, — сказал
Исана и взял у Такаки бинокль.
Однако иероглифы на полотнище никак не затрагивали осажденных, а
выражали лишь недовольство властями: "Полицейские моторизованного отряда,
здесь тихий жилой район, залетающие сюда шальные пули нас беспокоят". Исана
смотрел в бинокль, пока не заныла шея, и смеялся про себя. Потом Такаки взял
у него бинокль и, глянув в окно, тоже засмеялся:
— Бедная полиция осталась одна-одинешенька! А солнце припекает все
сильнее, полицейские небось перебесятся от злости. Предложи мы им сейчас
вместе взять штурмом этот поселок на холме, они бы, пожалуй, согласились! --
усмехнулся Такаки.
— Слышишь, Тамакити, жители холма выставили плакат с протестом, мол,
шальные пули тревожат их покой.
— Ничего! Скоро появится новая надпись: "Полицейские моторизованного
отряда, побыстрее уничтожьте сумасшедших ", — мрачно сказал Тамакити.
Исана, как специалист по словам, предложил, чтобы Союз свободных
мореплавателей тоже вывесил полотнище с обращением. Даже если полиция будет
его игнорировать, все равно скрыть его от средств массовой информации не
удастся. Объектив телекамеры сразу же запечатлеет плакат. Зато он покажет
всем, что и теперь, когда радиостанция Свободных мореплавателей умолкла, их
требования остаются прежними. Исана притащил стопку пеленок, и Доктор,
которому план Исана пришелся по душе, ловко сшил их вместе.
— Это ты на медицинском факультете так навострился?
— Да нет, — улыбнулся Доктор и объяснил, что учился шить паруса.
Специалист по словам сделал фломастером надпись: "Ответьте — что с
нашим судном!" Прикрепив к нижней кромке полотнища груз и прибив в трех
местах поперечные планки, они с Доктором спустили его через бойницу.
Снайперы открыли бешеный огонь. Через минуту они сбили полотнище, и из
бойницы повисли лишь обрывки веревок. Громкоговоритель продолжал повторять
стереотипные фразы. В дрожавшем от жары мареве расплылись очертания
полицейской машины. Земля,
выброшенная из окопа, стала сухой, как песок. Да и в самом окопе было,
конечно, сухо и жарко. Все жарче становилось и в убежище. В два часа дня
показалась машина "скорой помощи". Пытаясь приблизиться к полицейской
машине, она застряла, огибая заболоченную низину. "Скорая помощь " долго
буксовала в колее, проложенной самосвалами, потом попятилась раз-другой,
рванулась вперед и, наконец, добралась до полицейской машины.
— Уверены, что мы будем соблюдать соглашение о Красном Кресте. А сами
на один наш выстрел отвечают тысячей...
— Да это и не обычная машина. В ней наверняка пуленепробиваемые стекла
и бензобак бронирован, — сказал Тамакити. — Но я не собираюсь стрелять в
"скорую помощь". Вызвав ее, противник признался в своем позоре. Не знают
небось, куда деваться со стыда.
— Если так, может быть, нам удастся забрать труп Радиста? — спросил
Доктор.
— Они ведь не нас стыдятся. Просто не хотят быть посмешищем, --
ответил Такаки. — Нас-то и за людей не считают.
"Скорая помощь " укрылась за полицейской машиной, медики стали спасать
пострадавших. Решив, очевидно, что стрельбы из убежища опасаться нечего, еще
одна "скорая помощь" подъехала к полицейской машине напрямик, не огибая
заболоченной низины.
Неужели столько людей получили солнечный удар? А может, это просто
уловка, чтобы доставить сидящим в окопе обед? Во всяком случае, на час
передышка обеспечена. Осажденные, разобрав баррикаду, приоткрыли дверь на
балкон, и в комнату хлынул свежий воздух. Начнись сейчас снова обстрел
газовыми пулями, плохо бы им пришлось. Но противник молчал, видя, что машины
"скорой помощи " пропущены беспрепятственно.
— Может, мне тоже взять флаг с красным крестом и выйти на крышу? --
предложил Тамакити.
— Если тебя подстрелят, мы лишимся единственного снайпера, — сказал
Такаки. — У Радиста, правда, не было флага, но ведь было ясно, что он не
вооружен. Лучше, пока мы еще живы, пообедаем вместе...
Инаго уже хлопотала у плиты. Дзин сидел на стуле за кухонным столом.
— Дзин, как дела? — окликнул его Исана, но тот лишь мельком взглянул
на отца и снова стал внимательно слушать Инаго.
— Это шум вертолета, Дзин... А это радиопередача из полицейской
машины...
— Да, это шум вертолета... Да, это радиопередача из полицейской
машины...
Инаго, наверно, не только хотела подбодрить Дзина, но старалась
успокоиться и сама, слушая из уст Дзина эхо своих собственных слов, — так
делал когда-то и погруженный в безысходную тоску Исана. Обед, приготовленный
Инаго, как бы отражал странное положение, в котором очутились Свободные
мореплаватели. Рассчитывая на длительную осаду, Инаго не открыла ни одной
банки дешевых консервов, а сварила огромную кастрюлю лапши и выставила на
стол самые дорогие продукты — готовилось настоящее пиршество.
Один только Дзин получил целую банку крабов. Взяв пальцами ломтик
нежного крабьего мяса, прослоенный тонкими хрящами, и поднеся его к глазам,
он с удовольствием разглядывал лакомство и затем отправлял его в рот, весело
улыбаясь, когда хрящик щекотал ему небо, и кончиком розового языка слизывая
каждую крошку, чтобы она не упала на пол. Нынешнего обжору от прежнего
Дзина, отвергавшего пищу, отделяла целая вечность...
— Я лежала в темноте и думала, что если взять всю мою жизнь — день за
днем — до вчерашней ночи, то только теперь я живу по-настоящему, — сказала
Инаго. — Это другая, новая жизнь.
На наблюдательном посту дежурил один Доктор, остальные спустились вниз.
— Сколько времени мы уже ведем бой? — спросил Такаки, оглядывая
членов команды, собравшихся за столом. — Часов десять — двенадцать? Немало
для первого сражения Союза свободных мореплавателей. Можно и подкрепиться.
— Перевернутая полицейская машина так и лежит там, — начал
Красномордый, разрывая пелену молчания. — Я подумал, если поставить ее на
колеса, мы бы спокойно сели в нее и смотались отсюда.
— Как ты ее поднимешь без крана? Она потяжелее грузовика, — возразил
Такаки. — Это верно. Поднять ее тяжело. Зато если б удалось!.. Ключи у нас
есть, я их у пленного отобрал. Конечно, кроме тех полицейских, в окопе
вокруг нас сидят в засаде и другие. Но как ты думаешь, Тамакити, удастся
прорвать их заслон на полицейской машине? Ведь эта машина их — самая
мощная, и наши шансы бы уравнялись.
— Может, дело и выгорит. Только я не понимаю, почему мы должны
выбираться отсюда? — равнодушно спросил Тамакити.
— Ясно, пока они не ответили на наши требования, останемся здесь. И
если нам предоставят судно — эта машина нам ни к чему. Я просто думаю, как
выбраться отсюда, если они не примут наши условия и снова начнут выкуривать
нас газовыми пулями.
— Я вижу, ты не очень-то веришь, что мы получим судно, — равнодушнее
прежнего сказал Тамакити и стал поглаживать автомат, который и во время еды
стоял рядом с ним.
— Интересно, как ты собираешься поднять машину? — спросил Такаки,
подхватывая нить разговора, прерванную Тамакити.
— Я вовсе не уверен, что это возможно, — отвечал Красномордый, и
заливавший его щеки багрянец пополз к шее. — Но если попытаться устроить
взрыв рядом с машиной, вдруг она от взрывной волны снова встанет на колеса.
Ведь она перевернулась тоже от взрыва, верно?
— Давайте взорвем у подножья холма пару гранат и посмотрим, что будет,
— сказал Такаки.
Тамакити вскинул голову и глянул на Такаки. Но его опередил
Красномордый.
— Нет, гранаты на это тратить нельзя, — возразил он. — Дело уж
больно сомнительное.
— Как же быть? — спросил Такаки.
— Лучше я подберусь к перевернутой машине и, улучив момент, взорву у
подножья холма динамит, — быстро ответил Красномордый, будто речь шла о
пустяках.
— Да это чистое безумие, — насмешливо бросил Тамакити.
— Безумие? А не безумием ли мы занимались до сих пор? — парировал
Красномордый. — Я и в Союз свободных мореплавателей вступил, и заперся
здесь с вами, и сражаюсь потому, что это безумие как раз по мне.
— А ты уверен, что тебя не подстрелят? Сам же назвал свою затею
сомнительной. Встанет ли машина на колеса? И удастся ли еще подложить
динамит? — вмешался Такаки.
— Не знаю, встанет ли она на колеса. Но подложить где надо динамит я
берусь, — сказал Красномордый. — Я уверен, именно такой безумный план и
должен удаться. Великие люди в истории не раз делали вещи, которые поначалу
всем казались чистым безумием.
— Ладно, хватит об этом, — отрезал Тамакити, поморщившись. — Дам
тебе динамит. Сколько нужно-то? Подложишь слишком много — машину разнесет
на куски, да и тебя самого зашвырнет черт знает куда...
— Боишься безумия? — насмешливо спросил Красномордый.
Тамакити, который раньше остро реагировал даже на безобидные насмешки
Красномордого, спокойно встал и пошел в бункер за динамитом.
— Он на все согласен, лишь бы не требовали его драгоценные гранаты, --
тихо сказал Такаки. — Не будь Тамакити, мы бы давно остались без
боеприпасов, и полицейские, отделав нас дубинками, выволокли бы всех отсюда,
— вступился за него Красномордый.
— Думаешь взяться за дело, когда стемнеет? — спросил Исана.
— Нет, ждать до ночи нельзя, — ответил Красномордый чуть ли не
испуганно. — Если им удалось убедить общественное мнение, что надо
освободить заложников, значит, скоро начнут наступление. Забросают убежище
дымовыми шашками, тогда я и выберусь отсюда.
— Но они наверняка будут стрелять газовыми пулями, и тебе придется
туго. — Надену костюм для подводного плавания, глаза прикрою маской, и
слезоточивый газ мне нипочем, — заявил Красномордый. — Попробую нырнуть в
мутное море, где вокруг не видно ни зги.
Он с присвистом сделал глубокий вдох, как пловец перед погружением.
Мощный вдох его разнесся по всему убежищу, но Дзин не испугался и даже
внимательно посмотрел на губы Красномордого, словно вылетевший из них звук
был пением неведомой птицы. Этот взгляд заставил подростка покраснеть от
радости.
— Дзин, это человек. Этот звук издал человек, — сказал Красномордый,
выдыхая воздух.
Когда члены команды, отправив Инаго с Дзином в бункер, вернулись в
рубку, Доктор, наблюдавший за происходящим через бойницу и слушавший радио,
сообщил Исана:
— Ваша жена собирается приехать уговаривать нас. Ее ждут с минуты на
минуту. У ограды автозавода находится штаб полицейских сил, и на
пресс-конференции она сказала, что направляется туда, чтобы переубедить нас.
Это передали по радио.
— А о нашем требовании предоставить корабль она говорила что-нибудь?
— Ни слова. Не сказала даже, что, как мать, просит полицию любыми
средствами спасти заложников. Хотя наводящий вопрос был задан. Она ответила,
что народ не должен склоняться перед насилием, пусть это и повлечет за собой
отдельные жертвы. Короче, она из тех политиканов, что зовутся ястребами. Я,
правда, не уверен, она ли это была, хотел пойти за вами. Но подумал, а вдруг
они неожиданно пойдут в атаку, и остался.
— Моя жена — достойная ученица одного прожженного политикана. Хочет
небось показать избирателям, что из нее выйдет истинный политик...
— А может, избирателей больше впечатлил бы трогательный призыв
страдающей матери, чей ребенок взят в качестве заложника? — спросил Такаки.
— В ней чувствуется американская школа, ответил Исана. — Хочет
воздействовать на избирателей, так сказать, чистыми методами. Мне это больше
по душе.
— Интересно, какие условия она выставит? Что ж, подождем — увидим. Во
всяком случае, если вместо стандартных фраз начнутся уговоры, это уже шаг
вперед, — сказал Такаки. — Пусть с нами вступит в переговоры даже самый
отъявленный ястреб, все как-никак уступка.
— Моя жена, должно быть, не верит, что мы с Дзином — заложники. Она
понимает, что я ваш единомышленник. Кстати, она об этом не говорила? Если
нет, значит, у нас еще есть надежда.
— А как она думает приблизиться к нам, чтобы начать переговоры? Тоже
на машине "скорой помощи"?
— Нет, вряд ли, — сказал Такаки. — На "скорой помощи " они
отправляют в тыл пострадавших полицейских, демонстрируя на весь мир заботу о
стражах народных интересов. Скорее всего, прикатит на полицейской машине.
— Тогда для прикрытия они начнут обстрел дымовыми шашками и газовыми
пулями, — с надеждой сказал Красномордый. — Этим-то я и воспользуюсь...
Бойницы в рубке были снова как следует заделаны. Оставив на третьем
этаже наблюдателем Такаки, все спустились вниз и помогли Красномордому
облачиться в костюм для подводного плавания. Одновременно велись необходимые
приготовления в прихожей — обставлялась как бы сценическая площадка, откуда
Красномордый должен был начать представление. Делалось все не ради него, а
для защиты остающихся в убежище — на этом настаивал сам Красномордый. Как
только он выскочит наружу, дверь снова должна быть забаррикадирована
обломками железобетона. И сейчас их нагромождали в виде башни — обрушив ее
одним толчком, можно было сразу завалить дверь...
— А вдруг тебя заметят у самой двери? Мы ведь ее завалим и быстро
открыть не сможем, — спохватился Тамакити.
— Если заметят, я все равно не вернусь. Они небось сразу откроют по
двери огонь газовыми пулями, — сказал Красномордый. — Тем более ее нужно
срочно забаррикадировать.
— Сам говоришь: если заметят — конец. Может, лучше ничего не
затевать? Ну доберешься, а дальше что? — проворчал Тамакити. — Это ведь
чистое...
— Чистое безумие. Да? Я ведь сказал: именно поэтому дело, возможно, и
выгорит, — заявил Красномордый.
Три часа тридцать пять минут. В убежище снова полетели дымовые шашки и
газовые пули. Бойницы, выходившие на винтовую лестницу, заволокло белым
дымом, стало темно, как под водой. Красномордый поправил маску и с шумом
вобрал в себя воздух. Дверь открылась, и он выскочил наружу. В полосах
света, как во время ливня при ярком солнце, ползли по земле густые белые,
как пар, волны. Согнувшись, будто нырнув в воду, растворился в них
Красномордый. Дверь тут же захлопнулась. Клубы слезоточивого газа успели все
же ворваться в убежище и как злобные твари набросились на подростков. Они
кашляли, задыхались, обливались слезами, глаза невозможно было закрыть:
сразу начиналась нестерпимая резь.
— Не трите глаза, — предупредил Доктор. — Не трите, слышите. Это газ
CS; пока не промоете глаза, не смейте к ним прикасаться...
— Хорошо бы забраться в бункер, но боюсь, открыв люк, напустим туда
газа. Пожалуй, Дзину не следует дольше оставаться здесь, — с трудом
произнес Доктор и снова закашлялся. Никто не мог даже ему ответить. Все
прислушивались к тому, что происходит за стенами убежища. Кашляя и хрипя,
Доктор продолжал: .
— Если газ CS попадет Дзину на кожу, возьму его на руки, выйду наружу
и сдамся. Союз свободных мореплавателей не вправе обрекать ребенка на такие
страдания. Иначе я отказываюсь от обязанностей корабельного врача...
— Наш Союз всегда был свободным объединением. Каждый волен покинуть
его под любым предлогом. Но я буду сражаться до конца, даже оставшись в
одиночестве, в этом я тоже свободен, — заявил Тамакити.
Он с трудом встал, обмотав махровым полотенцем рот, вышел в прихожую,
где плавал слезоточивый газ, и взбежал по винтовой лестнице.
— Из винтовок вроде не стреляли. Значит, Красномордого не заметили. В
общем, пока все в порядке. Газовыми пулями они били по верхней части здания,
так что и шальной пулей его вряд ли задело, — сказал Такаки.
— Да, но слезоточивый газ — штука серьезная, — усомнился Исана. --
Сможет ли Красномордый свободно двигаться, когда кругом этот газ?
— Он на редкость здоровый парень. Три года был лучшим спортсменом
Всеяпонской юношеской лиги. Он не дрогнет, если даже придется переплыть море
слезоточивого газа, — сказал Такаки, но, увидев, как пострадали от газа
Исана и остальные, сморщился, точно лизнул лимон.
Три часа сорок пять минут. Стрельба дымовыми шашками и газовыми пулями
прекратилась. За стенами убежища стало тихо. Клубы дыма растаяли, вновь
засияло солнце, и сразу вернулся яркий летний день. Глядя слезящимися
глазами на эту резкую перемену, трудно было унять головокружение; казалось,
с тех пор как началось сражение, для осажденных уже не раз день сменялся
ночью. Прикорнув,на полу, этим мыслям предавался один Исана, он был старше
всех и первым выбился из сил. Как только дым стал рассеиваться, подростки
прильнули к бойницам. Тамакити, подойдя к бойнице у винтовой лестницы --
здесь раньше был пост Красномордого, — снова получил дозу слезоточивого
газа и вынужден был еще раз промыть глаза.
— Кажется, Красномордый все-таки забрался в кабину полицейской машины,
— сказал он. — Дверца, которая раньше была распахнута, закрыта.
— Неужели их наблюдатели не обратили на это внимания? — спросил
Исана.
— Если и обратили, они теперь бессильны, — ответил Такаки. — А вот у
нас в убежище дело худо.
Справа и слева от убежища появились новые полицейские машины. Если
прибавить еще отряд моторизованной полиции, скрывавшейся среди саженцев на
косогоре за убежищем, то окружение было полным. Все бойницы находились под
прицелом снайперов, использовавших в виде прикрытия полицейские машины или
стоявшие по обе стороны от них щиты...
— Если они начнут штурм, нам не выстоять. Стрелять по-настоящему умеет
только один из нас, — сказал Доктор.
— Они уверены, будто у нас полно гранат и мы запросто отгоним всех,
кто осмелится подойти поближе,-- заявил Такаки. — Теперь небось сразу
поймут, что у нас с гранатами не густо, раз Красномордый, рискуя жизнью,
вылез наружу с динамитом, — сказал Тамакити, язык у него, казалось, был
налит свинцом. — Хотя бы ради этого Красномордому стоило взять гранаты...
— Ладно, он сделал все по-своему, — перебил его Такаки. — Чего зря
болтать о человеке, когда его здесь нет; тебя это, может, и утешит, но ему
уже не поможет. Единственный наш долг — прикрыть Красномордого.
— Укрывшиеся в здании, укрывшиеся в здании! — снова заладил
громкоговоритель, и Такаки, не мешкая, вынул из бойницы заслонку. Исана
сразу узнал этот голос, но почему-то ему казалось, будто женским голосом
говорит господин Кэ. В голосе действительно были все модуляции, отличавшие
дикцию старого политика, — будь Кэ женщиной, он, несомненно, говорил бы так
же фальшиво. Но это была Наоби. — Я та, у которой вы потребовали судно. Но
у меня пет желания предоставлять вам судно. Нет ни малейшего желания
предоставлять вам судно. Оставьте свои глупые надежды. Ваши угрозы
бесполезны. Выпустите заложников и немедленно выходите сами. Если вы
выйдете, не усугубляя своих преступлений, я обещаю помочь вам на суде. Найму
за свой счет для вас адвоката. Немедленно выходите. Ребенок, взятый вами
заложником, умственно отсталый. Что может быть трусливее и бесчеловечнее
этого? Выпустите заложников и немедленно выходите сами. У вас же нет никаких
принципов, которые стоит защищать. Почему вы не сдаетесь? Ради чего
совершаете свои преступления? Вы, кажется, надеетесь, будто вот-вот
произойдет разрушительное землетрясение? Но вообще допустимы ли такие
антиобщественные действия? Нет, они будут недопустимы при любом строе. Если
будущее общество не избавится от подобных вам элементов, оно обречено на
гибель. Никогда, ни в какую эпоху, ни в какой стране на земле люди не
узаконят действий, которые вы намерены предпринять. Чего вы, в конце концов,
добиваетесь? Вы сами линчуете своих товарищей и доводите их до самоубийства,
вы убили полицейского и даже умственно отсталого ребенка захватили
заложником... Вы, видно, вообразили, будто вам все дозволено? Вы не достойны
называться людьми? Как я могу после всего предоставить вам средство для
побега? Ваши требования вышли за рамки личных проблем. И я, даже если
придется пожертвовать моим слабоумным сыном, ни за что не вступлю с вами в
сделку. Ведь у меня есть долг перед людьми, перед моими согражданами, перед
обществом. Да, я — мать. Я схожу с ума, думая о страданиях моего ребенка.
Но, как член общества, я обязана выполнить свой долг. Я отвергаю все ваши
требования. Выпустите заложников и немедленно выходите сами. Укрывшиеся в
здании, укрывшиеся в здании, бросайте ...
