Оэ Кэндзабуро. Объяли меня воды до души моей...
страница №3
...не говоря уж о других, не докажешь, что тывоистину их поверенный, — жалобно говорил Исана, обращаясь все к тем же
душам деревьев и душам китов. Есть более простой способ, чем бежать с сыном
на руках, — подняться по винтовой лестнице, запереть в комнате девчонку и
"больного " и, как следует забаррикадировав вход в убежище, — в общем,
сделав все, чтобы подростки, почуяв неладное, не смогли ворваться внутрь, --
подать сигнал бедствия выстрелом из ракетницы, которая находится в бункере
как принадлежность атомного убежища. Но есть ли у меня право просить чужих
людей о помощи? Могу ли я во всеуслышанье взывать из своего убежища? Я,
человек, порвавший связи со всем светом и запершийся с сыном в атомном
убежище, бросив всех на произвол ударной волны и радиации ядерного взрыва?
Если помощь и будет оказана, то сюда ворвутся не только те, к кому я взываю,
но и все на свете чужие люди, говорил он, обращаясь к душам деревьев и душам
китов. Жалобно взывая к ним, отдавшись во тьме мечтам, он вдруг ужаснулся от
страшной мысли. В непроглядной тьме тело его одеревенело, и он утратил
способность взывать к душам деревьев и душам китов. А девушка и больной
мальчишка, притаившиеся на третьем этаже, точно умерли, они-то, возможно, и
есть посланцы душ деревьев и душ китов. А если так, то, желая быть
поверенным деревьев и китов, Исана убивает призывы этих самых деревьев и
китов, беспрерывно обращаясь к душам деревьев и душам китов. И выполнение
этого плана убийств... Исана заснул, и ему приснилось, будто его привели на
суд душ деревьев и душ китов. Там его ждали свидетели обвинения: девчонка с
пламенеющими янтарными глазами и "больной", весь перебинтованный так, что
нельзя было узнать, кто он такой..
Глава 5
КИТОВОЕ ДЕРЕВО
Прежде чем проснуться, Исана снова увидел сон: вокруг него толпятся
сонмы душ деревьев и душ китов. Деревьев-душ множество, как в девственном
лесу. Китов-душ множество, как до начала эпохи китобойного промысла. Этот
странный сон был последовательно диалектичен — Исана понимал, что поскольку
это души, то, хотя их неисчислимое множество, им хватит места, чтобы
выстроиться вдоль стен комнаты, в которой спят они с Дзином. Когда Исана
лежал еще на диване, укрывшись одеялом, но уже готов был проснуться, души
деревьеви души китов устроили ему безмолвный перекрестный допрос,
построенный на методе психоанализа. Исана разрешили остаться лежать на
диване. Зачем меня спрашивают, собираюсь ли я причинить зло тем, кто
находится на третьем этаже? Ведь пострадавший — я, — взывал он к душам
деревьев и душам китов еле слышным голосом, потому ли, что на него был надет
собачий намордник, или сам он сомневался в своих словах, но, во всяком
случае, голос был еле слышен...
Он проснулся оттого, что у него пересохло в горле. И хотя ему это
приснилось, он про-
снулся оттого, что в горле и впрямь пересохло. Сон поначалу был
несколько нереален, но в мелочах, в том, как общались между собой люди,
оставался вполне достоверным. Оттого и переход проснувшегося Исана к
реальной жизни осуществился удивительно естественно. Такие сны он уже видел
не раз. Но сегодня в его виденья впервые вторглись посторонние люди, их
судьбы. Все еще лежа на диване, в предрассветных сумерках, Исана обнаружил,
что дверь в кухню приоткрыта. А ведь он точно помнил, что закрывал ее.
Вглядевшись в темноту за дверью, Исана рассмотрел человека. Теперь,
окончательно проснувшись, Исана быстро поднялся и сел. Девушка, только того
и ждавшая, окликнула его хриплым голосом:
— Больной проголодался, дайте ему чего-нибудь поесть.
— Ешьте все, что найдете в холодильнике, — сказал он, испытывая
неловкость от звука собственного голоса.
Однако вместо того, чтобы сразу направиться к холодильнику, девушка,
забившись в угол, провожала его взглядом. На лице у нее не было и следа
косметики, но все равно ее глаза сверкали, губы были очерчены резче
прежнего, а смуглая кожа приобрела еще более сочный оттенок — потому
только, что она не была накрашена. Это была совсем не та перемена, к каким
привык Исана у девушек, спавших с ним когда-то. Он вынул из холодильника
хлеб, ветчину и латук и положил на кухонный столик у мойки. Только тогда
девушка нерешительно приблизилась к нему.
Исана включил тостер и пододвинул к ней. Все это время глаза его были
прикованы к ее телу. А девушка смотрела на его оголившийся круглый животик,
вздувающий вельветовые брюки. Исана стало не по себе. Девушку точно
подменили: весь вид ее говорил, что она не считает больше его посторонним,
ее сдержанность, граничившая с робостью, просто изумляла его. Сверху горохом
посыпалось жалобно:
— Инаго! Инаго!
— Он сказал "инаго " — саранча?
— Да нет, просто зовет меня. Это мое прозвище — Инаго. Прилипло еще с
детства, — ответила девушка неохотно, и Исана прекратил свои расспросы, но
придумал для ее имени другие иероглифы, ничего общего с саранчой не имеющие.
Он придвинул к девушке, готовившей бутерброды, коробку с чаем и чайник.
Но вдруг забеспокоился, что она не умеет как следует обращаться с газом, и
сам поставил чайник на плиту. Потом стал готовить еду для себя и Дзина. Это
общение с девушкой в крохотной кухне, когда они то и дело касались друг
друга, не могло не создать атмосферы близости, граничащей с чувственностью.
Попроси она поделиться приготовленной им едой с больным, Исана бы не
отказался. Более того, желая как следует накормить больного, он, не
дожидаясь ее просьбы, налил полную кастрюлю воды и опустил в нее
замороженную курицу. Она стала медленно оттаивать, чуть замутняя воду, так
бывает, когда тает снег. Потом он добавил в кастрюлю промытый рис и крупно
нарезанный лук. Он хотел приготовить рис по-китайски. Девушка, накладывая
бутерброды на тарелку и заваривая чай, внимательно следила за его стряпней,
затем молча поставила еду на поднос, подхватила его и вышла за дверь к
винтовой лестнице.
Пока в кастрюле закипала вода, Исана приготовил себе и Дзину чай и
намазал хлеб маслом. Уменьшив огонь, он вернулся в комнату. Дзин тихо лежал
с открытыми глазами. Было в нем какое-то беспокойство, потому, наверное, что
они спали не в своей комнате, а здесь внизу. Покуда варилась каша, отец с
сыном принялись за свой немудреный завтрак. За стенами убежища послышался
свист.
— Это дрозд, — сказал Дзин.
Но чтобы привлечь внимание девушки, свиста оказалось недостаточно, и в
стену бросили небольшим камнем. Кто-то спустился по лестнице и вышел в
прихожую. Вскоре девушка — это была она — вернулась в дом, вошла в комнату
и, ведя себя так, будто Исана было известно имя их предводителя, сказала:
— Такаки хочет встретиться с вами, говорит, ему нужно, чтобы вы
кое-куда съездили на велосипеде.
Исана выглянул в бойницу. Парень по имени Такаки — к нему, решил
Исана, очень подошли бы иероглифы, обозначающие "высокое дерево", — стоял,
прислонясь к вишне и опустив голову. Трудно было понять, о чем он думает,
гадает небось, как Исана отнесется к его просьбе.
--За ребенком я присмотрю, — сказала; девушка. Вздрогнув, точно
пронзенный вдруг острой болью, Исана обернулся. Если вдуматься, сказать
такое — все равно что предложить отрезать ему руку или ногу. И сказано все
было так, будто это — дело решенное. Дзин, разложив на полу ботанический
атлас, внимательно рассматривал яркие изображения листьев, веток с плодами и
целых деревьев — тис, мискант, подокарп. Девушка, устроившись сзади него,
смотрела на ребенка чуть ли не с благоговением. Что означает этот новый
зигзаг в ее поведении, — подумал Исана, разглядывая девушку. Оставив Дзина,
Исана направился к выходу из убежища, с легким сердцем отказавшись от
ритуала, обычно сопровождавшего его уход.
— Как он смотрит на меня. Больному непременно нужна радость, --
сказала девушка. Сверкавший нездоровым блеском взгляд девушки заставил Исана
поежиться. Бессильная мольба в ее глазах вызывала сострадание и была как-то
связана со сном о душах деревьев и душах китов. Ведь пострадавший — я, --
мысленно возразил Исана, но взгляд девушки сразу заставил его отбросить эту
мысль.
— Дзин будет спокойно рассматривать деревья. Дзин будет рассматривать
деревья, — сказал Исана сыну.
— Да, Дзин будет рассматривать деревья, — подтвердил Дзин, не отрывая
глаз от ботанического атласа. Исана вывел из прихожей велосипед и стал
спускаться по косогору. Двинувшийся ему навстречу парень, не отводя взгляд
от никелированного руля велосипеда, заговорил, чуть шевеля тонкими губами:
— Рана нашего больного нагноилась, может, вы купите каких-нибудь
антибиотиков? В последнее время без рецепта врача в аптеках перестали
продавать антибиотики. Вдобавок он боится столбняка и потерял сон, надо бы
купить и снотворного. А его продают, только установив место жительства и
фамилию.
— Не знаю, снотворного я обещать не могу, — ответил Исана.
Пока он, толкая сзади вилявший из стороны в сторону велосипед, выводил
его на дорогу, Такаки достал из огромного кармана американского военного
френча пакет, завернутый в большой платок.
— Здесь одна мелочь. В аптеке, может, удивятся...
— Это собрали твои товарищи?
— Нет, очистили пару междугородных телефонов-автоматов, — сказал
парень.
Исана собрался было сесть на велосипед, но парень ухватился рукой за
седло. Сначала он молча шел рядом, мрачно понурясь. Потом повернулся к
Исана, явно желая что-то сказать, но никак не мог решиться и, однако,
заговорил, всем своим видом показывая, что, если Исана встретит его слова
холодно, он оборвет разговор:
— Вы так уверены, что являетесь поверенным деревьев и китов, что и мне
почему-то хочется в это поверить. Но я решил спросить:
вы не слышали такое название "Китовое дерево"? Оно так и называется.
Где бы я ни бывал, всюду было свое Китовое дерево. Только название это
никогда не произносят вслух — так было у меня на родине, и поэтому местные
жители никогда его не слышали. Или, может, по какой другой причине? Во
всяком случае, в наших местах знают о Китовом дереве. А что, если оно есть и
тут, но только называется по-другому, и не объяснишь, какое оно из себя...
— Китовое дерево! — выдохнул потрясенный Исана, и ему стало не по
себе оттого, что он не услышал голоса Дзина: Это Китовое дерево.
Перед глазами Исана возникла совсем иная картина, нежели та, что
открылась сейчас перед ним — бескрайняя даль. Так широко и безбрежно,
насколько хватает глаз, простирается степь или море; поселившись в городе,
Исана забыл, как выглядит бескрайняя даль, и вот сейчас перед ним снова, как
призрачное видение, появился бескрайний лес до самого горизонта,
произрастающий из одного корня, — это было Китовое дерево. Могучие,
неколебимые стволы венчала густая крона волнующейся листвы — всем своим
видом дерево напоминало резвящегося в море полосатика. И из гущи листвы,
образующей голову с беззаботной улыбкой, на него смотрели умные черные
глаза. Как прекрасно это Китовое дерево!
— Велосипед упадет, — сказал юноша. — Все мои товарищи приехали в
Токио по набору, они не любят откровенничать, где и когда родились. А я вот
родился в лесной местности, и у нас там растет Китовое дерево. Ну а у вас на
родине росло Китовое дерево?
Исана подумал, что юноша не раз уже спрашивал незнакомых людей о
Китовом дереве и всякий раз ответ был отрицательный. И услыхав, что Исана
назначил себя поверенным китов и деревьев, он захотел заставить его поверить
нехитрой своей выдумке. Конечно, он рассчитывал, что Исана, услышав всего
два слова "Китовое дерево", конечно же, сам захочет поверить в его
существование...
— Деревня, где я жил в детстве, тоже окружена лесами, правда, такого
названия у нас нет, — сказал Исана осторожно. — Но сейчас, узнав от тебя о
Китовом дереве, я сразу представил себе огромное древо, похожее очертаниями
на кита и колышущееся на ветру, как кит на волнах. И мне стало приятно и
радостно.
— Приятно? — спросил Такаки, стараясь понять, что за смысл вкладывает
Исана в это слово. — Как вы его себе представляете? Я ведь только слышал
название "Китовое дерево ", а сам его ни разу не видел... Я был тогда совсем
маленьким. Как услышу, бывало, о Китовом дереве, целый год потом мечтаю о
нем. В детских журналах всегда печатают картинки-головоломки, где спрятаны
разные животные. Я представляю его деревом, в котором сплелись десятки
китов. Однажды я даже нарисовал это дерево.
Перед глазами Исана теперь появилось целое стадо китов. Он подтянул к
себе велосипед.
— Значит, ты тоже не видел Китового дерева?
— Нет, но в наших местах оно и вправду растет, под ним в деревне даже
как-то вершили суд, — перебил юноша, чтобы Исана не задал новый вопрос,
который перечеркнул бы все сказанное раньше. — И те, кого судила деревня, в
ту же ночь исчезали. Точно, Китовое дерево существует.
- Даже если эта история про Китовое дерево и казалась Исана
невероятной, он и не думал в ней усомниться. Ему было досадно, что они
подошли к дороге, ведущей вверх, к городу на холме. Досадно потому, что
юноша сейчас повернет обратно.
— Ты потом доскажешь мне все о Китовом дереве, ладно? — грустно
спросил Исана.
— Я всегда верил, что найду наконец человека, который всерьез
отнесется к Китовому дереву, — сказал Такаки, снимая руку с седла.
Исана чувствовал себя похожим на послушную обезьянку, ведь она,
покрутившись на крохотном пятачке, опять забирается на колени к человеку,
держащему ее на коротком поводке... У него голова шла кругом от
удивительного и, в общем-то, бессмысленного рассказа незнакомого человека, и
он вдруг отметил, что даже не может сосредоточиться на мысли о Дзине,
оставшемся в руках у этих чужих людей. Китовое дерево! На отвесной стене,
окаймлявшей глубоко прорезанную в холме дорогу, обнажились корни живых
деревьев. Каждый раз, проходя здесь, Исана, убежденный, что смотреть на одни
лишь корни невежливо по отношению к деревьям, мерил взглядом весь ствол до
самой макушки, но теперь, изо всех сил толкая велосипед, он даже не поднимал
головы, как бы извиняясь перед душами деревьев, которыми пренебрег. Мне
сейчас был послан сигнал, сигнал Китового дерева, и я должен бежать, хоть у
меня и перехватило дыхание. Добравшись до вершины холма, Исана, не
отдышавшись, вскочил на велосипед и помчался к аптеке у станции. Он полагал,
что получить снотворное будет нелегко. Но немолодая аптекарша, записав его
адрес и имя, нисколько даже не удивившись, какое оно странное — Ооки Исана,
сразу дала ему коробочку со снотворным. Назначение же антибиотика вызвало у
нее массу вопросов:
— Для ребенка? Если собираетесь принимать его сами, почему бы вам не
посоветоваться с врачом? Да и с чего взрослому мужчине, холостяку стыдиться
болезни, которой он может вдруг захворать? — Хотя слова аптекарши
выставляли Исана на всеобщее посмешище, он, стремившийся жить как
человек-невидимка, ничем не связанный с обитателями города на холме, решил
претерпеть этот позор, но зато воспользоваться ошибкой аптекарши.
— Скажите, — спросил Исана, опустив глаза, — ведь никаких побочных
явлений, никакого вредного воздействия оно не окажет?
— Да уж сколько ни предупреждай, что в больших дозах антибиотики
принимать нельзя, каждый, кто занимается самолечением, все равно принимает
их больше, чем положено. Вот и вы решили, будто очень уж сложно сходить в
клинику, раз у вас дома больной ребенок, хотя выписать рецепт — минутное
дело. Не понимаю, чего вы стыдитесь?
Хотя и по ошибке, но все устраивалось самым лучшим образом; Исана молча
ждал, пока ему выдадут лекарство. Он понимал, что, стой он вот так, без
слов, не только аптекарше, заподозрившей у него неприличную болезнь, но и
всем посторонним будет казаться "застенчивым типом", "человеком, осознающим
свой позор". Когда он в конце концов получил лекарства и снова сел на
велосипед, то невольно уже по-другому глядел на людей, делавших покупки на
торговой улице, и обычных прохожих. Нет, я не случайный приезжий здесь, на
привокзальной торговой улице; все видят во мне хозяина странного дома под
горой. Теперь я должен обращать внимание на всех, кто меня окружает, --
обратился он к душам платанов, задыхавшихся в клубах выхлопных газов. Как
только появились подростки — абсолютно чужие люди, заставившие Исана иметь
с ними дело, — для него сразу же стало реальностью и существование других
посторонних людей, живущих в городе вроде совсем не так, как эти парни.
Другими словами, вместо того существования, которое они вели с Дзином в
убежище, разорвав все связи с людьми, он стал жить под чужими пристальными
взглядами, на виду у окружающих. Они подступают к нему и требуют определить,
с кем он, к какому лагерю примкнет. Разум его бьет тревогу, но не беда,
ведь он под защитой могучих Китовых деревьев. С этими мыслями он крутил
педали велосипеда, и ему казалось, будто тело его возносится ввысь. Чем
дольше крутил он педали, тем зримее, реальней становилось Китовое дерево,
реальнейшей реальностью, овладевая всем его мозгом, пуская корни в его теле,
проникая к нему в кровь. Сознание Исана утопало в купающейся в желтых лучах
листве. Он крутил и крутил педали, взрастив в своих мыслях и плоти Китовое
дерево, сам превратившись в него. Спускаясь по склону, он не слез с
велосипеда, а лишь все время притормаживал. Но когда он, не замедлив хода,
повернул и понесся еще быстрее, переднее колесо вдруг соскользнуло с
обочины. Все еще сидя в седле, он взлетел вместе с велосипедом в воздух,
потом, инстинктивно собравшись, как спортсмен, рухнул вниз. Его выбросило на
грядки, где увяла уже никем не собранная китайская капуста. Он
безостановочно катился вниз, не в силах совладать со своим телом, — так
бывает, когда тебя подхватит набегающая на берег волна, — со страхом думая,
что вот-вот взорвется боль где-нибудь в мышцах или костях. Не удержавшись на
капустных грядках, Исана врезался плечом и головой в земляную насыпь и,
перемахни он через нее, несомненно вывихнул бы себе ключицу или свернул шею.
Но тут, собрав все силы, он преодолел инерцию и, вжавшись в насыпь,
остановился, чуть ли не вверх ногами... Если бы он сразу вскочил на ноги,
то, конечно, не удержал бы равновесия и тотчас бы снова упал. Некоторое
время он лежал неподвижно, как пловец, отдавшийся волне. Беспокоило только,
что из носа течет кровь. Он разбил его о руль, когда взлетел в воздух вместе
с велосипедом. Земля же, на которую он упал — и трава, и листья, и сама
почва, именно их он целыми днями разглядывал в свой бинокль, — не причинила
ему никакого вреда. Возможно, ему покровительствовали души деревьев и души
китов. Пеана выплюнул сгусток крови, которая затекала в горло, вытер
окровавленные губы рукавом джемпера и прижал его ненадолго к носу и губам.
Лежа на спине, он увидел колышущиеся круг, крест и глаз, нарисованные на
стене убежища. Глаз ли? — издевался он над своим рисунком, и слова были
горше крови, заливавшей рот. Этим он старался успокоить свое тело --
внутренности, кости, мышцы, потрясенные страшным падением. Потеряв
способность к ориентации, он не мог понять, откуда к нему с криками
сбегаются, вприпрыжку, как кузнечики, какие-то люди. Потом он узнал знакомых
юнцов; громко смеясь, они нагло пялились на Исана. Конечно, смеющиеся
подростки и не думали ожечь Исана своим смехом. Смех не был для них и
средством снять охватившее их напряжение. Он напоминал скорее нетерпеливый
лай собак, ожидающих, когда можно будет полакомиться попавшим в капкан
зверем. Испытывая жгучий стыд, вконец растерянный, Исана встал.
Покачнувшись, он услыхал новый взрыв хохота; смеявшиеся мальчишки не
собирались даже расступиться и дать ему дорогу.
— Смотрите-ка, встал! Пошел! — завопил кто-то. Как человек, стоящий
на доске, наклонно уходящей в воду, Исана, повинуясь инстинкту равновесия,
покачивался то вправо, то влево. Медленно, шаг за шагом он приближался к
убежищу, время от времени падал, и тогда сознание его фиксировало выкрики
гогочущих подростков: смотрите-ка, а он все еще идет! Их смех и крики словно
сжались в ком злобы, подкативший к горлу. И злоба эта росла и росла с каждым
шагом, вызывавшим хохот мальчишек; так на празднике толпа глумится над
чучелом черта. Превозмогая боль, хромая, он добрел наконец до убежища.
Схватив стоявшую у стены косу, он, размахивая ею, бросился на орущих
подростков. Если бы они всерьез пошли в контратаку, то жалкий, размахивающий
косой Исана, к тому же еще вынужденный то и дело вытирать рукавом нос, был
бы вскоре повержен наземь. Но для мальчишек его отчаянное нападение стало
новой игрой, и они отбегали ровно на столько, чтобы коса не могла их
достать. Злоба, вдруг вспыхнувшая в Исана, так же неожиданно угасла и
сменилась опустошенностью.
Отбросив косу и вытирая рукавом кровь, он открыл входную дверь — за
ней, как будто наготове, стояли Инаго и низкорослый мальчишка. Исана чуть не
столкнулся с ними.
— Ха-ха-ха. Вы и вправду весельчак! Ха-ха-ха... — гримасничая,
смеялась Инаго.
Стоявший рядом с ней мальчишка — на лоснящемся темном лице его, будто
вымазанном сажей, выступали капельки пота — тоже смотрел на Исана как на
диковинного зверя. Подрагивая заострившимся подбородком, он еле слышно
засмеялся:
— Ха-ха-ха, ну и комик же вы! Когда нам приходит в голову над
кем-нибудь посмеяться, мы придумываем всякие штуки, но вас никому не
переплюнуть. Ха-ха-ха.
— Такаки здесь? — спросил Исана, почувствовав боль в плече.
— Только что был. В щель наблюдал. Но после ваших номеров он, чтобы не
расхохотаться, решил поговорить с вами попозже. Вылез на крышу и спрыгнул на
косогор за домом. Ха-ха-ха, нет, вы и вправду комик!
— Возьми, это антибиотик, доза и все прочее указано на пакетике. А как
принимать снотворное, ты небось и сама знаешь.
— Спасибо, — с трудом выдавила из себя Инаго и снова сморщилась, --
ха-ха-ха. Мальчишка, стоявший рядом с ней, тоже смеялся. Глаза Исана
привыкли к полумраку, царившему в доме, и он увидел, что свою правую руку
мальчишка поддерживал левой. Она была обмотана тряпкой и дурно пахла. Джинсы
висели на нем мешком, и кое-где проглядывало тело — темное, покрытое
гусиной кожей. Исана посмотрел на его вспотевшее лицо, всклокоченные волосы
паренька стояли торчком, у него явно был сильный жар. Придерживая раненую
руку, он, выпучив и без того круглые глаза, верещал жалобным голоском:
хи-хи-хи.
— Вы сошли сюда, чтобы уйти из дома? — спросил Исана.
— Значит, выгоняете больного человека? — сказала Инаго, широко
раскрыв горящие глаза и притворно надув пухлые губы.
— Я подумал так, потому что вы спустились в прихожую.
— Да нет, просто Бой захотел посмотреть на вас вблизи после того, как
вы свалились с велосипеда, — сказала Инаго и снова засмеялась: — Ха-ха-ха.
Выглянув в открытую дверь, Исана увидел, что мальчишки с криками и
смехом тащат его велосипед. Один из них, нахлобучив на голову кувшин для
воды, нес мешочек с мелочью — Исана не стал расплачиваться ею в аптеке.
Инаго прошла мимо него и строго прикрикнула на них с порога:
— Too much! (Хватит!) Исана некогда было раздумывать, что в данном
случае могли означать эти английские слова. Подросток шагнул вперед, но тут
же навалился всей тяжестью на перила и, потеряв равновесие, стал сползать на
пол, всем своим видом давая понять, чтобы ему подали руку. Но руку, которую
протянул ему Исана — другая была по-прежнему прижата к носу, — мальчишка,
только что смеявшийся над ним, решительно оттолкнул. Между бровями у него
пролегла глубокая складка, а глаза, затуманенные от жара, были полны
ненависти и злобы. Он что-то прорычал по-волчьи и недобро сверкнул глазами.
Дверь в комнату была закрыта, в прихожей было темнее обычного, и сверкавшие
у ног Исана глаза мальчишки казались еще злее. Инаго, обняв мальчишку,
помогла ему встать на ноги. Поднимаясь с ним по винтовой лестнице, она
сказала:
— Раньше ребята остерегались вас, а теперь, после вашего полета с
велосипедом, они стали относиться к вам совсем по-другому.
— Но уважать, как видно, не начали, — горько усмехнулся Исана.
Дзин уже проснулся, причем такого пробуждения Исана не наблюдал еще ни
разу за всю их затворническую жизнь. В комнате, где и днем — бойницы не
очень-то щедро пропускали свет — царил полумрак, на диване лежал Дзин,
уставясь в потолок. Магнитофон у него на коленях, поблескивая
светло-коричневой лентой, издавал тихое шипение. Если же на самом деле
магнитофон не включен, подумал Исана, значит, он при падении повредил слух.
Казалось, что Дзин, прислушиваясь к шипению, погрузился в мир безмолвия. Но
потом Исана понял: для Дзина существует и настоящий звук. Конец тянувшегося
из магнитофона тонкого шнура достигал его уха. Дзин слушал магнитофон через
наушник, а чтобы посторонние шумы ему не мешали, другое ухо прикрыл
ладонью...
— Послушай, Дзин! — позвал Исана, но Дзин лишь чуть приподнял голову
и больше никак не реагировал на возглас отца.
Исана, конечно, знал о существовании мешочка с принадлежностями к
магнитофону и запасными сопротивлениями. Но ему и в голову не приходило, что
записи птичьих голосов можно слушать через наушник. Когда Дзин хотел
послушать голоса птиц, Исана тоже погружался в их переливы, заполнявшие
убежище, — так изо дня в день текла их жизнь, и потому наушник им был ни к
чему. Но, наверно, вторгшаяся в их жизнь девчонка да мечущийся на третьем
этаже в жару мальчишка терпеть не могут птичьих голосов. И самое
удивительное, что Дзин, не привыкший общаться ни с кем, кроме Исана,
безропотно подчинился настояниям девчонки и вот с увлечением отдается новой
забаве, прижав руку к уху с такой силой, что побелели пальцы, и при этом
игнорирует кого? Самого Исана...
Исана прислонился к стене, он дышал открытым ртом, нос все еще
кровоточил, он прижимал к нему рукав джемпера, и вид у него был довольно
глупый. Он так и не пришел в себя после падения, да к тому же лишился
сочувствия сына и казался себе всеми забытым и одиноким, покинутым на
дрейфующей льдине, когда тело его и разум окружены бушующим океаном насилия.
У него оставался единственный выход — воззвать к душам китов, плавающих в
этом безбрежном океане. Их дурацкий способ развлекаться просто смешон. Таких
ребят, готовых находить развлечение в чем угодно, я видел только среди
сверстников, когда был еще ребенком. Но ведь им-то по
восемнадцать-девятнадцать лет. Свалившись с велосипеда, я устроил для них
великолепный спектакль. Да, все их поведение говорило о безграничной
жестокости. Но почему же они так нагло смеялись? Бесчувственно и
беззастенчиво?
Воззвав к душам китов, Исана удалось глазами бесчувственно и
беззастенчиво смеющихся подростков взглянуть на свое падение. Происшедшее
хотя и комично, но это еще терпимая неудача. Кроме того, они научили Дзина
пользоваться наушником, что для самого Дзина отнюдь не бесполезно. Дзин
наконец вынул наушник и, продолжая зажимать одной рукой ухо, в котором все
еще слышалось муравьиное шуршание, опустил другую на живот. Желудок Исана
стал резонировать в такт сигналам, которые подавал пустой желудок сына. Дзин
послал Исана улыбку — так от центра все дальше и дальше к краям
распускаются цветы в поле.
— Вот я и пришел, Дзин, — сказал Исана, ощущая, как лицо его
подернулось рябью улыбки. Он приветствовал сына, который вернулся к нему,
избавясь от влияния девчонки. - — Да, ты пришел, — сказал Дзин.
— Я упал с велосипеда, но все обошлось, к счастью. Это хорошо, правда?
--Да, это хорошо.
— Я тебе когда-нибудь объясню, как нужно падать, если уж угодил в
беду. Давай-ка поедим кашу с курицей. Дзин будет есть кашу с курицей.
— Будет есть кашу с курицей, — повторил Дзин и пошел за Исана на
кухню. Тут Исана вдруг вспомнил, что оставил на огне кастрюлю, в которой
вместе с кашей варилась курица. Он знал, что каша не подгорит, ведь он налил
в кастрюлю много воды. Но курица в кастрюле за полчаса станет как резиновая.
Вместе с Дзином он нырнул в пар, наполнявший кухню, и услышал тихое буль-
канье — каша спокойно варилась. Облако пара, вырвавшись в открытую
дверь комнаты, стало таять. И, словно возникнув из пара, на тарелке,
поблескивая капельками жира, появилась половинка курицы.
— Эта девчонка вынула курицу, — сказал Исана с естественной радостью
голодного человека, собравшегося поесть. — Курица спасена.
— Да, курица спасена, — сказал Дзин с неподдельным удовольствием.
Срезав мясо с ножек, крылышек, ребрышек, Исана положил его на кашу в
кастрюле, посолил и стал нарезать лук. Потом разложил по тарелкам, сдобрив
кунжутным маслом и соей, и приготовил овощной гарнир. Пока Дзин ждал, чтобы
каша остыла, Исана решил отнести еду своим жильцам с третьего этажа: он взял
в одну руку поднос, поставив на него мисочки с гарниром, миски и палочки для
еды, а в другую — кастрюлю с кашей, и стал подниматься по винтовой
лестнице. На третьем этаже, открыв дверь плечом, он увидел такое, чего никак
не ожидал. Не выразив удивления, не проронив ни слова, он опустил кастрюлю
на старый журнал, валявшийся у самой двери, рядом поставил поднос и сразу
спустился вниз...
Исана увидел лежащего на спине подростка, его темная без кровинки кожа
от жара покрылась потом; он не обратил никакого внимания на внезапное
появление Исана. Обмотанную тряпкой правую руку он, точно оберегая ее как
нечто самое дорогое, прижал к груди. На его обнаженном животе, темном и
впалом,
лежала голова Инаго. Левой рукой, без жиринки, но в то же время гладкой
и мягкой, она обнимала подростка за худое бедро... Повернувшись на миг,
девушка сразу же увидела Исана. Но ни смущения, ни волнения в ее взгляде он
не заметил. Исана вернулся в комнату, где Дзин пробовал кашу нижней губой, и
они оба с аппетитом поели, излучая друг на друга нежное тепло насыщающихся
людей.
Глава 6
СНОВА О КИТОВОМ ДЕРЕВЕ
Поев каши и поспав, Дзин, испытывая потребность в движении, быстро
заходил взад-вперед по комнате. Исана, закончив свои ежедневные размышления
в бункере, внимательно наблюдал за действиями сына; но тут сверху спустилась
Инаго, спокойно и непринужденно, нисколько не смущенная тем, при каких
обстоятельствах Исана видел ее несколько часов назад, и сказала:
— Такаки передал, что хочет продолжить свой рассказ и ждет вас в
машине. А за мальчиком я присмотрю. Больной принял снотворное и все равно
спит.
— Это дрозд, — бодро заявил Дзин, продолжая ходить из угла в угол по
комнате.
— Услышал свист, которым твои приятели сигналят друг другу. У Дзина
прекрасный слух, — объяснил Исана.
— А я вот не слышу, — сказала девушка, с неподдельным уважением глядя
на расхаживающего по комнате ребенка.
В поведении Инаго было нечто, позволившее Исана с легким сердцем
оставить на нее Дзина. Между Дзином и Инаго — она, сменяя Исана, вошла в
комнату, села на диван и с интересом следила за мальчиком — точно
протянулась невидимая нить, и роль отца сразу же свелась на нет. Вокруг
вишни забавлялись подростки — сжавшись в комок, падали на землю; увидев
Исана, выходящего из убежища, они встретили его с напускным безразличием.
— Ха-ха-ха, что же вы не смеетесь? — тихо спросил Исана и засмеялся
сам — что ему еще оставалось?
Слева внизу разворачивался темно-голубой "фольксваген". Потом машина на
большой скорости помчалась вверх по узкой дороге. Исана узнал в водителе
Такаки, но тот был в темных очках и при этом еще старался не смотреть на
Исана, так что разглядеть выражение его лица было невозможно. Такаки открыл
дверцу, не поднимая глаз на Исана. Как только Исана сел в машину, Такаки
рванул ее с места, не обращая внимания на приближающихся подростков; можно
было подумать, что он чем-то озабочен, на самом же деле серьезность его была
напускной. Не напрягай он все время губы и щеки, давно бы небось рассмеялся:
ха-ха-ха. Сухое, с туго натянутой кожей лицо парня в профиль вообще не
казалось грустным, напротив, оно было полно молодого, может быть чуть
наивного, веселья. Нет, он ничем не отличается от остальных ребят, подумал
Исана, что, впрочем, вполне естественно... Исана без всякой задней мысли
протянул руку к карте, лежавшей на приборной доске вместе с большим
блокнотом. Однако Такаки, который вел машину, вроде бы не замечая Исана,
грубо, словно пинком остановил его: — Не трогайте! Машина ведь краденая. И
блокнот чужой!
Значит, этот парень действительно украл машину и приехал на ней? --
обратился Исана к душам деревьев, росших слева на небольшом холме, и
отдернул руку.
— Видите там, вдали, деревья? — спросил Такаки, в голосе его не
осталось и следа былой резкости. — Что это, в общем-то, за деревья?
— Вон те, самые высокие, — красная сосна и дзельква, — сказал Исана.
— А эти огромные деревья — с мелкими ветками без листьев, похожими на
метелки? — снова спросил Такаки.
— Это и есть дзельква.
— Дзельква? Какие красивые деревища; их здесь, в окрестностях, очень
много, — сказал Такаки. — А в наших местах мало.
Дзельквы, очерчивающие вместе с красными соснами контуры холма и на
первый взгляд разбросавшие как попало свои не то коричневые, не то
темно-фиолетовые стволы, соединялись на фоне бледного серовато-голубого неба
в четкую конструкцию. Рассматривая дзельквы, вперившие в облачное небо свои
тонкие, но сильные ветви, и называя их так же, как только что назвал юноша
— деревищами, Исана почувствовал, насколько они желаннее всех самых
желанных деревьев. Мне кажется, их бесчисленные ветви подают тайный знак
людям, и в первую очередь мне, но как прочесть его, как сделать понятным? --
спрашивал Исана у душ деревьев.
— Я помню почти все деревища в Токио. Они, вместо дорожных знаков,
помогают мне удержать в памяти карту города. Если мне
надо куда-нибудь, я еду, заранее представляя себе, где какие растут
деревища. И, угоняя машину, я всегда держу их в памяти — это здорово
помогает. Если за мной гонятся, следуя бездушным дорожным знакам, они
никогда меня не поймают.
— Но на улицах, рядом с многоэтажными домами, огромные дзельквы
существовать все-таки не могут. Они росли в старые времена в приусадебных
лесах. Там, где раньше были крупные помещичьи усадьбы или остались большие
незастроенные участки, дзельквы еще сохранились, но в центре города ни одной
не осталось.
— А вы пойдите в центр города, заберитесь на крышу многоэтажного
здания и посмотрите вокруг. Сразу же убедитесь, что я говорю правду, --
уверенно сказал Такаки. — Нет, дзельквы еще кое-где сохранились — они
высятся там и сям, как кактусы посреди пустыни в ковбойском фильме. Если
долго смотреть на них, наоборот, многоэтажные здания исчезнут из виду и в
уме возникнет карта местности.
— Пожалуй, ты прав, — сказал Исана, слова парня его убедили. — Да,
тебе не откажешь в наблюдательности, когда речь идет о деревьях.
— Впервые попав в Токио, я подумал, что раз здесь живет такое огромное
скопище людей, то и Китовые деревья тоже должны расти, и стоит подняться на
высокое открытое место, сразу увидишь Китовое дерево, принадлежащее
незнакомым людям. И вот каждое воскресенье, углядев с крыши универмага
огромное дерево, я засекаю направление и иду посмотреть на него.
— Значит, по-твоему, Китовое дерево относится к дзельквам? — спросил
Исана, находя в переплетении тонких красновато-коричневых ветвей стоящей на
фоне облачного неба дзельквы много общего с китом.
— Мне кажется, что Китовое дерево — это чаще всего деревище. Просто,
собравшись однажды вокруг него, люди решили: давайте считать эту прекрасную
старую дзелькву Китовым деревом.
Такаки умолк, он сосредоточенно вел машину. Они подъехали к широкой
реке, перерезающей равнину, обогнули огромную дамбу, на которой мог бы
приземлиться легкий самолет, поднырнули под двухъярусный стальной мост для
поездов и автомашин и недавно построенную скоростную автостраду --
железобетонное сооружение в виде корабельного днища и, наконец, пробрались
через вереницу автомашин, скопившихся в ожидании переправы по стальному
мосту. Китовое дерево, размышлял Исана, обращаясь к душе Китового дерева,
растущего неведомо где. Китовое дерево — Исана никогда не видел его, но,
возможно, это дерево важнее всего, что ему предстоит увидеть в жизни. Где-то
в непроходимых лесах, в самой чаще есть поляна, расчищенная от подлеска и
травы, чтобы создать наилучшие условия этому особому дереву. И в центре
поляны высится громадное, могучее дерево, олицетворяющее табу, существующие
в той местности, дерево, которому поклоняются все. И есть на свете
подросток, душой которого завладело Китовое дерево.: Этот подросток
задумался: а вдруг Китовое: дерево — это деревище, то есть огромная
дзельква? Ведь именно дзелькву называли когда-то могучим древом. Но
подросток покинул родные места, так и не увидев Китового дерева. И вот он
попадает в огромный город, который смело можно сравнить с лесными дебрями, и
устремляется на поиски могучей дзельквы. Устремляется лишь для того, чтобы,
отыскав место, где растет Китовое дерево, принадлежащее незнакомым ему
людям, установить наконец, какое дерево называли Китовым в тех краях, откуда
он родом...
Машина, благополучно миновав забитую автомобилями дорогу, снова
спустилась под гору и медленно двигалась, лавируя между домами, стоящими на
осушенной низине. Потом сунулась в глухой закоулок — отсюда, подумал Исана,
не выбраться, — и они и впрямь уткнулись в толстую металлическую цепь,
лежавшую поперек дороги. Здесь начинался крутой склон, поросший прошлогодней
сухой травой и редкими кустиками новой; он переходил затем в небольшую
возвышенность, где росли вечнозеленые деревья, покрытые шапками запыленной
листвы. Машина, вместо того чтобы остановиться у подножия, задрала нос и
резко пошла вверх. С ревом забралась она на самую вершину, откуда справа и
слева спускались рельсы американских гор и обезьяньего поезда. Из самого
парка пейзаж казался каким-то ненастоящим, будто на сцене среди густых
зарослей задника декорации возвышался далекий холм, сплошь поросший
деревьями,
— А как спустишь отсюда машину? спросил Исана.
Потянув на себя ручной тормоз до упора, съехав на сиденье назад и
утонув в нем, Такаки стал осматривать парк, красные сосны и дзельквы.
Наконец он, казалось, уловил смысл, вопроса Исана. И, вздохнув, сказал:
— Машину оставим здесь. Трава разрастется, и ее долго никто не сможет
найти. Как привольно живут здесь птицы. Они питаются тем, что разбрасывают в
парке эти отвратительные животные. Самая благодать здесь птицам и крысам.
Надо бы разок привести сюда Дзина, птицы его позабавят.
Зная, что Инаго докладывает своему предводителю обо всем, Исана
рассчитывал на объективность ее информации.
— Нет, Дзин действительно интересуется птицами, но его привлекает
только их пение. Как следует разглядеть летящую птицу он не в состоянии.
Услышав пение множества самых разных птиц, да еще сопровождаемое грохотом
американских гор, он, скорее всего,
просто испугается.
— Необычный ребенок.
— Да, хорошо ли, плохо ли, но необычный, — сдерживая готовую
прорваться гордость, сказал Исана.
Такаки снова завел разговор о Китовом дереве:
— Я говорил, что сам не видел Китового дерева в наших местах, но это
как раз и подтверждает его существование. Мне, как могли,
мешали увидеть его — вот в чем дело. А раз мне в детстве запрещали
видеть его, оно и не шло у меня из головы. Заболев, я без конца видел во сне
огромное черное дерево, шелестящее на ветру, и в густых ветвях, в листве
этого дерева, как на слайдах, возникала одна картина за другой. Изображения
со слайдов, на которых были засняты действительные события, тоже появлялись
на Китовом дереве. Сейчас мне даже кажется, будто однажды глубокой ночью я,
весь в жару, ходил в лесную чащу и своими глазами видел, как на Китовом
дереве мелькали изображения слайдов. И хотя у меня тогда был жар, это не
выдумка. Ведь кое-что во сне — правда. Я думаю, нельзя утверждать, что
именно жар был всему причиной, нет, но потом голова прояснилась от
дурманящего жара, и разные смутные обрывки построились в систему. Взрослые,
конечно, избегали разговоров о Китовом дереве, но разрозненные факты,
которыми была забита моя детская голова, впервые сложились в нечто
осмысленное. Сон показал их мне, а экраном служило Китовое дерево. Моя
голова, близкая к безумию из-за сильного жара, только благодаря ему,
наверно, и смогла вобрать в себя все, что по крупицам узнают дети в наших
местах. Мне кажется, я видел сон, воплотивший все сны всех детей наших мест.
Я видел сон и так дрожал, что и врач, и родители боялись, как бы я не сошел
с ума или не умер. Вы мне верите? — Разумеется, верю, — сказал Исана. --
Вот что я увидел на экране из листьев Китового дерева. — Такаки проглотил
слюну, преодолев возникшие было сомнения. — Началось все с того, что
взрослые нашей деревни — и старики, и женщины, и даже тяжелобольные, все,
кроме детей, — глубокой ночью собрались под Китовым деревом. Вернее
сказать, не собрались глубокой ночью, а оставались там много часов подряд: с
захода солнца, всю безлунную ночь до рассвета. Пока эта долгая сходка не
кончилась, уйти из лесу не разрешалось никому. Собравшиеся стояли молча,
потупившись. Ночь была безлунной, но все вокруг освещали неяркие отсветы
мелькавших в небе зарниц. Ведь даже в полной темноте, если закинуть голову
назад, линия носа будет поблескивать. И глаза тоже, верно? Но в ту ночь все
стояли не шевелясь и опустив голову. Еще до той ночи, когда у меня был жар,
мы много раз обсуждали с ребятами, что нам делать, если взрослые все без
исключения уйдут из деревни и оставят нас одних. Вот я и увидел во сне такую
ночь. Может, это покажется странным, но именно потому, что такая ночь
действительно была в прошлом, я знал, что ребята, плавая в реке, протекавшей
в долине, или ставя силки, в которые никто не попадал, спорили, что нам
делать, если все взрослые уйдут из деревни и в ней останутся только дети,
козы и собаки. Пылая жаром, я смотрел на экран и со страхом ждал, что
вот-вот должно что-то случиться. Медсестра, не из наших мест, потом еще
долго смеялась надо мной, потому что во сне я все время вытягивал руки, как
будто пытаясь остановить что-то надвигавшееся на меня, и вопил: снова
начнется, снова начнется! Но я,наверно, хотел сказать: скоро начнется, а не
снова начнется. И тут как раз началось то, что я пытался остановить. На
экране Китового дерева, шелестевшего черной листвой, появилось само Китовое
дерево, и собравшиеся под ним жители деревни — эта черная толпа людей --
окружили приведенную сюда семью в мешковатой одежде из белой поблескивавшей
в темноте бумаги. И одежда, и лица людей, облаченных в нее, виделись как в
тумане. Так обычно бывает во сне, когда мы видим нечто волнующее нас в том
обличье, в каком оно нам представляется. Отчетливо можно было разобрать, что
люди эти в мешковатой одежде из белой бумаги и что это одна семья. Черной
стеной окружавшие их люди — не только женщины, но даже дряхлые старики --
все, как один, молча швыряли в них камнями. Это продолжалось бесконечно
долго, наконец все члены семьи, избиваемой камнями, попадали на землю, и их
бросили в специально вырытую яму, а на экране Китового дерева снова возникли
черные склоненные головы безмолвной толпы. Потом появилась еще одна семья в
мешковатой одежде из белой бумаги и тоже упала под градом камней. Так
повторялось пять раз. И черная толпа избивающих, и избиваемые в мешковатой
одежде из белой бумаги не вымолвили ни слова, и всю ночь шелестело лишь
Китовое дерево — такой это был сон, и то, что в нем случилось, повторялось
пять раз... И мешковатая одежда из белой бумаги, и пятикратное повторение,
должно быть, имели для взрослых из нашей деревни какой-то особый смысл.
Выздоровев, я спрашивал потом у домашних, но они мне ничего не отвечали.
Меня стали считать ненормальным, подзатыльники — вот и все, чего я добился.
А врач из соседнего городка, которого позвали ко мне, уверенный, что я все
равно умру, совсем меня не лечил и убеждал родителей: если он и выживет, то
останется навсегда тихим идиотом, а может, и буйно помешанным — радости в
этом мало! Из-за того, что у меня долго не проходил жар, я стал похож на
красную креветку и, мечась по постели, то сгибался, то разгибался, тоже как
креветка. Очнулся я дня через два-три, когда жар спал. Я весь был изранен, а
на шее появилась багровая полоса, точно мне сдавливали горло веревкой.
Такаки внезапно умолк. Его худое лицо вдруг побагровело и вспухло, а в
широко раскрытых глазах проступила кроваво-красная сетка.
— Пошли! — Исана понимал, что о Китовом дереве Такаки рассказал все,
что знал, и хотел, чтобы он, по возможности лаконично, выбирая самую суть,
снова рассказал свой жуткий сон — суд под Китовым деревом.
Такаки — лицо его стало прежним — повел глазами и молча кивнул. Они
вылезли из машины, и "фольксваген", вместо того чтобы остаться неподвижным,
начал вдруг раскачиваться, как зверь, потерявший равновесие, и пополз вниз.
Такаки не обратил никакого внимания на падение машины и, шагая вперед
под темной крышей вечнозеленых деревьев, сказал:
— Такому человеку, как вы, который хотел услышать о Китовом дереве, а
услыхав, не стал приставать с дурацкими объяснениями, вот такому человеку я
и хотел все рассказать.
Исана в искреннем тоне юноши уловил задушевность и ответил словами, не
имевшими, казалось бы, непосредственного отношения к его рассказу,
— В такие тихие вечера я как бы ощущаю поддержку окружающих меня
деревьев и, мне кажется, могу действовать наилучшим образом. Вот почему я
думаю, что мне помогают души деревьев...
Теперь Такаки стоял на самой низкой части насыпи и, собираясь спрыгнуть
на открытое место за каруселью, внимательно осматривал землю. Он беспокоился
не о себе, а об Исана, который сегодня утром упал с велосипеда.
— В такие минуты, даже размышляя о смерти, я думаю: это еще одна
радость для человека, — продолжал Исана.
Они очутились в парке и, обойдя карусель, двинулись к выходу, где была
автобусная остановка; юноша, чуть задержавшись, поравнялся с Исана.
— Неужели вы решитесь умереть, бросив Дзина на произвол судьбы?
— Ты прав, конечно. Потому-то я и не думаю о смерти как о конкретной
программе действий. Нет, это не более чем приятные мечты о том времени,
когда придет смерть, о том, чтобы быть к ней готовым. Когда смотришь на
могучие стволы и тоненькие веточки огромных деревьев — дзельквы, вяза,
которые ты называешь деревищами, — подобные мысли особенно часто приходят в
голову. Эти могучие деревья делают бессмысленной границу между жизнью и
смертью, тем более зимой, когда кажутся сухими и мертвыми... Я люблю, когда
зимой в деревьях замирает всякая жизнь.
— Вы считаете, что деревья впадают в зимнюю спячку? Животные могут
погружаться в зимнюю спячку, я знаю даже одного человека, который путем
упражнений приучил себя к этому, — сказал Такаки. В интонации, с какой он
произнес "человека", явно чувствовалось шутливое желание поместить этого
чудака в один из разделов биологического атласа. Исана рассмеялся вместе с
юношей, но допытываться, какие упражнения нужны, чтобы научиться впадать в
зимнюю спячку, не стал. Перебравшись через запертые ворота и подойдя к
остановке автобуса, Такаки, точно вдруг вспомнив о чем-то, предложил:
— Может, сходим еще в наш тайник?
— Нет, я должен вернуться к Дзину. Нельзя надолго оставлять его с
чужим человеком, — сказал Исана.
— В ближайшие дни я вас туда отведу, — сказал Такаки и, направившись
к оживленному перекрестку, исчез. В одиночестве ожидая автобуса, Исана
внезапно подумал: не обидел ли я его своим отказом?
На следующий день Исана с нетерпением ждал, когда придет Такаки. Но от
него не было никаких вестей дней пять. Пока Такаки не показывался,
подростки, которыми он предводительствовал, слонявшиеся прежде вокруг
убежища и вишни, тоже куда-то исчезли. Больной, затаившись на третьем этаже,
усиленно лечился, и в жизнь Исана и Дзина вторгалась одна лишь Инаго. Таким
образом, явные перемены, происшедшие в жизни Исана и Дзина, и начало новых
перемен — все совершалось под влиянием притягательной силы пылающих
янтарным блеском глаз девчонки, смеющихся даже в самые серьезные минуты, и
ее смуглой кожи. Совсем не стремясь к этому, она завладела сердцем Дзина.
Исана всегда думал, будто сознание его ребенка подобно закупоренной
консервной банке. Проделав в ней крохотное отверстие, Исана научился как бы
с помощью тоненькой трубочки добираться до его сознания. И когда самого
Исана не было рядом с Дзином, он оставлял у конца трубочки магнитофон, на
ленту которого были записаны птичьи голоса. Исана был убежден, что возможны
лишь два этих способа общения с сознанием Дзина. Но сейчас в консервной
банке, заключающей сознание ребенка, появилось еще одно отверстие, и туда
стало интенсивно вливаться нечто иное...
Сначала Исана считал, что подобная роль девчонке не под силу, но
оказалось, что Инаго обладает прирожденным талантом педагога.
Она не только без всякого труда нашла путь к сердцу Дзина, но и
безбоязненно пошла на сближение с Исана. Выразив желание спуститься в
бункер, она с интересом разглядывала его устройство — это ли был не лучший
способ завладеть сердцем Исана. Когда она залезла в бункер, а Исана позволил
ей это, сам оставаясь у открытого люка, Инаго почтительно, но голо...
