Оэ Кэндзабуро. Объяли меня воды до души моей...
страница №6
...амообороны воспротивитесь уничтожению этих грохочущихчудовищ?
— Ты только сейчас навел меня на мысль, что такое автомобиль, и мне
нужно как следует подумать об этом, — сказал Исана, а подростки оживленно
засмеялись. — Что же касается людей, то верхний предел населения, которое
может прожить в Японии, был достигнут в конце девятнадцатого века, и когда
он превышался, наступал Великий голод...
— Великий голод! — сказал Бой. — Автомобили тоже гибнут из-за
Великого голода, предотвратить его людям не под силу. Может быть, если
только земля сблизится с какой-нибудь планетой...
— Например, из-за нефтяного голода. Он ведь наступит очень скоро, --
сказал Тамакити. — Но раньше, чем он наступит, привилегированные, захватив
все автомобили, будут ожесточенно преследовать нас. Пока этого не произошло,
чтобы люди не творили зла, охраняя свои машины, нужно уничтожить дурацкий
обычай частного владения ими. Вы так не думаете? Мы пропагандируем эту идею,
воруя автомашины и бросая их где попало. Если все машины станут общим
достоянием, каждая машина, направляющаяся по делу, останется в пункте
назначения. В идеальном случае количество автомобилей на дорогах сократится
наполовину. И когда вдоль дороги будут стоять брошенные машины, человек
сможет выбрать любую; необходимость в стоянках тоже отпадет. Никаких тебе
забот.
Из тоннеля показался волочивший машину тягач, за ним медленно
потянулась колонна автомобилей. Другую машину, оставленную на тормозе, с
запертыми дверцами, смогли лишь отодвинуть к обочине, и движение открылось
пока в один ряд.
— Посмотрите, до чего отвратительны взбешенные морды этих рабов машин!
Не смогли проехать пустячного расстояния, а вид у них такой, будто лишились
права жить на свете. Они уверены, что, едва обезьяна слезла с дерева, она
тут же села в деревянный или каменный автомобиль, верно? Нет, до чего
отвратительны их морды!
Угрожая потоку машин под виадуком, Тамакити возбужденно, с явным
удовольствием кричал и размахивал руками. Потом потерял интерес и к этой
игре. Следуя за Тамакити и его товарищами, Исана обнаружил удивительное
явление: Бой и остальные Свободные мореплаватели, в отличие от взбешенных
владельцев проносящихся внизу машин, были веселы, оживлены, это читалось на
их лицах. Они выглядели учениками, успешно завершившими prayer, являющуюся
одним из видов education, которому они отдали свое тело и
душу.
Глава 11
ПРЕСТУПЛЕНИЕ КАК СПОСОБ САМООБУЧЕНИЯ
Наиболее старательно брали уроки английского языка в убежище самые
молодые члены команды, и в первую очередь Бой. Те же, кто составлял ядро
Союза свободных мореплавателей во главе с Такаки, были заняты другими
делами. Приходившие в убежище подростки искренне стремились подружиться с
Дзином. Они врывались в убежище, не считаясь с удобством самого Исана, и,
если Дзин спал, сидели смирно и тихо, дожидаясь, пока тот сам не проснется.
Это правило Исана установил еще в пору их затворничества. Исана был убежден,
что именно он руководит их совместной жизнью, но основной ее стиль
определялся Дзином. Когда раньше, включив бесконечную ленту с записанными на
ней голосами птиц, Исана выходил из дому, а вернувшись, заставал спящего
Дзина, он терпеливо ждал его пробуждения. Сидел в полном бездействии и ждал,
глядя на раскрасневшееся, спокойно улыбающееся лицо спящего сына, когда тот,
проснувшись, позовет его. Исана и в самом деле не оставалось ничего иного,
как ждать, пока Дзин проснется и он сможет рассказать о том, что ему
пришлось пережить, как он проник в дикий город, которым завладели чужие
люди, а потом, укрывшись в убежище, пытался сублимировать свои низменные
переживания в нечто, напоминающее общение с душами деревьев и душами китов.
Разумеется, он рассказывал сыну только о том, что представлялось ценным для
обогащения его жизненного опыта, и поэтому рассказ вмещал далеко не все, что
ему приходилось совершать за стенами убежища. И о чем бы ни рассказывал
Исана, Дзин, улыбаясь, повторял короткие фразы, доступные ребенку, и этим
выражал свое одобрение...
— Дзин ко всем относится одинаково хорошо, — говорил иногда Бой. Бой
был моложе остальных подростков, и если б не будущий дальний морской поход,
ради которого он жил и который стал символом его самоутверждения, он с
готовностью умер бы — и воспринял бы смерть как нечто совершенно
естественное. Но если бы умер Дзин, потрясенный страхом, причина которого
осталась ему неведомой, Боя перестало бы привлекать и то немногое, что
манило его на земле, даже их необыкновенная яхта.
Подростки принесли Дзину маленький переносной телевизор, они выкрали
его из машины, владелец которой беспечно оставил его в машине, брошенной на
стоянке. Пока подростки, включив первую попавшуюся программу, проверяли
качество изображения, мужчина средних лет, назвавшийся "футурологом", заявил
с экрана, что в будущем люди с низкими умственными способностями "будут
подвергаться ненасильственной селекции", — все, кроме Дзина, с интересом
прильнули к телевизору.
— На этот счет меня уже давно преследует навязчивая идея, — начал
Исана в стиле, каким был написан английский текст. — Мне представляется в
мыслях, что всенародно избранное будущее правительство или рядовые чиновники
подвергают Дзина, как сказал "футуролог", ненасильственной селекции.
— Этот человек убьет Дзина или упрячет его в концлагерь. Да и таких,
как мы, — тоже, --
сказал бой.
— Нет, вас с Дзином "футуролог" вряд ли смешает в одну кучу, — сказал
Исана, но Бой и остальные подростки не обратили никакого внимания на его
поправку. Они стали пинать ногами экран телевизора с изображением
"футуролога ", пока не разбили его.
В отличие от Исана, которого хватало лишь на то, чтобы абстрактно
ненавидеть страшное, отвратительное будущее, ожидающее Дзина, подростки
сразу же перешли к конкретным действиям, чтобы разделаться с тем, кто обещал
им такое будущее. "Футуролог" появился на экране телевизора потому, что, как
всегда, в начале лета в разгаре были научные конференции: в одном из
центральных отелей города проводилась международная конференция футурологов,
и на следующий же день вечером один из ее участников подвергся, как сообщили
газеты, нападению группы хулиганов. Подростки пробрались в отель. Бой
раздобыл одежду настоящего боя из отеля, переоделся, вызвал того самого
"футуролога", провел его в туалет, повалил там на пол, и трое мальчишек,
раскрыв "футурологу" рот "ненасильственным методом", набили туда дерьмо.
Правда, осталось неизвестным, проглотил он его или нет...
Подростки совершали не только такого рода налеты — с целью возмездия,
— но и замыслили нападение в целях самообучения. Что же они придумали? В
качестве объекта для нападения они избрали грузовик компании мясных
продуктов, доставлявший каждый вторник по утрам мясо в магазины. В
грузовике, заполненном распластанными говяжьими и свиными тушами без шкур и
внутренностей, лежали огромные ножи и топоры, чтобы рубить кости. Но рядом с
этим грозным оружием в машине находились и привычные к тяжелому физическому
труду рабочие, способные дать достойный отпор, — вместе с водителем их было
трое. На эту вооруженную вражескую машину собрались напасть трое мальчишек,
вооруженных только ножами, — силы должны были быть равными. Они, правда,
прихватили и пистолет, отнятый в заболоченной низине у полицейского агента,
но пустить его в ход собирались, лишь если нагрянет полиция и придется
вступить с ней в бой. В противном случае разница в вооружении оказалась бы
слишком велика и честного сражения, какое бывает, например, между двумя
парусниками, не вышло бы, а значит — весь бой не дал бы никакого полезного
опыта. Было решено, что, если кто-либо из нападавших получит тяжелое
ранение, ему, разумеется, придут на выручку, если же раненых не будет, все
равно, чтоб научиться оказывать помощь пострадавшим, они попытаются удрать с
говя-
жьей тушей размером и весом примерно с одного из них...
Этот план пиратского нападения на суше в конце концов был осуществлен.
Как-то во вторник, рано утром — еще даже роса не успела сойти, — Инаго
пришла в убежище с куском мяса, завернутым в газету. Сквозь дыры в размокшей
от крови газете проглядывало красное мясо — точно разверзшаяся рана. Кофта
Инаго была в пятнах, но она, не обращая на это внимания, радостно окликнула
только что проснувшегося Дзина:
— Дзин, я тебе сейчас сделаю рубленый бифштекс!
— Да, сделаешь рубленый бифштекс, — сразу ответил Дзин ей в тон. --
Такой прекрасный кусок мяса — и рубленый бифштекс? — насмешливо сказал
Исана, но Инаго не обратила на его слова никакого внимания.
— Ребенок любит рубленый бифштекс.
— Ладно, вы что, напали на грузовик компании мясных продуктов,
надеюсь, хоть не ранили и не убили водителя и рабочих?
. — Тамакити хотел пустить в ход альпинистский нож, но Бой, кажется,
удержал его. В машине было совсем мало оружия, одни маленькие ножи --
срезать мясо с костей, и он сказал, что это будет нечестно.
— Небось Бой сам хотел пустить в ход оружие?
— Сказала же — Тамакити. Он ведь ответственный за оружие. Если уж он
разозлится и войдет в раж, Бой ему в подметки не годится. Связать всех, кто
был в машине, времени не было, и перед тем, как удрать, ребята стукнули их
покрепче, и они потеряли сознание. Тамакити хотел тюкнуть их здоровенным
напильником, которым мясники точат ножи, но Бой снова удержал его и заставил
взять что-нибудь полегче. — Инаго насмешливо, но не с издевкой, а с
искренним весельем повторяла: — Ха, ха. Чем бы, вы думали, он стукнул их?
Ха, ха — бычьим хвостом. Ободранным бычьим хвостом, похожим на красную
палку! Когда ребята вернулись, мы из этого хвоста наварили корейский суп
тэгутан. Ха, ха. И говядины туда накрошили, повеселились на славу. Мяса
столько — и за неделю не съесть! Такаки пошел продавать.
— Такаки пошел продавать? Но его тут же арестуют, — испугался Исана.
— Неужели Такаки настолько безрассуден?
— Вовсе нет. Он знает в префектуре Гумма бараки для дорожных рабочих,
поедет туда, продаст по дешевке и еще динамит за это получит.
— Чтобы в нашем полицейском государстве сошла с рук такая афера,
которой и ребенка-то не обмануть? — недоумевал Исана.
— Мы и раньше так получали динамит. А в этих бараках динамитом ведают
мальчишки — их надуть ничего не стоит, — сказала Инаго, пренебрежительно
задрав нос. — В первый раз готовлю рубленый бифштекс из такого огромного
куска мяса, просто не знаю, с чего начать...
— Да не делай ты никакого бифштекса, зажарь целиком в духовке, и все,
— снова повторил Исана.
— Нет, Дзин будет есть рубленый бифштекс, — не сдавалась Инаго.
Она как бы хотела показать Дзину, что он может на нее положиться. Ей
казалось: если по непонятной причине она откажется от своего обещания,
ребенок будет невыносимо страдать. И Дзин, выражая Инаго свое полное
доверие, сказал, возражая Исана:
— Да, Дзин будет есть рубленый бифштекс.
На следующее утро Исана узнал подробности нападения на грузовик
компании мясных продуктов. Это произошло на другой стороне Токийского
залива, начинавшегося неподалеку от убежища и перерезавшего центр города.
Фотограф-любитель, наблюдавший за жизнью перелетных птиц, стаями тянувшихся
на север, устроился как раз неподалеку от места происшествия. Он-то и
прислал в газету не очень отчетливую фотографию, снятую с помощью
телеобъектива. Два человека, лица которых были закрыты нейлоновыми чулками,
тащили говяжью тушу килограммов в сто пятьдесят — потяжелее любого из
подростков, — волочившуюся по земле; под тяжестью ее они согнулись в три
погибели. За ними, нисколько не заботясь о мерах предосторожности, опустив
голову, следовал еще один низкорослый человек с палкой в руках, в которой
невозможно было узнать бычий хвост, — конец ее заострялся и свисал вниз,
как тонкая ветка ивы.
Рабочие компании мясных продуктов, которых привели в чувство, заявили,
что и представить себе не могут, чем их оглушили. Наверно, для этих людей,
чья работа связана с мясными продуктами, признать, что они избиты бычьим
хвостом, было сущим позором. Нападавшие в свою очередь допустили
непростительную оплошность. Они, волоча тяжелую тушу, потеряли пистолет, он
был найден кем-то из жителей и передан в полицию. Инаго не рассказала об
этом Исана — ответственный за оружие, стыдясь допущенной им оплошности,
приказал ей держать язык за зубами. Это и впрямь была непростительная
оплошность. Другое дело, если бы пистолет был подброшен специально ради
хвастовства, мол, нападение на полицейского в заболоченной низине и
нападение на машину, груженную мясом, одних рук дело...
Однажды утром в начале июня, услышав пронзительный гомон птичьей стаи
за бетонными стенами убежища, Дзин сказал:
— Это серые скворцы.
Говоря так, он как бы хотел воспротивиться их крикам и всем своим видом
показывал, что просто заткнуть уши для него еще невыносимее...
Поскольку Дзин сам указал на источник беспокойства, Исана вышел с ним
из убежища и спустился к вишне. Они встали под ее густой кроной --
проникавшие сквозь листву солнечные лучи рисовали четкую светотень, выделяя
черные точки птиц. Вишни — одни темно-фиолетовые, другие еще только
розовеющие, как кораллы, — висели вперемежку, и не верилось даже, что это
плоды одного дерева. Скворцы, еще громче загомонив, перелетали с ветки на
ветку. Они нисколько не испугались Исана с Дзином, наоборот, огромная стая
неистовствовала, склевывая спелые плоды и буквально оглушая их своим
отчаянным криком. Но стоило Исана и Дзину шелохнуться, скворцы водоворотом
закружились между ветвями. Потом, сложив растрепанные на концах крылья, они
уселись на ветках, нагло выставив туго набитые зобы. Птицы казались Исана
отвратительными. Дзин весь сжался. Исана подумал даже, что вишня сама
предложила скворцам свои зрелые плоды и устроила это ужасное пиршество.
Может, Дзин испугался не крика птиц и не хлопанья крыльев, а того, что все
это происходило по воле самого дерева? Ведь птицы издают любимые им звуки.
Чтобы подбодрить Дзина, да заодно и себя, и в то же время воззвать к душе
вишни, Исана сказал:
— Все хорошо, Дзин. Скворцы не делают ничего дурного, не нужно их
бояться. Сама вишня приказала им слететься к ней. Запомни — я поверенный
деревьев и связан с их миром. Собрав птиц, вишня не хотела нас обидеть. Это
я знаю точно, Дзин.
— Да, это точно, — медленно, будто у него перехватило дыхание,
повторил Дзин.
Они вернулись в убежище и стали слушать запись старинной музыки. Вдруг,
привлеченная то ли гомоном скворцов, уловивших знак вишни, то ли звучавшей
токкатой и фугой, в убежище пришла Инаго. Она молча села между Исана и
Дзином. Исана заметил, что в лице у нее ни кровинки и оно кажется жалким. От
этого даже горящие глаза ее светились особенно ярким, янтарным блеском. О
том, что с ней произошло нечто необычное, свидетельствовали вспухшие, точно
перезревшие, израненные, в кровоподтеках губы.
— У тебя что-то случилось? — только и спросил Исана.
Она поглядела на него. Пристальный и суровый взгляд Инаго как бы бросал
вызов всему сущему на земле. Но ее глаза, подернутые янтарной дымкой, сквозь
которую пробивались яркие блики, смотрели не на Исана, а куда-то поверх его
головы. Во взгляде ее, словно обращенном в прошлое, Исана заметил и
вымученно-счастливую улыбку. С таким видом, будто все ее тело покрыто
гусиной кожей и в жилах бурлит кровь, Инаго проронила:
— Изнасиловали...
Исана не произнес ни слова. Девушка вложила в ухо Дзина наушник,
подключила его к магнитофону и, оборвав тем самым лившуюся из него музыку,
стала рассказывать. Началось все с того, что было решено завязать дружбу с
одним из солдат сил самообороны, проходивших обучение недалеко от развалин
киностудии, и использовать его в качестве инструктора боевой подготовки.
— Такаки говорил: один из солдат военного оркестра, проходящих здесь
обучение, должен заменить моего бывшего одноклассника, мы с ним пять лет
назад кончали школу, и он обещал мне быть нашим инструктором. Но этот
человек не сдержал слова, и теперь сделать все вместо него может только
солдат самообороны. В общем, сказал Такаки, силы самообороны должны нам
человека. Товарищ Такаки, окончивший вместе с ним школу, поступил в Академию
обороны и обещал: на ваши деньги я выучусь, как обращаться с оружием и вести
бой, а потом научу всему и вас. Но сейчас бывший товарищ Такаки, как тот его
ни уламывал, уклоняется от ответа и знай себе ходит в штаб сил самообороны.
Поэтому, сказал Такаки, мы имеем полное право выбрать любого, кто служит в
силах самообороны, чтобы он обучил нас вместо моего товарища. Я считаю это
справедливым.
Именно на Инаго Такаки возложил миссию взыскать с сил самообороны долг
в лице инструктора.
— В ближайшие четыре-пять дней, особенно в субботу и воскресенье,
подумала я, они обязательно явятся в Синдзюку — развлечься, ведь у них в
казармах никаких развлечений нет. Я их и на вокзале в Синдзюку караулила, и
слонялась возле казарм — все без толку. Наверно, потому, что казармы их
почти в самом городе и им приказано строго соблюдать дисциплину. Один
солдат, правда, окликнул меня, но я с первого взгляда поняла: он нам не
подходит — болван болваном. Привези я его в Союз свободных мореплавателей,
на другой же день это стало б известно всем солдатам сил самообороны во всей
Японии. Да и наблюдавший со стороны Тамакити сказал, что у человека с такой
тупой рожей учиться владеть винтовкой — просто стыдно. В конце концов мне
пришлось пойти прямо туда, где солдаты упражняются на музыкальных
инструментах. Спортивная площадка, на которой они занимаются, обнесена
проволочной сеткой, так? А напротив — спортплощадка пивной компании и
раздевалка. Через раздевалку я прошла туда и нашла местечко, откуда лучше
всего видно, как солдаты обучаются музыке. Спортплощадка пивной компании --
насыпная и сильно возвышается над местностью, а сойдешь с нее вниз к каналу
— вроде тихой речушки, — за ним сразу начинается проволочная сетка. Там
уже территория сил самообороны. Когда придут спортсмены пивной компании, они
наверняка начнут приставать, подумала я и устроилась на склоне, в самом
дальнем углу площадки. Там росла трава. На толстых красновато-зеленых
стеблях узкие длинные листья, верхушка — как сжатый зеленый кулак,
разворошишь его, а там тоже листья. И этой мягкой, податливой травой был
устлан весь склон — когда я села, она дошла мне до груди. Первый солдат,
которого я увидела, шел ко мне, играя на трубе. Его взяли, наверно, в
военный оркестр только за рост, очень подходивший к такой огромной трубе:
отыгрывая ритм на самых басах, он топал прямо в мою сторону. Ну точно
носорог. Я пригнулась в траве и следила за ним: казавшийся все выше и выше
солдат, громыхая, приблизился ко мне, вышел за пределы площадки и подошел
вплотную к проволочной сетке. И стал мочиться, повернувшись прямо в мою
сторону. Мочился долго, сосредоточенно. Я рассмеялась. Солдат вскинул голову
и увидел меня. Он уставился на меня, не меняя позы. Круглые глаза его на
круглом лице серьезно и неотрывно смотрели на меня. Я снова рассмеялась.
Вдруг он разозлился, не поправляя штанов, как собака, ловко поднырнул под
проволочную сетку и, топая, подошел прямо ко мне. Лицо его побагровело. Мне
даже показалось, что он тронулся. Он меня изнасиловал.
— И ты не пробовала бежать, сопротивляться?
— А зачем? — спросила в свою очередь Инаго. .
— Ну, видишь ли...
— Солдат тоже думал, что я буду убегать или сопротивляться, и наотмашь
ударил меня прямо по шее. Когда он стаскивал с меня штаны и валил голым
задом на землю, я чуть не задохнулась. И даже повалив, все боялся, что я
убегу. Будешь сопротивляться, убью, шлюха! — шипел он. И изнасиловал. А
когда вставал, ширинка у него была в крови. Это потому, что он грубо
обошелся со мной. О-о, о-о, взвыл он, испугался, видно. Колготки подарю,
юбку подарю, — говорит, а сам плюет в ладонь и старается стереть кровь. И
все время воет:
---- О-О, О-О...
Кровь никак не отходила, и он, бессильно опустив руки, причитал без
конца. Потом как заблажил: Ты небось заявишь в полицию? Хочешь идти в
полицию — иди. Я и вправду такое натворил! И опять начал выть:
— О-о, о-о — просто не верилось, что кто-то еще на белом свете может
блажить таким голосом. Подожди пять часов. Еще пять часов. За это время я
все, все улажу. А ты через пять часов приходи в раздевалку, и мы там
поговорим. Я заранее проберусь на спортивную площадку и открою тебе
служебный вход. Я и раньше встречался так кое с кем. Решив за нас двоих,
солдат вынул из заднего кармана брюк солдатский билет, бросил его мне на
колени, сбежал вниз по склону и, все время воя "о-о, о-о", подлез под
проволочную сетку. Так он и убежал, топая, ни разу не обернувшись. Каждый
раз, когда он наклонялся, чтобы посмотреть на испачканную ширинку штанов,
труба, висевшая у него через плечо, подавалась вбок...
— Он так растерялся и все время выл "о-о, о-о " оттого, что до крови
поранил тебя?
— Нет, наверно, решил, что ему попалась девушка. Почему, интересно, он
так испугался? — ответила вопросом на вопрос Инаго. — В семь часов через
служебный вход, который в самом деле был открыт изнутри, я прошла на
спортплощадку пивной компании, подошла к раздевалке и увидела при свете
полной луны солдата, он стоял, прислонясь к дощатой стене. Я пришла одна, и
это его успокоило. Правда, чтобы он меня не убил, за оградой притаились
Тамакити и Бой. Подходя к нему, я вдруг подумала: а ведь я могу все
повернуть наоборот, и этот солдат, который в страхе выл "о-о, о-о ", не
только перестанет мучиться, но еще и получит огромное наслаждение. И я
почувствовала, как во мне разливается бесконечная доброта, — даже самой
было трудно поверить.
Свет полной луны поглощали густые заросли вокруг спортивной площадки и
территории отряда сил самообороны, густые заросли чумизы, примятой Инаго и
солдатом.
Красная спортивная площадка, казалось, возносится вверх из огромной
черной бездны. Инаго чувствовала, что на крыше казармы притаились солдаты,
такие же длинные, как сам этот длинный дом, и она направилась к солдату, ни
на минуту не забывая об этом. Солдаты сил самообороны, одетые в летнюю
полевую форму, лежали ничком на крыше. Не просто ушами, а всем своим нутром
Инаго услышала призыв: Будь доброй! Будь доброй! Если ты можешь быть
бесконечно доброй, будь ею! Инаго продолжала идти, чуть покачивая головой,
чтобы избавиться от шума в ушах; теперь она уже могла рассмотреть выражение
лица солдата, стоявшего, прислонившись к дощатой стене раздевалки.
— Я остановилась в метре от него, и вдруг он исчез за дощатой стеной.
Оказывается, он стоял у двери и, открыв ее спиной, отступил в раздевалку. Я
сделала еще два шага и оказалась у самого входа, тут из тьмы протянулись
руки и втащили меня внутрь. Руки крепко обняли меня, не давая шелохнуться.
Откуда-то сверху меня обдавал запах тоника и, точно палки, били упругие
струи выдыхаемого солдатом воздуха. Дыхание у него могучее — он ведь
трубач. Мы помолчали, потом солдат сказал громко: Я решил покончить с собой!
Я подумала: вдруг он и вправду опять изнасилует меня, а потом повесится или
размозжит себе голову из винтовки. Я стала уверять его, что все забуду, что
отдам ему солдатский билет, а он и не слушал. Ему снова меня надо.
Солдат еще крепче сжал в темноте Инаго, повалил на свернутый пыльный
брезент, пропитанный запахом пота и гуталина. Он снова силой овладел ею.
Длилось это долго. Еще и вправду покончит потом с собой, думала Инаго. Она
была в отчаянье, не находя слов, чтобы отговорить солдата от самоубийства и
сделать его своим другом. Вдруг она услышала, что кто-то крадучись подошел к
раздевалке.
Хорошо, хорошо, ой, как приятно, запела Инаго притворно сладким
голоском. Шорохи за стеной прекратились. Но она все равно продолжала
повторять: хорошо, хорошо, ой, как приятно — эти притворные слова еще
больше распаляли солдата. А солдаты на крыше казармы были все как один
залиты лунным светом. И их круглые глаза на круглых лицах были глазами
насилующего девушку солдата. Во тьме, окружавшей девушку, лежащую с
закрытыми глазами, звучал голос: Ты добрая, ты бесконечно добрая. Наконец,
все кончилось. Она молчала, понимая: теперь между солдатом и ею возможен
спокойный разговор и торопиться нет нужды...
— Мы до утра занимались этим, поговорим немного, потом снова... Теперь
солдат — мой друг. Он будет помогать Свободным мореплавателям.
Глава 12
ГЕНЕРАЛЬНАЯ РЕПЕТИЦИЯ ВОЕННЫХ ДЕЙСТВИЙ
Как раз в то время, когда Союз свободных мореплавателей подыскивал
место для занятий с солдатом сил самообороны, возлюбленным Инаго, Исана
получил от жены телеграмму с просьбой позвонить ей. Исана решил, что,
наверно, умер Кэ, и стал внимательно слушать радио, но в последних известиях
о смерти Кэ не сообщалось. Если Наоби хочет разговаривать с ним не о смерти
Кэ, а о чем-то другом, то, конечно, лучше всего забыть о телеграмме. Только
вот неплохо бы посоветоваться с ней о месте для занятий Союза свободных
мореплавателей, подумал Исана и пошел на вокзал позвонить по
телефону-автомату.
— Тебя тогда сильно избили, как ты сейчас, в порядке? — вместо
приветствия спросила жена.
— Да не так уж сильно. И ведь ты сама позволила бить меня. В общем,
секретарь ваш работает на совесть.
— Он горел желанием доказать, что необходим Кэ как личный секретарь.
Ему ведь все время приходится соперничать с тобой. Еще...
— Какое может быть соперничество с сумасшедшим из убежища? Лучше бы
поторопился взять у Кэ письменное распоряжение о том, кого он назначает
своим преемником на предстоящих выборах.
— Боссы из избирательного округа назвали меня его преемницей, — ловко
перешла к делу Наоби. — Выборы политика, который, как отец, почти ни разу
не приезжал в свой округ, фактически — дело рук крупных и мелких боссов
избирательного округа, не так ли? Это выражение политических симпатий
местных жителей к имени отца. В конце концов, местные жители имеют полное
право решать, кто будет преемником. Безоговорочно назвать такой порядок
устаревшим было бы, наверно, не совсем справедливо.
— Ты не отказывайся, пусть тебя выберут вместо Кэ. Если боссы за тебя,
ты легко победишь на выборах. А у вашего секретаря никаких шансов, как бы он
ни пыжился.
— Избив тебя, он продемонстрировал преданность Кэ, а выходит — сам
пострадал.
— Ну, пострадал-то я.
— В общем, ты, наверно, догадываешься, зачем я просила тебя позвонить?
— многозначительно сказала Наоби.
— Ты хочешь, чтобы мы с Дзином не препятствовали твоему выдвижению в
кандидаты и помогли тебе на выборах, не вытаскивая на свет скандала, который
произошел с самим Кэ.
— Если я буду баллотироваться на выборах, то и после смерти Кэ
останется человек, у которого ты сможешь вытягивать деньги, так что лучше
воздержись от опрометчивых поступков.
— Понятно. Разумеется, я не стану препятствовать твоему избранию.
— Штаб избирательного округа хочет, чтобы в местной газете появилось
"трогательное повествование " о том, как я мужественно доверила отцу
воспитание моего умственно отсталого ребенка и даже поселила их отдельно, а
после смерти политика решилась выставить свою кандидатуру вместо него. Если
бы ты мне помог и в этом, весьма разумном предприятии, ну что тебе стоит
принять участие в небольшом спектакле?
— Ладно, согласен. В сущности, мне иначе не выжить. Кстати, может, и
ты мне поможешь, хотя не исключено, что моя просьба покажется тебе несколько
странной, — сказал Исана.
— С удовольствием. Сделка есть сделка.
— Зависящая от Кэ компания по продаже недвижимости осваивает по всей
стране участки под строительство загородных домов. В бытность мою секретарем
Кэ всегда было так, что на двух-трех участках уже строили бараки для рабочих
и, доведя строительство до середины, приостанавливали, пока не получали
необходимое разрешение властей. Может быть, мы могли бы недели на две-три
получить такое местечко, ну, скажем, пансионат для яхтсменов, — на
побережье, разумеется? Я обзавелся приятелями, и они хотят пожить все
вместе.
— Загородные дома строятся сейчас в районе национального парка в
Минами Идзу. Это как раз то, что тебе нужно, — там работы приостановлены,
потому что строительству мешают деревья. В национальном парке категорически
запрещена даже частичная вырубка дикого персика. Когда строятся загородные
дома, немного разредить их, по-моему, вполне допустимо — мы как раз сейчас
хлопочем, чтобы получить разрешение властей. Там уже построены бараки и
контора, где вполне можно пожить некоторое время. Спортивной площадки еще
нет, но участок расчищен — места, чтобы побегать, хватит.
— Лучшего и не надо, — сказал Исана. — В общем, дикий персик оказал
мне большую услугу.
— Видишь ли, Кэ в свое время не проявил достаточной твердости, чтобы
потребовать от властей исключения этих деревьев из списка редких растений,
охраняемых законом. Участок нужно осваивать, и если бы Кэ согласился хоть по
телефону позвонить из больницы, этого было бы достаточно. Но его болезнь
стремительно прогрессирует, и теперь его с места не сдвинешь.
— Я впервые слышу от тебя, что Кэ стал таким добросердечным. Мое
влияние сказывается. Просто не верится, что его волнует судьба каких-то
диких персиков.
— С тобой это никак не связано, — сказала Наоби. — Возможно, вирус
рака очистил его душу. Такое увидишь в любом онкологическом институте: если
не считать молодежь — у нее в голове лишь боязнь смерти и отчаяние, — то
рак и в самом деле очищает души людей постарше, примирившихся с мыслью о
неизбежном конце... Короче, завтра я распоряжусь, чтобы тебе принесли
подробный план участка, где строятся загородные дома, ключи от конторы и все
остальное. Да, а как Дзин?
— Благодаря моим новым приятелям Дзин в последнее время стал очень
общительным. Он такой самостоятельный, энергия прямо бьет ключом.
— Ну, если так, поселив у себя своих новых приятелей, ты сможешь снова
вернуться в общество?
— Разумеется, но я сам не в силах расстаться с Дзином. Нет, я уж буду
вести прежнюю жизнь.
— Для моих выборов это сущая находка, — сказала жена, голос которой
снова стал
равнодушным.
На следующий день Наоби, никогда не нарушавшая своих обещаний, прислала
человека, который сообщил, что с середины июня до середины июля можно
использовать бараки и контору — временные постройки, находящиеся на
участке, отведенном под загородные дома в Минами Идзу. Такаки молниеносно
составил план учебных занятий, и было решено, что в следующую же субботу, во
второй половине дня, как только солдат будет свободен, его вызовут и учебный
отряд отправится в Минами Идзу.
Через неделю Такаки, убедившись, что участок, отведенный под загородные
дома, безопасен, послал Коротыша и еще двух подростков, одного из которых
звали Красномордый, на машинах за боеприпасами. Коротыш ехал в фургоне --
точно в таких профессиональные фоторепортеры возят обычно аппаратуру для
съемок, — это служило прекрасным камуфляжем. Вторая машина с Красномордый
за рулем была специально предназначена для Исана и Дзина. Эта забота
несколько смягчила их боль при отъезде Инаго. Пока Красномордый и еще один
подросток грузили в фургон боеприпасы Союза свободных мореплавателей,
перевезенные из съемочного павильона в бункер, Коротыш рассказывал Исана о
том, как проводятся боевые учения Союза свободных мореплавателей. В одной из
крохотных гаваней — их поблизости бесчисленное множество — подростки
пользуются шхуной, владелец которой поставил ее там на мертвый якорь, по
ночам выходят в море и проводят военные учения. Днем занимаются физической
подготовкой, точь-в-точь как солдаты-новобранцы...
— В общем, все делается как надо. И всерьез, — сказал Коротыш
солидно, хотя и все тем же тонким голосом. — Наконец-то я снова могу
заняться своими профессиональными обязанностями. Сфотографирую учения. А
новые камеры и всякая аппаратура, которые я погрузил в фургон, послужат не
только целям конспирации. Солдат — прекрасный объект для съемок.
— Солдат? Но ведь он к понедельнику должен вернуться в казарму военных
музыкантов?
— Нет, солдат все время с Инаго. Союз свободных мореплавателей
освободил из японских сил самообороны хоть одного солдата — и то хорошо!--
сказал Коротыш.
Исана и Дзин сели на заднее сиденье в машину Красномордого и поехали.
Рядом с ними лежало одеяло и полиэтиленовые мешочки на случай, если Дзина
укачает. Очень скоро Дзин, привыкнув к автомобилю, устроился поуютней и стал
тихо подвывать, подражая шуму мотора, как бы став его составной частью. Их
машина шла впереди фургона, в котором ехали Коротыш и еще один подросток.
— Тамакити — молодец, но и ты тоже прекрасно водишь машину. Так
свободно и легко, даже не верится.
— Надо избежать неприятностей с полицией, вдруг она что-нибудь
заподозрит, — такое указание дал нам Тамакити. И наша машина, и фургон
взяты, как полагается, напрокат, но обычно у этих автомобилей мощность
маловата. Я уж и так выжимаю из мотора все, что можно. — Красномордый не
отрывал глаз от дороги, уши у него горели. — Тот, кто может на чем-то
сосредоточиться, ну хоть на вождении машины, совершает нечто похожее на
prayer, правда?
— Ты действительно внимателен и сосредоточен. Я и сам прекрасно вижу.
Скорее всего, это — черты твоего характера...
— Нет, я бы мог гнать машину с такой скоростью, что это смахивало бы
на самоубийство, — сказал Красномордый. — Ведь мои родители наложили на
себя руки, так что и мне теперь покончить с собой ничего не стоит. Тамакити
все твердит, будто я не имею права говорить такое...
— Почему же, наверно, имеешь.
— Родители покончили с собой не на автомобиле; отец повесился, мать
отравилась газом.
— Я надеюсь, пока мы едем с тобой в машине, ты вряд ли устроишь
бешеную гонку, — сказал Исана.
— Мой отец был поваром — содержал небольшой ресторанчик, а мать
работала в школе.
— Готовила завтраки школьникам?
— Нет, была учительницей математики, — поспешил исправить ошибку
Красномордый; он словно почувствовал себя виноватым в этом поспешном выводе
Исана, и уши у него снова покраснели. — Странный брак, да? Отец раньше тоже
преподавал, обучал кулинарии. Но с тех пор, как открыл свой ресторанчик, у
него появились странности. Кончилось все тем, что стал торговать зеленым
карэрайсом.
— Зеленым карэрайсом? — переспросил Исана, и Дзин, который до этого
подражал шуму мотора, умолк и сказал:
— Да, карэрайсом.
— Он туда добавлял хлореллу. В молодости отец изучал проблемы
космических полетов. И твердо придерживался идеи, отвергнутой управлением
НАСА. Чтобы космонавты не были привередливы, считал он, нужно прежде всего
освободить их от предубеждения против цвета и формы. И поскольку
человечеству, видимо, придется покинуть Землю, а значит, каждый поневоле
станет космонавтом, готовя себя к этому, отец и стал торговать карэрайсом с
примесью хлореллы. Но его никто не покупал. Отец терпел, терпел, а потом
взял да и повесился. Один наш знакомый говорил, что отец сошел с ума, а я
думаю, он впал в глубокую депрессию. Раз уж мать имела специальность и
работала, ей вполне можно было не рваться во второй раз замуж, а она сразу
после смерти отца стала мазаться и водить к себе каких-то мерзких типов. В
практических делах она ничего не смыслила. Характер у нее был — жуть: самый
добродушный мужчина, поговорив с ней, раздражался и мрачнел. И у нее на
подведенных веках, за шикарными очками, выступали капельки пота. Мужчина,
бывало, хочет уйти — она не отпускает, и тот бьет ее. Потом она отравилась
газом... Отец ведь тоже умер не оттого, что зеленый карэрайс не продавался и
наступил застой в делах. Просто взял да и повесился. И мать умерла вовсе не
потому, что ей так уж хотелось замуж. Она слишком долго занималась дурным
делом — точно одержимая злым духом — и вся как-то сникла. Однажды
выставила оценки на контрольных работах поступающих в университет и
отравилась газом... И я поступлю так же: если захочу покончить с собой,
никому надоедать не буду. Вот это я и говорю, а Тамакити, как услышит, прямо
из себя выходит. Вы тоже считаете, что я рисуюсь?
— Нет, почему же, — сказал Исана. — Возможно, Тамакити злится как
раз потому, что ты не рисуешься?
— И правда, лучше всего молчать. Тем более что Союз свободных
мореплавателей обзавелся специалистом по словам. Вот мне и захотелось хоть
разок поговорить с этим специалистом, — сказал подросток, и на этот раз
покраснел Исана.
Красномордый вел машину безупречно, и быстрая езда не мешала уснувшему
Дзину, во сне щеки его раскраснелись.
— Теперь о Союзе свободных мореплавателей. Вот что думает Такаки о
землетрясении, которое все время предсказывают газеты. Таких, как мы, ни на
что не годных, всех до одного убьют под шумок. Потому что молодежь, ничего
не делающую для общества, ненавидят. И мы должны заранее принять меры
самозащиты. А как только начнется землетрясение, говорит он, мы должны сесть
на корабль и выйти в свободное плавание. Нужно ко всему подготовиться:
отказаться от гражданства, чтобы нас не мобилизовали в отряды восстановления
городов. Иначе при восстановлении городов нас все равно под шумок
постараются перебить. Люди, сознающие свою слабость, изо всех сил будут на
этом настаивать — у них это прямо навязчивой идеей станет. А вот Тамакити
не боится никакого, даже самого страшного землетрясения, наоборот, ждет его.
Он говорит: нынешний порядок в природе и обществе будет поставлен с ног на
голову, после землетрясения разгорятся пожары и чума, и только члены Союза
свободных мореплавателей, которые будут в это время в море, останутся в
живых. Именно поэтому военное обучение должно быть направлено на самооборону
— сделать так, чтобы после землетрясения, о котором говорит Такаки, корабль
Свободных мореплавателей никто не похитил. А Тамакити говорит, что нужно
вести подготовку к военным действиям: если землетрясения не будет, тогда
надо вооружиться, начать нападения по всему Токио и самим вызвать крупные
беспорядки и панику. Я — против. Но Тамакити высмеивает меня. Возьми,
например, мотор шхуны, говорит он, починить его мы еще можем, а новый
сделать — нет. А зачем? Мотор нужно использовать до конца и выбросить. Да и
саму шхуну тоже. Пришел кораблю срок — значит, бросать его надо. Нам не
надо ничего создавать. Допустим, Свободные мореплаватели переживут
разрушительное землетрясение, все равно ничего хорошего их не ждет. Хотя
Тамакити и говорит, что даже если оба побережья Тихого океана будут
разрушены, Свободные мореплаватели останутся в живых, — это значит, на всей
земле уцелеют они одни, а тогда, я думаю, человеческая цивилизация прекратит
свое существование. Мы ведь ничего не знаем... Я даже считаю, что в
ближайшее время все люди на земле, по собственной воле, начнут один за
другим кончать жизнь самоубийством. В таком случае, не есть ли Союз
свободных мореплавателей символ будущего человечества, думаю я. Перед тем
как заснуть, я всегда об этом думаю.
— Пусть символ, но как он определяет будущее?
— Ребята из Союза свободных мореплавателей вовсе и не думают о том,
чтобы с годами стать другими людьми, не такими, как сейчас. Может, они
рассчитывают, что пока повзрослеют или начнут стареть, мир все равно
погибнет: короче, считают, что будущего у них нет, и поэтому не делают
ничего, чтобы подготовиться к нему. Всех их привезли сюда по коллективному
набору, но они разбежались, даже не приступив к работе. Да и сам Тамакити,
который строит великие планы на тот случай, если на всем земном шаре
останемся мы одни, даже он чувствует, что если мы вооружимся и поднимем
восстание, то и сами тоже погибнем. Поэтому-то он и хочет поскорее поднять
восстание. Пускай мы потерпим поражение, а настоящее восстание так и не
разгорится — тоже ничего страшного, считает он. Даже если нас арестуют, к
смерти все равно не приговорят — мы ведь несовершеннолетние, ну дадут лет
двадцать, а мир рухнет раньше, чем истечет наш срок, и некому будет
осуществлять вынесенный нам приговор. Мне тоже это нравится. Такая жизнь --
самая свободная. Правда, Союз свободных мореплавателей, по-моему, похож на
класс, где ученики умрут раньше, чем закончится обучение. Может, это и есть
символ скорой гибели всех школ?
Когда их машина въехала в непроглядно густую зелень полуострова Идзу,
Исана, примостив на коленях голову спящего Дзина, оживился: тяжелое
путешествие подходило к концу. Каждый раз, когда фары, точно срезая
верхушки, освещали густые заросли, он гораздо острее, чем в убежище, ощущал
контакт с душами деревьев. Души деревьев всплывали из вечнозеленых древесных
крон и кустов, плотным ковром покрывших крутой склон горы, обращенный к
морю. Обе машины выехали с последнего платного шоссе и стали спускаться вниз
по дороге, узкой, как протока в запруде для ловли рыбы. Бесконечно петляя,
они спускались все ниже и ниже. Бесчисленные души деревьев, окружающие в
темноте машину, были подобны духам моря. В воздухе стоял запах моря. Оно
чернело слева внизу. А еще левее светились огоньки рыбачьего поселка или
курорта на горячих источниках. Справа черной стеной высилась выдающаяся в
море скала. По мере движения машины огоньки скрывались за этой стеной и
наконец исчезли совсем. Море тоже, казалось, перестало существовать.
Красномордый сбавил скорость. Он бросал беспокойные взгляды на дорогу,
ставшую совсем узкой, и на густые заросли кустов по обочинам. Наконец
впереди показался мигающий свет карманного фонаря. Красномордый коротко
просигналил, и свет карманного фонаря, освещавший кусты, переместился на
дорогу. В лучах фар остановившейся машины, со склона, резко уходившего вверх
прямо от дороги, спустился Бой, отводя глаза от слепящих фар.
— Вы первые? — спросил он, открывая дверцу машины.
— Да, фургон идет за нами. Я уже думал, мы проглядели развилку.
— Я тоже. Но все в порядке.
— Ты нас встречал, чтобы показать дорогу? Сколько же ты ждал? --
спросил Исана.
— Не знаю, часов у меня нет. Из нашего тайника вышел в семь.
— Неужели пять часов нас здесь высматриваешь? — снова спросил Исана;
ему стало не по себе. — О чем же ты думал в темноте целых пять часов?
— Темно, ничего не видно, я ни о чем и не думал, — отрезал Бой. До
сих пор машина следовала вдоль берега, а теперь должна была подняться вверх
и по гребню достичь оконечности мыса, выдающегося в море. На самой высокой
точке мыса была станция электрички, а на склоне, поднимавшемся оттуда к
горному хребту Идзу, и находился участок загородных домов. Чтобы машина не
сбилась с пути, на каждом повороте петлявшей по лесу дороги ее ждали
дозорные. Вскоре они до отказа набились в машину, и Исана пришлось взять
спящего Дзина к себе на колени.
— Забыл, опять забыл, значит, ничего и не было! — горестно воскликнул
во сне Бой, он сидел рядом с водителем, зажатый с боков товарищами. Все
рассмеялись и принялись расталкивать и будить его. Бой мрачно молчал, и
подростки рассказали Исана страшный сон, который постоянно снится Бою. Когда
он начинает засыпать, его мучает мысль, что он до сих пор ничего стоящего не
совершил и остается беспомощным, как ребенок. Но во сне ему чудится, будто
что-то важное он все-таки сделал. Только вот забывает сразу, что именно.
Ниточка воспоминаний, как песчинки в песочных часах, ускользает на дно
забвения. Тогда-то Бой и начинает причитать: забыл, опять забыл, значит,
ничего и не было!
— А что, если тебя не будить? — спросил Исана.
— Сон все равно на этом кончается. Потом сплю как убитый, — сказал
Бой печально.
Машина, в которой сидел Исана, доехала до конца лесной дороги. Путь им
преграждало огромное дерево; грубая сероватая кора его напоминала шкуру
носорога. Машина остановилась у самого дерева, и Исана, высоко закинув
голову, долго смотрел на буйно разросшуюся мелкую жесткую листву. Так вот
каков он, дикий персик! .-- подумал Исана, потрясенный необычными размерами
дерева, и почувствовал, что сквозь тьму, наступившую, когда погасли фары
машины, к нему приближается душа персика. Да понял, сказал про себя Исана,
уловив напряженной антенной своей души душу персика. Ты, я надеюсь, будешь
охранять меня с сыном. Если здесь что-либо произойдет... Исана вышел из
машины вслед за подростками, не проронившими ни слова, и, стоя в полной тьме
с завернутым в одеяло Дзином на руках, замер, боясь сделать шаг по хрупким,
острым осколкам лавы. Кожа его ощущала солоноватую сырость, пропитавшую
воздух.
Прямо на него двинулось что-то огромное, как скала, и произнесло:
— Ну вот. Я буду светить себе под ноги, идите за мной налево по
склону. Там ваш дом.
— Ты этого не можешь знать, слишком молод, а мне вспомнилось, как мы
укрывались в бомбоубежищах во время ночных налетов, — сказал Исана.
— Ничего удивительного. Мы проводим генеральную репетицию военных
действий, --. ответил Такаки.
Сделав первый шаг, Такаки направил луч карманного фонаря себе под ноги.
Они двигались вслед за кружком света, точно скованные кандалами. Вдруг из
темноты вырос подросток, приехавший со второй машиной.
— С Коротышом что-то стряслось. Когда мы, дозорные, забрались в его
машину и доехали до самой высокой точки мыса, он вдруг выскочил и как
припустит в лес. Мы за ним — думали, это шутка, догнали, а он отбивается
изо всех сил, дерется, лягается. Мы его скрутили и привезли. Что это с ним?
Небось дурака валяет?
Такаки молча выслушал доклад растерянного подростка. Исана уловил лишь
его тяжелое дыхание. Сзади, из фургона, донесся шум возни или драки, но тут
же затих.
— Нет, это не шутка, — процедил Такаки. — Смотрите, чтобы не убежал.
Свяжите его. Нужно поскорее уложить Дзина. Я сейчас вернусь...
Такаки, ни слова не говоря Исана, снова пошел вперед, наступая на
кружок света под ногами. Потом повернул налево. Справа от тропинки небольшая
деревянная лестница вела на веранду из струганых бревен. Они остановились.
Такаки указал фонарем на двери дощатого строения вроде охотничьего домика.
— Здесь жили солдат и Инаго. Другого дома с отдельными комнатами нет,
— сказал Такаки. — У нас светомаскировка, так что зажигайте свет, только
закрыв за собой двери. Выключатель, как войдете, справа, немного выше
обычного. Что же касается Коротыша... В общем, разберемся, это уж наша
забота... — Разумеется, — ответил Исана.
— Ну ладно, укладывайте Дзина, — сказал Такаки и с нарочитой
поспешностью зашагал прочь, громко хрустя катышками лавы.
Некоторое время Исана стоял неподвижно, чувствуя такую опустошающую
усталость, что лестница в несколько ступенек, по которой он должен был
подняться, казалась непреодолимой. Что же замыслил Коротыш? — вопрошал он
души деревьев, обступивших его в темноте.
— Это козодой, — прошептал Дзин, проснувшись.
— Что ты? — сказал Исана обеспокоенно. — Я никакого козодоя не
слышу. Дзин... Дзин будет спокойно спать.
— Да, Дзин будет спокойно спать, — сказало маленькое теплое существо,
завернутое в одеяло.
Тут Исана тоже услышал голос козодоя и откуда-то снизу — шум моря,
долетавшие сквозь пропитанный влагой, удивительно свежий воздух. Что же
замыслил Коротыш? И что предпримут Такаки с товарищами?-- вопрошал Исана
души деревьев и души китов, обратившись туда, где бился прибой, но в нем
поднималось предчувствие, будившее горькое раздражение и злость, и
сосредоточить свои мысли на душах деревьев и душах китов он был не в силах.
Как и ребенок у него на руках, Исана тоже устал от долгого путешествия в
автомобиле.
...Когда Исана проснулся от кошмарного сна и открыл глаза, не в силах
пошевелить ни рукой, ни ногой, точно парализованный, по его лицу пробежал
луч карманного фонаря.
В темной комнате стояло несколько человек, один из них пытался нащупать
выключатель у входа. Инстинктивно Исана протянул руку к Дзину. И лишь потом
понял, где он и кто вторгся к нему. Наконец кто-то заметил шнур выключателя
у лампы, обернутой куском материи, и дернул его, но лица людей, вошедших в
комнату, остались в темноте. — Простите, что разбудили. Но нет комнаты,
кроме вашей, где можно запереть Коротыша, — сказал Такаки.
— Наручники снять? — спросил кто-то. — Я против, — послышался голос
Тамакити. — Того и гляди, Коротыш возьмет Дзина заложником и потребует
освобождения.
— Не стану я этого делать. Зачем? Да вы меня все равно не выпустите,
скорее Дзином пожертвуете, — сказал, с нескрываемой ненавистью обращаясь к
Тамакити, Коротыш глухим голосом, точно во рту у него был кляп.
— Наденьте ему наручники. Руки оставьте спереди, тогда он сможет спать
на спине, — сказал Такаки.
— Если уступать понемногу, в конце концов ничего не останется.
Кончится все как сон Боя: как будто ничего и не было, — сказал Тамакити.
— Он прав, — сказал Коротыш, но послушно протянул руки.
— Повали его на пол, — сказал Такаки.
— Не надо. Я сам упаду под влиянием земного притяжения, — сказал
Коротыш, но тут кто-то пнул его ногой, и он, проехав головой по обшитой
деревом стене, отлетел в угол комнаты.
— Не делай глупостей, Тамакити! — приказал Такаки брезгливо. --
Запрем дом снаружи. Вы с Дзином будете еще, наверно, спать? У дверей
поставим часового, если понадобится, сможете выйти. Пока с Коротышом
говорить ни о чем не нужно — мы хоти...
