Томас Гарди. Тэсс из рода д'Эрбервиллей
страница №15
...который пришел к матери, говорит, что все равно нежилец он был на этом свете, потому что у него сердце заросло жиром.
Да, муж и жена Дарбейфилды поменялись местами: умирающая была вне
опасности, а слегка прихворнувший - умер. Событие это имело значение более
серьезное, чем можно было подумать. Жизнь отца была нужна семье независимо
от личных его трудов - в последнем случае его смерть не была бы большой
трагедией, - но он был последним из тех троих, с чьей смертью кончался
срок аренды дома и участка, на которые давно уже точил зубы сосед-фермер,
так как для постоянных его батраков не хватало жилья. Кроме того, в
деревнях ненавидели пожизненных арендаторов чуть ли не так же, как и
мелких земельных собственников, за независимую их манеру держать себя, и
когда срок аренды истекал, ее никогда не возобновляли.
Таким образом, Дарбейфилдов, бывших некогда д'Эрбервиллями, постигла та
же участь, на какую, без сомнения, в бытность свою олимпийскими богами
графства обрекали они, и довольно жестоко, таких же безземельных, какими
стали теперь сами. Так чередуются прилив и отлив - ритмические колебания -
во всем, что совершается под небом.
51
Наконец настал канун благовещенья, и весь земледельческий мир был
охвачен той особой лихорадкой, которая ежегодно вспыхивает в этот день -
день, когда вступают в силу новые договоры, заключенные на сретенье и
связывающие батраков на весь год. Батраки - или "рабочий люд", как
называли они себя с незапамятных времен, пока не пришло из внешнего мира
это новое слово "батрак", - не желающие оставаться у старых хозяев,
переходят в этот день на другие фермы.
С каждым годом количество батраков, переходящих на новые места, все
возрастало. Когда мать Тэсс была ребенком, почти все батраки из
окрестностей Марлота всю жизнь жили на одной и той же ферме, которая была
домом их отцов и дедов; но за последние годы это стремление менять места
стало всеобщим; для молодых это было удовольствием, нередко приносившим и
пользу. Ферма, которая для одних являлась Египтом, казалась землей
обетованной другим, созерцавшим ее издали, но затем и для них превращалась
она в Египет, - поэтому они без устали кочевали.
Однако эти перемены, с каждым годом все больше менявшие деревенские
традиции, вызваны были не только неуживчивым нравом земледельцев. Сельское
население уменьшалось. В прежней деревне бок о бок с батраками существовал
другой класс: более образованный, стоявший ступенью выше на социальной
лестнице, - класс, к которому принадлежали отец и мать Тэсс; входили в
него плотник, кузнец, сапожник, мелочный торговец и другие обитатели
деревни, не работающие на чужих фермах. Это был крут людей с прочно
сложившимся жизненным укладом; объяснялось это тем, что они являлись либо
пожизненными арендаторами, подобно отцу Тэсс, либо мелкими
землевладельцами. Но когда истекал срок долгосрочной аренды, дома редко
сдавались тем нее лицам, - их в большинстве случаев сносили, если они не
нужны были фермеру для батраков. Те, кто непосредственно не обрабатывал
земли, в деревне не любили, но выселение одних отражалось на заработке
других, которым, в свою очередь, приходилось покидать деревню. Эти семьи,
которые составляли костяк прежней деревни, теперь вынуждены были искать
убежища в крупных центрах. Статистики, словно в насмешку, именуют этот
процесс "тягой сельского населения в большие города". Но и река течет в
гору, если ее гонят туда машинами.
Так как немало коттеджей в Марлоте было снесено, то фермеры стремились
использовать каждый уцелевший дом для своих батраков. Со времени
происшествия, набросившего такую тень на жизнь Тэсс, семья Дарбейфилда (в
чье высокое происхождение никто не верил) была молчаливо осуждена на
выселение по истечении срока аренды - на выселение хотя бы во имя морали.
Да и в самом деле, представители этой семьи отнюдь не являлись образцом
воздержанности, трезвости и целомудрия. Отец да и мать иногда выпивали,
младшие дети редко ходили в церковь, а старшая дочь вела себя
предосудительно. Нужно было позаботиться о нравственных устоях деревни.
Поэтому в первое же благовещенье, когда явилась возможность выселить
Дарбейфилдов, на их дом, довольно поместительный, предъявил требование
возчик с большой семьей, а вдова Джоан, ее дочери Тэсс и Лиза Лу, сын
Абрэхэм и младшие дети должны были отправиться куда-нибудь в другое место.
Вечером накануне отъезда сумерки спустились рано, потому что небо было
затянуто облаками и моросил дождь. Это был их последний день в деревне,
где они родились и выросли, и миссис Дарбейфилд, захватив Лизу Лу с
Абрэхэмом, пошла попрощаться с друзьями, а Тэсс осталась сторожить дом.
Встав на колени на широком подоконнике, она прижалась головой к стеклу,
с наружной стороны которого потоками стекала дождевая вода. Она смотрела
на паутину, которая трепетала от легкого сквозняка, - должно быть, паук
давным-давно умер с голоду, потому что по неведению сплел ее в углу, куда
не залетала ни одна муха. Думала она о бедственном положении семьи и себя
считала виновницей. Если бы она не вернулась домой, матери и детям,
пожалуй, позволили бы остаться здесь, потребовав только, чтобы они вносили
арендную плату еженедельно. Однако ее возвращение было немедленно замечено
особами влиятельными и высоконравственными; они видели, как она копалась
на кладбище, с помощью скребка стараясь привести в порядок детскую
могилку, почти сровнявшуюся с землей. Так они узнали, что она вернулась в
родной дом; ее мать попрекнули за подобное "потворство греху", та,
вспылив, наговорила лишнего, а под конец сказала, что может немедленно
отсюда уехать; ее поймали на слове - и вот чем кончилось дело.
"Не нужно мне было возвращаться домой", - с горечью подумала Тэсс.
Эти мысли так поглотили ее, что она почти не обратила внимания на
человека в белом макинтоше, который проезжал верхом по улице. Но увидел ее
он сразу, так как она сидела у самого окна, и подъехал настолько близко,
что лошадь его едва не смяла копытом узкую клумбу, тянувшуюся вдоль стены.
Она заметила его только, когда он постучал рукояткой хлыста по раме. Дождь
почти перестал, и, повинуясь его знаку, она открыла окно.
- Вы меня не видели? - спросил д'Эрбервилль.
- Я задумалась, - ответила она. - Я слышала, что кто-то едет, но мне
почудилось, будто это экипаж. Я была словно во сне.
- А!.. Быть может, вы слышали стук д'эрбервилльской кареты? Вероятно,
вы знаете эту легенду?
- Нет. Мой... Один человек хотел как-то рассказать мне ее, но не
рассказал.
- Если вы подлинная д'Эрбервилль, то, пожалуй, и мне не следовало бы ее
рассказывать. Я-то жалкая подделка, так что для меня это не имеет
значения. Легенда довольно мрачная. Говорят, будто стук этой
несуществующей кареты может услышать лишь тот, в чьих жилах течет кровь
д'Эрбервиллей, - и для него это является дурным предзнаменованием. Это
как-то связано с убийством, совершенным много веков тому назад одним из
членов рода д'Эрбервиллей.
- Расскажите до конца, раз вы уже начали.
- Хорошо. Говорят, некий д'Эрбервилль похитил красавицу, а она пыталась
выскочить из кареты, в которой он ее увозил; завязалась борьба, и он ее
убил... или она его, я забыл, кто кого. Такова легенда... Но я вижу, что
вся ваша домашняя утварь уложена. Уезжаете?
- Да, завтра... на благовещенье.
- Я об этом слыхал, но как-то не верилось, - очень уж неожиданно. Чем
это вызвано?
- Со смертью отца кончилась аренда, и больше уж мы не можем здесь жить.
Пожалуй, нам разрешили бы остаться и еженедельно вносить плату, если бы не
я.
- Вы-то тут при чем?
- Я не... порядочная женщина.
Д'Эрбервилль вспыхнул.
- Какая гадость! Гнусные ханжи! Черт бы побрал их грязные душонки! -
воскликнул он злобно. - Так вот почему вы уезжаете! Вас выгоняют?
- Не то что выгоняют, но раз они нам сказали, что скоро мы должны
отсюда выбраться, то лучше уж уехать завтра, когда все переселяются; быть
может, удастся устроиться.
- Куда вы едете?
- В Кингсбир. Мы наняли там комнаты. Матери покоя не дают отцовские
предки, потому-то она и хочет ехать туда.
- Но как же ваша семья будет ютиться в маленькой квартирке, да еще в
такой дыре, как этот городишко? Почему бы не переехать ко мне в Трэнтридж?
После смерти матери на ферме почти не осталось птиц, но домик и сад
уцелели. Комнаты можно за один день выбелить, и вашей матери будет там
очень удобно, а детей я помещу в хорошую школу. Должен же я хоть
что-нибудь для вас сделать!
- Но мы уже наняли комнаты в Кингсбире, - ответила она. - И мы можем
там подождать...
- Подождать - кого? О, конечно, вашего почтенного супруга! Послушайте,
Тэсс, мужчин я знаю и знаю причину вашего разрыва... Вот почему я уверен,
что он никогда не вернется к вам. Допустим, я был вашим врагом, - теперь я
ваш друг, даже если вы этому не верите. Переезжайте в мой коттедж. Мы
разведем множество кур, и ваша мать будет прекрасно за ними ухаживать, а
дети смогут ходить в школу.
Дыхание Тэсс все учащалось; наконец она сказала:
- Я не знаю, исполните ли вы все это. Ваши намерения могут
измениться... и тогда мы... моя мать снова останется на улице.
- О нет! Если хотите, я вам выдам письменное обязательство. Подумайте
об этом.
Тэсс покачала головой. Но д'Эрбервилль настаивал; редко случалось ей
видеть его таким настойчивым. Он не желал примириться с отказом.
- Пожалуйста, сообщите вашей матери о моем предложении, - сказал он
многозначительно. - Это ее дело решать, а не ваше. Я прикажу, чтобы завтра
утром вымыли полы, побелили стены и затопили камины; к вечеру стены
высохнут, так что вы можете ехать прямо туда. Помните, я буду вас ждать.
Снова Тэсс покачала головой; сердце ее сжималось от волнения. Она не
могла смотреть в глаза д'Эрбервиллю.
- Помните, я должен искупить свою вину перед вами, - продолжал он. - И
вдобавок вы меня излечили от этой религиозной мании. Я рад...
- Лучше бы вы не избавлялись от этой мании и вели бы себя так, как в те
дни.
- Я рад, что мне представляется случай уплатить хотя бы часть долга.
Завтра я буду ждать приезда вашей матери. Обещайте мне это сейчас, дайте
руку, милая Тэсс, красавица моя!
Он понизил голос до шепота и просунул руку в полуоткрытое окно. Гневно
сверкнув глазами, Тэсс захлопнула окно, прищемив ему руку.
- Черт побери! Как вы жестоки! - вскричал он, освобождая руку. - Нет! Я
знаю, вы это сделали не нарочно. Итак, я буду ждать вас или хотя бы вашу
мать и детей!
- Я не приеду, у меня много денег! - воскликнула она.
- Где они?
- У моего свекра! И мне стоит только попросить...
- Да, но вы не попросите, Тэсс; я вас знаю, ни за что не попросите,
скорее умрете с голоду!
С этими словами он отъехал. На углу он встретил человека с ведром,
наполненным краской, который спросил его, действительно ли он покинул
своих братьев во Христе.
- Пошел к черту! - крикнул д'Эрбервилль.
Тэсс долго не двигалась с места, и вдруг в ней вспыхнуло возмущение
перед свершившейся несправедливостью, и на глазах показались слезы. Даже
муж ее, Энджел Клэр, и тот поступил с ней так же жестоко, как и остальные.
Раньше никогда не решилась бы она так подумать, но ведь он действительно
был жесток. Она могла поклясться в том, что никогда за всю свою жизнь она
не хотела поступать дурно, и все-таки ей вынесли суровый приговор. Каковы
бы ни были ее грехи, никогда не грешила она сознательно; почему же ее
наказывали так упорно?
Порывисто схватила она первый попавшийся лист бумаги и быстро написала
следующие строки:
"Ах, зачем ты так ужасно поступил со мной, Энджел? Я этого не
заслуживаю. Я много об этом думала и знаю, что никогда, никогда не прощу
тебя. Ты знаешь, что я не хотела причинить тебе зла, зачем же ты причинил
мне такое зло? Ты жесток! Да, жесток! Я постараюсь забыть тебя. Ты был
несправедлив ко мне с начала до конца! - Т.".
Она ждала, пока не показался почтальон, потом выбежала к нему и,
передав письмо, снова заняла свой пост у окна.
Не все ли равно - послать ли нежное письмо или вот это? Разве уступит
он мольбам? Ничто не изменилось, не произошло никакого нового события,
которое заставило бы его изменить свои взгляды.
Стемнело, и только огонь в очаге освещал комнату. Двое старших детей
ушли с матерью, четверо младших, в возрасте от трех с половиной до
одиннадцати лет, одетые в черные платьица, собрались у очага и болтали.
Наконец Тэсс, не зажигая свечи, подошла к ним.
- Милые мои, сегодня мы последнюю ночь будем спать здесь - в доме, где
родились, - быстро сказала она. - Подумайте-ка об этом.
Они притихли. Впечатлительные, как все дети, они готовы были
расплакаться теперь, когда ее слова вызвали у них представление о
бесповоротном конце, хотя весь день они радовались, что переедут на новое
место. Тэсс заговорила а другом.
- Спойте мне песенку, - сказала она.
- Что же нам спеть?
- Что хотите, мне все равно.
Минутное молчание было нарушено слабым голоском, к которому
присоединился второй, третий, четвертый, они запели гимн, заученный в
воскресной школе:
Здесь терпим мы муку и боль,
Здесь, встретясь, должны мы расстаться;
Но в раю не бывает разлуки.
Все четверо пели равнодушно - так, как будто этот вопрос был решен для
них давным-давно и окончательно, а следовательно, и думать о нем нечего.
Их личики были серьезны, они старались отчетливо выговаривать слова и не
сводили глаз с колеблющихся языков пламени; голос младшего ребенка еще
звучал, когда остальные делали паузу.
Тэсс отвернулась от них и снова подошла к окну. Было уже совсем темно,
но она прижалась лицом к стеклу, словно всматриваясь в ночь. На самом деле
она хотела скрыть слезы. Если бы она могла верить в то, о чем пели дети,
если бы не возникали у нее сомнения, все было бы иначе. С каким
спокойствием поручила бы она детей провидению в надежде на будущую жизнь!
Но веры у нее не было: стало быть, она должна что-то делать, должна стать
их провидением, ибо для Тэсс, как и для миллионов людей, жестокой
насмешкой звучали слова поэта:
Не нагими приходим мы в мир,
Но облаченные в облако славы.
Для нее и ей подобных самый факт рождения являлся унизительным
испытанием, насилием, которое до конца оставалось неоправданным или в
лучшем случае оправдывалось лишь частично.
Вскоре она разглядела на темной мокрой дороге свою мать, рослую Лизу Лу
и Абрэхэма. Миссис Дарбейфилд, постукивая патенами, подошла к дому, и Тэсс
открыла дверь.
- Я заметила следы лошадиных копыт под окном, - сказала Джоан. -
Кто-нибудь заходил?
- Нет, - ответила Тэсс.
Дети, сидевшие возле очага, посмотрели на нее серьезно, и один из них
прошептал:
- Что ты, Тэсс? А джентльмен верхом?
- Он не заходил в дом, - сказала Тэсс. - Он разговаривал со мной, не
сходя с лошади.
- А кто это был? - спросила мать. - Твой муж?
- Нет. Он ко мне никогда, никогда не приедет, - ответила Тэсс с
какой-то тупой безнадежностью.
- Так кто же это был?
- Не спрашивай. Ты его раньше видела, да и я тоже.
- А! Что же он сказал? - с интересом спросила Джоан.
- Я расскажу тебе завтра, когда мы устроимся на новой квартире в
Кингсбире, расскажу все до последнего слова. - Она сказала, что это был не
ее муж, - однако ее все более угнетала мысль, что фактически только он
один и был ее мужем.
52
Было еще темно, когда обитатели домиков, расположенных неподалеку от
проезжей дороги, были разбужены стуком и грохотом, не смолкавшими до
рассвета, - шум этот повторялся ежегодно в эти числа месяца и был так же
неизбежен, как кукование кукушки на третью неделю того же месяца. Он
предвещал общее переселение; по дорогам двигались пустые повозки и
подводы, присланные за пожитками уезжающих семейств: обычай требовал,
чтобы фермеры, нанявшие батраков, присылали за ними подводу. Вещи нужно
было засветло перевезти на место - вот почему подводы грохотали по дорогам
в глухую ночь: в шесть часов утра им следовало быть у дверей переезжающих,
и тут же начиналась погрузка.
Но ни один заботливый фермер не выслал повозки за вещами Тэсс и ее
матери. Они не были батраками, в их услугах никто не нуждался, никто не
намерен был перевозить их даром, поэтому им пришлось за свой счет нанять
подводу.
Выглянув в то утро из окна, Тэсс вздохнула с облегчением, когда
увидела, что дождя нет, хотя погода ветреная и пасмурная, и что подвода
явилась вовремя. Дождливое благовещенье было бедствием для переселяющихся
и надолго оставалось в памяти; ему сопутствовали мокрая мебель, мокрые
постели, мокрая одежда, а следом за этим шли болезни.
Мать, Лиза Лу и Абрэхэм тоже проснулись, но младших детей решили пока
не будить. Они позавтракали в тусклых лучах рассвета и приступили к
погрузке.
Работа спорилась - несколько друзей явилось помочь им. Громоздкая
мебель была водворена на подводу. Для Джоан Дарбейфилд с младшими детьми
соорудили на ней из постелей что-то вроде большого гнезда. После окончания
погрузки пришлось-долго ждать, пока привели выпряженных лошадей. Наконец
часа в два тронулись в путь: под повозкой болтался привязанный к оси
кухонный котел, на вещах восседала окруженная младшими детьми миссис
Дарбейфилд, державшая на коленях часы, чтобы они не сломались, и при
каждом сильном толчке они обиженно отзванивали час или час с четвертью.
Тэсс и старшая девочка шли рядом с возом, пока не выбрались из деревни.
Утром и накануне вечером они заходили попрощаться к соседям, и кое-кто
вышел их проводить и пожелать им удачи, но в глубине души мало кто верил,
что благополучие возможно для такой семьи, как Дарбейфилды, хотя никому,
кроме себя, они не причиняли зла. Дорога пошла в гору, и чем выше они
поднимались, тем сильнее становился ветер.
Так как сегодня было благовещенье, то Дарбейфилды встречали на своем
пути немало других семей, восседающих на возах с нехитрым скарбом, всегда
уложенным одним и тем же способом, очевидно, столь же естественным для
сельских батраков, как шестиугольник для пчел. Основой сооружения являлся
кухонный шкаф с блестящими ручками, захватанный пальцами и носивший
множество других признаков многолетней службы; он величественно стоял
впереди, возвышаясь над хвостами лошадей, - стоял, словно ковчег завета,
который надлежит нести с благоговением.
Иные семьи были веселы, другие - сумрачны; кое-кто останавливался у
дверей придорожных харчевен. Наконец остановилась и подвода Дарбейфилдов:
нужно было покормить лошадей и самим подкрепиться.
Во время этой остановки взгляд Тэсс упал на трехпинтовую кружку,
которую то и дело подавали на остановившийся неподалеку воз сидевшим там
женщинам. Проследив очередное путешествие кружки, Тэсс вдруг узнала ту, в
чьих руках она теперь оказалась.
- Мэриэн! Изз! - окликнула она девушек; они перебирались на новое место
вместе с семьей крестьянина, в чьем доме они жили. - И вы тоже
переселяетесь?
Они ответили утвердительно. В Флинтком-Эше жилось слишком тяжело, и они
уехали, даже не предупредив заранее фермера Гроби, - пусть он подает на
них в суд, если хочет. Они сообщили Тэсс, куда держат путь, и та, в свою
очередь, дала свой новый адрес.
Мэриэн, нагнувшись к ней с воза, шепнула:
- А знаешь, тот джентльмен, что волочился за тобой, - уж ты
догадываешься, о ком я говорю, - приходил в Флинтком, когда ты оттуда
ушла. Мы ему не сказали, где ты: знали, что ты не хочешь его видеть.
- Да, но я все-таки его видела, - прошептала Тэсс. - Он меня отыскал.
- А знает он, куда ты теперь едешь?
- Думаю, что знает.
- А твой муж вернулся?
- Нет.
Она распрощалась со своими товарками, так как возницы вышли из
харчевни, и обе подводы разъехались в разные стороны. Подвода, на которой
сидели Мэриэн, Изз и семья крестьянина - с этой семьей они связали свою
судьбу, - была выкрашена яркой краской, и тащили ее три сильные лошади с
блестящими медными украшениями на сбруе, тогда как скрипучая подвода
Дарбейфилдов едва выдерживала тяжесть поклажи; краска слезла с нее
давным-давно, а тащили ее только две лошади. Контраст этот красноречиво
свидетельствовал о том, что за первой семьей прислал подводу преуспевающий
фермер, а вторая перебиралась за свой счет, и никто не ждал ее прибытия.
Путь был дальний, такой дальний, что под конец лошади еле шли шагом.
Хотя выехали они рано, но уже смеркалось, когда они добрались до
возвышенности, составлявшей часть плоскогорья Гринхилл. Пока лошади
отдыхали, Тэсс осматривалась по сторонам. Впереди, у подножия холма,
виднелся почти вымерший городишко - цель их паломничества - Кингсбир, где
покоились предки, служившие ее отцу неиссякаемой темой для разговоров, -
Кингсбир, единственное место на земном шаре, которое поистине могло
считаться родным домом д'Эрбервиллей, ибо они обитали здесь в течение
целых пятисот лет.
Из предместья вышел какой-то человек; разглядев нагруженную подводу, он
ускорил шаги.
- Вы не будете миссис Дарбейфилд? - обратился он к матери Тэсс, которая
слезла с воза, чтобы дальше идти пешком.
Та кивнула.
- Если б вздумалось мне отстаивать свое право, я бы могла называться
вдовой сэра Джона д'Эрбервилля, бедного дворянина. Я возвращаюсь во
владения его предков.
- Да? Ну, этого я не знаю. Но если вы миссис Дарбейфилд, то меня
послали вам сказать, что комнаты, которые вы хотели занять, сданы. Мы не
знали, что вы приедете, пока не получили ваше письмо сегодня утром, когда
было уже поздно. Но вы найдете комнаты где-нибудь в другом месте.
Он заметил, что лицо Тэсс стало землисто-бледным. Мать ее окончательно
растерялась.
- Что же нам теперь делать, Тэсс? - с горечью спросила она. - Вот тебе
и владения предков! Ну, все равно, поедем дальше.
Они въехали в город и принялись за поиски. Тэсс осталась у подводы
присматривать за детьми, а мать и Лиза Лу наводили справки. Через час
Джоан вернулась после бесплодных поисков, и тут возница объявил, что
подводу нужно разгрузить, так как лошади совсем выбились из сил, а ему
надо выехать в обратный путь еще до рассвета.
- Ладно, разгружайте здесь, - не задумываясь, ответила Джоан. -
Где-нибудь я найду пристанище.
Подвода стояла у кладбищенской ограды, в стороне от дороги, и возница
поспешил выгрузить жалкий домашний скарб. Когда он покончил с этим делом,
она расплатилась с ним, отдав чуть ли не последний шиллинг, и он уехал,
радуясь, что распрощался с такой семейкой. Дождя не было, и, по его
мнению, ничего худого с ними не могло случиться.
Тэсс уныло смотрела на сваленные в кучу вещи. Холодные лучи заходящего
солнца брезгливо скользили по глиняной посуде и котелкам, по пучкам сухих
трав, трепетавших на ветру, по медным ручкам кухонного шкафа, по плетеной
колыбели, в которой перебывали все дети Дарбейфилдов, и по отполированному
футляру стенных часов. Всем этим вещам полагалось находиться под крышей, и
сейчас они словно укоряли за то, что их бросили под открытым небом,
подвергая превратностям погоды. Вокруг виднелись холмы, чьи склоны,
когда-то покрытые лесом, были разбиты на маленькие огороженные участки;
обросший мхом фундамент показывал место, где некогда стоял замок
д'Эрбервиллей; за ним высился отрог Эгдон-Хита, являвшийся частью
поместья. В нескольких шагах виднелся боковой придел церкви, называвшийся
"приделом д'Эрбервиллей".
- Семейный склеп, наверное, считается вечной собственностью рода, -
сказала мать Тэсс, обойдя вокруг церкви и осмотрев кладбище. - Конечно,
так оно и есть. Тут мы, девочка, и приютимся, пока не найдем другого
пристанища во владениях наших предков. Тэсс, Лиза Лу, Абрэхэм, помогите
мне. Мы уложим детей, а потом опять пойдем на разведку.
Тэсс безучастно стала помогать матери, и через четверть часа старая
кровать с пологом, извлеченная из-под груды вещей, была водружена возле
южной стены церкви, у придела д'Эрбервиллей, под которым находились
огромные склепы. Над пологом виднелся великолепный многоцветный витраж,
сделанный в пятнадцатом веке. Он назывался "окном д'Эрбервиллей", в
верхней его части можно было разглядеть такие же геральдические эмблемы,
какие сохранились на старой печати и ложке Дарбейфилда.
Джоан задернула занавески, превратив кровать в прекрасную палатку, и
уложила младших детей.
- На худой конец мы можем провести здесь одну ночь, - объявила она. -
Но все-таки попробуем подыскать помещение, и нужно раздобыть чего-нибудь
поесть детишкам. Ох, Тэсс, зачем ты только придумывала какие-то свадьбы с
богачами, если нам от этого нет никакого проку!
Вместе с Лизой Лу и Абрэхэмом она снова зашагала по проселочной дороге,
отделявшей церковь от городка. На первой же улице они встретили всадника,
внимательно осматривавшегося по сторонам.
- А! Я вас искал, - сказал он, подъезжая к ним. - Все члены семьи
собрались в историческом месте!
Это был Алек д'Эрбервилль.
- Где Тэсс? - спросил он.
Джоан не питала симпатии к Алеку. Она рассеянно указала ему на церковь
и продолжала путь, а д'Эрбервилль сказал на прощание, что он еще
повидается с ними, если поиски пристанища и на этот раз не увенчаются
успехом: он уже слышал о постигшей их неудаче. Когда они ушли, он подъехал
к харчевне и, оставив там лошадь, пошел дальше пешком.
Тем временем Тэсс, оставшаяся с детьми, которых уложили на кровать,
поболтала с ними, а потом, видя, что больше ничего не может для них
сделать, пошла бродить по кладбищу, уже окутанному вечерними тенями. Дверь
церкви была не заперта, и впервые в жизни переступила она этот порог.
За окном, у которого стояла кровать, находились могилы ее предков -
здесь хоронили их в течение нескольких столетий. Одни гробницы были совсем
простые, другие напоминали по форме церковный аналой или осенялись
балдахином; резьба стерлась, медные украшения были сорваны, дыры от винтов
зияли, словно норки, прорытые куницей в песчаном утесе. Эти остатки
прежнего величия были самым неоспоримым доказательством того, что род ее
захирел и полностью забыт. Она подошла к темному камню, на котором было
высечено: Ostium sepulchri antiquae familiae d'Urberville [усыпальница
древнего рода д'Эрбервиллей (лат.)].
В знании церковной латыни Тэсс не могла соперничать с кардиналами,
однако она поняла, что это вход в усыпальницу предков и там, внизу, лежат
те рослые рыцари, которыми под хмельком хвалился ее отец.
Задумчиво повернулась она к выходу и подошла к одной из самых старых
гробниц, на которой виднелась склонившаяся фигура. Сначала Тэсс не
заметила ее в сумерках, да и сейчас не обратила бы на нее внимания, если
бы не почудилось ей, что изваяние пошевельнулось. Подойдя ближе, она
тотчас же убедилась, что это не памятник, а живой человек. Эта
неожиданность так потрясла ее, что она едва не потеряла сознание, чуть не
упала, хотя и узнала Алека д'Эрбервилля.
Он соскочил с гробницы и поддержал ее.
- Я видел, как вы вошли, - улыбаясь, сказал он, - и забрался сюда,
чтобы не прерывать ваших размышлений. Родственная встреча с предками,
покоящимися здесь, под нами? Слушайте!
Он с силой стукнул каблуком об пол; снизу донеслось глухое эхо.
- Нужно думать, что это их немножко расшевелит! - продолжал он. - А
ведь вы меня приняли за каменное изваяние одного из них! Нет, теперь
настали другие времена. Мизинец лже-д'Эрбервилля может сделать для вас
больше, чем целая династия подлинных д'Эрбервиллей, лежащих под этими
плитами... Распоряжайтесь мною. Что должен я сделать?
- Уйдите! - прошептала она.
- Хорошо, я пойду поищу вашу мать, - сказал он мягко; но, проходя мимо
нее, шепнул: - Запомните мои слова: придет время, когда вы будете более
любезны.
Он ушел, а она опустилась на плиту, закрывавшую вход в склеп, и
подумала: "Почему я не по ту сторону этой двери?"
А Мэриэн и Изз Хюэт тем временем ехали на подводе, перевозившей
имущество крестьянина в землю Ханаанскую, которая была землей Египетской
для какой-нибудь другой семьи, уехавшей оттуда сегодня поутру. Но девушки
мало думали о том, куда они едут. Разговор шел об Энджеле Клэре, Тэсс и
настойчивом ее поклоннике, о роли которого в прошлом Тэсс они кое-что
слышали, а кое о чем догадывались.
- Другое дело, если бы она совсем его не знала, - говорила Мэриэн. - Но
вся беда в том, что один раз он уже ее соблазнил. Ужасно будет жалко, если
он опять добьется своего. Изз, для нас мистер Клэр все равно потерян,
значит, нечего ревновать его к ней, а лучше попробуем их помирить. Если бы
он знал, каково ей приходится и как вокруг нее увиваются, пожалуй, он бы
приехал и позаботился о своей жене.
- Нельзя ли дать ему знать?
Они раздумывали об этом всю дорогу, но потом, устраиваясь на новом
месте, забыли о своем плане.
Месяц спустя они услышали, что Клэр возвращается на родину, но о Тэсс
не имели больше никаких сведений. Снова вспыхнула в них любовь к нему, но
так как к Тэсс они были настроены дружелюбно, то Мэриэн откупорила общую
бутылочку чернил, купленную за пенни, и девушки вдвоем сочинили следующее
послание:
"Уважаемый сэр, позаботьтесь о своей жене, если вы ее любите так, как
она вас любит. Ее жестоко искушает враг, прикинувшийся другом. Сэр, подле
нее вертится человек, которому следует быть далеко от нее. Нельзя
подвергать женщину испытаниям, которые ей не под силу, а капля долбит
камень и даже алмаз.
Два доброжелателя".
Письмо они адресовали Энджелу Клэру, Эмминстер, дом священника - другие
его адреса были им неизвестны; затем они долго пребывали в восторженном
состоянии, восхищаясь собственным великодушием, и то пели от избытка
чувств, то истерически плакали.
ФАЗА СЕДЬМАЯ. ЗАВЕРШЕНИЕ
53
Был вечер в доме эмминстерского священника. Две свечи под зелеными
абажурами горели, по обыкновению, в кабинете, но самого хозяина там не
было. Изредка он заходил туда и размешивал слабо тлеющие угли - разводить
большой огонь было незачем, так как весна вступала в свои права. Иногда он
останавливался у входной двери, потом шел в гостиную и снова возвращался к
двери. Она была обращена на запад, и хотя в доме сумерки уже сгустились,
на улице было еще достаточно светло. Миссис Клэр, сидевшая в гостиной,
подошла вслед за мужем к двери.
- Рано еще, - сказал священник. - В Чок-Ньютоне он будет только в шесть
часов, даже если поезд не опоздает, а оттуда десять миль по проселочным
дорогам, из них пять по проселку Криммеркрок; наша старая лошадь не так-то
скоро его привезет.
- Дорогой мой, она, бывало, привозила нас за час.
- С тех пор прошло много лет.
Так коротали они время, зная, что словами не поможешь и нужно терпеливо
ждать.
Наконец в переулке послышался шум, и за решеткой показалась старенькая
коляска; из нее вышел человек, которого они узнали, хотя, встретив его на
улице, прошли бы мимо, не узнав: просто он вышел из их экипажа в тот
момент, когда ждали именно его.
Миссис Клэр бросилась по темному коридору к двери, муж следовал за ней,
но не столь стремительно.
Приезжий, входя в дом, мог разглядеть в вечернем свете их взволнованные
лица и очки, отражавшие закатное небо, но они видели только его силуэт.
- Сынок, сынок мой, наконец-то ты дома! - воскликнула миссис Клэр,
забыв о еретических его убеждениях, послуживших причиной разлуки; сейчас
они интересовали ее не больше, чем пыль на его одежде. Да и какая женщина,
будь она самым ревностным искателем истины, верит в обещания и угрозы
Священного писания так, как верит в своих собственных детей, и какая
женщина не отмахнется от богословия, если на другой чаще весов лежит
счастье ее ребенка? Когда они вошли в комнату, где горели свечи, она
взглянула ему в лицо. - О, это не Энджел. Это не мой сын. Это не тот
Энджел, который отсюда уехал! - вскричала она, в отчаянии отворачиваясь от
него.
Отец тоже был потрясен - так похудел Энджел от забот и неудач в стране,
куда бросился очертя голову, обращенный в бегство судьбой, посмеявшейся
над ним на родине. Казалось, от него остался один скелет - и даже не
скелет, а только тень. Словно с него писал Кривелли своего мертвого
Христа. Тусклые, запавшие глаза были обведены мертвенной синевой, складки
и морщины, бороздившие лица его родителей, появились на его лице лет на
двадцать раньше срока.
- Я ведь там болел, - сказал он. - Теперь я здоров.
Но, словно в опровержение этих слов, ноги его подкосились, и он
поспешно сел, чтобы не упасть. Это был только приступ дурноты после
утомительного дня, проведенного в пути, и взволновавшей его встречи с
родителями.
- Мне нет писем? - спросил он. - Последнее, которое вы мне переслали, я
получил благодаря счастливому случаю, да и то с большим опозданием, потому
что забрался в глубь страны. Иначе я приехал бы раньше...
- Это ведь было письмо от твоей жены?
- Да.
С тех пор пришло еще только одно письмо. Они не стали его пересылать,
зная, что он скоро вернется.
Энджел быстро распечатал конверт и в смятении прочел записку Тэсс -
последнее ее письмо, написанное второпях:
"Ах, зачем ты так ужасно поступил со мной, Энджел? Я этого не
заслуживаю. Я много об этом думала и знаю, что никогда, никогда не прощу
тебя. Ты знаешь, что я не хотела причинить тебе зла, зачем же ты причинил
мне такое зло? Ты жесток! Да, жесток! Я постараюсь забыть тебя. Ты был
несправедлив ко мне с начала до конца! - Т.".
- Она права, - сказал Энджел, бросая письмо. - Быть может, она никогда
не простит меня.
- Не нужно так волноваться, Энджел, ведь она только дитя земли, -
сказала-его мать.
- Дитя земли. Все мы дети земли. Хотел бы я, чтобы она действительно
была "дитя земли" в том смысле, в каком вы это понимаете, но я должен вам
сообщить кое-что, о чем до сих пор молчал; ее отец происходит по мужской
линии от одного из старейших нормандских родов, подобно многим другим
крестьянам, которые живут, никому не ведомые, в наших деревнях и зовутся
"детьми земли".
Он рано лег спать, а на следующий день, чувствуя себя совсем больным,
не выходил из своей комнаты и размышлял. Когда он, находясь к югу от
экватора, получил ее нежное письмо, ему показалось, что ничего не может
быть проще, как вернуться к Тэсс и броситься в ее объятия, раз ему угодно
ее простить, но теперь, вспоминая обстоятельства, при которых он с ней
расстался, он понял, что это совсем не так просто. Она была от природы
страстной, и ее письмо, из которого он узнал, что ее мнение о нем
изменилось, - а он с грустью признал, что она была права, - это письмо
заставило его призадуматься: благоразумно ли будет, не предупредив ее,
встретиться с ней в присутствии ее родителей? Если предположить, что за
последние недели разлуки любовь ее к нему уступила место неприязни,
неожиданная встреча может вызвать ссору.
Поэтому Клэр решил подготовить Тэсс и ее семью, сообщив в Марлот о
своем приезде; он надеялся, что она по-прежнему живет там, как было
условлено перед его отъездом, из Англии. В тот же день он отправил письмо,
а в конце недели получил короткий ответ миссис Дарбейфилд, который ничем
ему не помог, ибо миссис Дарбейфилд писала, к большому его удивлению, не
из Марлота и адреса своего не указывала.
"Сэр, в этих нескольких строках я хочу сообщить, что моя дочь сейчас от
меня уехала, и я не знаю, когда она вернется. Но я вам напишу, как только
она приедет. Я не считаю себя вправе сообщить вам, где она временно
проживает. Прибавлю еще, что я с семьей недавно уехала из Марлота.
Ваша Дж.Дарбейфилд".
Клэр с таким облегчением узнал, что с Тэсс, по-видимому, ничего дурного
не случилось, что нежелание ее матери сообщить ему ее адрес его не очень
обеспокоило. Несомненно, все они не могут ему простить. Он будет ждать,
пока миссис Дарбейфилд не напишет ему о возвращении Тэсс, а судя по ее
письму, это не замедлит случиться. Большего он не заслуживал. Любовь его
была такова, "что изменяется, встречая перемену". Он многое понял за время
своего отсутствия: в безупречной Корнелии он увидел возможную Фаустану, в
теле Фрины - дух целомудренной Лукреции; он думал о той женщине, которую
хотели побить камнями, и о жене Урии, ставшей царицей, и задавал себе
вопрос: почему, вынося приговор Тэсс, он обращал внимание на внешние
обстоятельства ее жизни, а не на внутренний ее мир, на поступки ее, а не
на устремления?
Прошло несколько дней, Энджел все еще жил у отца, ждал обещанной второй
записки от Джоан Дарбейфилд и надеялся окрепнуть после болезни. Силы
постепенно возвращались к нему, а письма от Джоан все не было. Тогда он
отыскал старое письмо, пересланное ему в Бразилию, которое Тэсс написала
из Флинтком-Эша, и снова перечитал. Как и в первый раз, оно его глубоко
растрогало.
"...Я не могу не сказать тебе о моем горе, - кроме тебя, никого у меня
нет!.. Право, я умру, если ты не приедешь ко мне очень скоро или не
позовешь меня к себе... прошу тебя, не будь таким справедливым, будь
чуточку добрее ко мне... Если бы ты приехал, я могла бы умереть в твоих
объятиях. И рада была бы умереть - зная, что ты меня простил... Но если бы
ты написал мне только одну маленькую строчку: "скоро приеду", - о, как
хорошо жилось бы мне, Энджел!.. Подумай, подумай, как ноет у меня сердце
при мысли, что я никогда тебя не увижу... никогда! Ах, если бы твое сердце
ныло каждый день только одну минутку так, как ноет мое день за днем, ты бы
пожалел свою бедную, одинокую Тэсс... Я была бы довольна - нет, счастлива!
- быть твоей служанкой, раз я не могу быть твоей женой; только бы мне жить
около тебя, видеть тебя хоть мельком, думать, что ты мой... Об одном
только я мечтаю, одного только хочу на небе, на земле или под землею -
увидеться с тобой, мой любимый! Приезжай, приезжай и спаси меня от того,
что мне угрожает!"
Клэр решил не верить последнему суровому письму и отыскать ее
немедленно. Он спросил отца, брала ли она у него деньги за это время. Тот
ответил отрицательно, и тогда только понял Энджел, что гордость помешала
ей обратиться с такой просьбой и она предпочла терпеть лишения. По его
отрывистым замечаниям родители догадались наконец об истинной причине
разрыва, и тогда на помощь им пришло их христианство, поручавшее грешников
особому их попечению; они воспылали к Тэсс нежностью, какой не могло
пробудить в них ее происхождение, ее простодушие и даже бедность.
Готовясь к отъезду и торопливо укладывая вещи, Энджел мельком
просмотрел жалкое маленькое письмецо, недавно полученное от Мэриэн и Изз,
начинавшееся словами:
"Уважаемый сэр, позаботьтесь о своей жене, если вы ее любите так, как
она вас любит"
и подписанное:
"Два доброжелателя".
54
Через четверть часа Клэр покинул родительский дом, а мать провожала
взглядом его тонкую фигуру, когда он вышел на улицу. Ехать на старой
кобыле отца он отказался, зная, что она нужна родителям. Зайдя в харчевню,
он нанял двуколку и едва дождался, пока запрягут лошадь. Несколько минут
спустя он уже выехал из города и поднимался на холм; по этой самой дороге
три-четыре месяца назад спускалась Тэсс, полная надежд, и по ней
возвращалась, потерпев неудачу.
Вскоре он выехал на Бэнвилльскую проселочную дорогу. На деревьях и
живой изгороди краснели почки, но Клэр занят был другим и по сторонам
оглядывался только для того, чтобы не сбиться с дороги. Не прошло и
полутора часов, как он уже обогнул с юга поместья Кинг-Хинток и очутился в
мрачной, пустынной местности, где одиноко возвышался зловещий камень
"Крест в руке", на котором Тэсс по настоянию обратившегося тогда к богу
Алека д'Эрбервилля дала клятву никогда не вводить его больше в искушение.
На придорожных насыпях еще виднелись чахлые серые стебли прошлогодней
крапивы, а у корней уже пробивались свежие, зеленые, весенние ростки.
Он поехал по краю плато, возвышавшегося над другими поместьями Хинток,
затем свернул направо, в известковый продуваемый ветром район, где
находится Флинтком-Эш; одно из писем Тэсс было отправлено оттуда, и он
полагал, что именно об этом месте и писала ее мать. Конечно, он не нашел
ее в Флинтком-Эше и окончательно пал духом, узнав, что ни батраки, ни сам
фермер никогда не слыхали о "миссис Клэр", хотя имя Тэсс было им хорошо
известно. Очевидно, она не носила его фамилии, совершенно отрезав себя от
него на время разлуки, - и в этом ее благородство сказалось не меньше, чем
в том, что она предпочитала терпеть лишения, о которых он только теперь
услышал, лишь бы не просить денег у его отца.
На ферме он узнал, что Тэсс Дарбейфилд, никого не предупредив, ушла
отсюда к родителям, жившим в Блекмурской долине; следовательно, оставалось
найти миссис Дарбейфилд. Она написала ему, что не живет больше в Марлоте,
но почему-то не сообщила своего нового адреса: приходилось ехать в Марлот,
чтобы навести там справки. Фермер, который так грубо обращался с Тэсс, был
очень любезен с Клэром и дал ему лошадь и кучера, чтобы доехать до
Марлота; двуколку Клэр отправил назад, в Эмминстер, так как нанял ее на
один день.
В повозке фермера он доехал только до Блекмурской долины, потом отослал
ее обратно с кучером, заночевал в харчевне, на следующий день пошел пешком
в деревню, где родилась его милая Тэсс. Была ранняя весна. Для лесов и
садов не наступила пора ярких красок; так называемая весна была на самом
деле зимой, укрывшейся под тончайшим слоем земли, - такими же были и его
надежды.
Дом, где Тэсс провела годы детства, был занят теперь другой семьей,
никогда ее не знавшей. Новые жильцы находились в саду и с таким увлечением
занимались своими делами, словно дом этот не был первоначально связан с
историей других людей, по сравнению с которой их жизнь представляла для
Клэра лишь незначительный интерес. Они сновали по дорожкам сада,
поглощенные своими заботами, и казалось, каждое их движение оскорбляет
туманные тени прошлого; а разговаривали они друг с другом так, словно то
время, когда жила здесь Тэсс, было не более насыщено событиями, чем
сегодняшний день. Даже птицы, прилетевшие вместе с весной, пели так, будто
никто не покидал этих мест.
Расспросив этих простаков, которые едва могли припомнить даже фамилию
своих предшественников, Клэр узнал о смерти Джона Дарбейфилда и об отъезде
из Марлота детей и вдовы, которая объявила, что они будут жить в
Кингсбире, но вместо этого поехала в другое место, называемое так-то. К
этому времени Клэр успел возненавидеть дом за то, что в нем больше не
живет Тэсс, и поспешил уйти, ни разу не оглянувшись.
Путь его лежал через луг, где он впервые увидел ее во время танцев. И
луг показался ему еще более ненавистным, чем дом. Он пересек кладбище и
среди новых надгробных плит заметил одну, более дорогую. Надпись на ней
гласила:
ПАМЯТИ ДЖОНА ДАРБЕЙФИЛДА, ПРАВИЛЬНЕЕ - Д'ЭРБЕРВИЛЛЯ,
ПРОИСХОДИВШЕГО ИЗ НЕКОГДА МОГУЩЕСТВЕННОГО И ЗНАТНОГО РОДА,
ПРЯМОГО ПОТОМКА СЭРА ПЭГАНА Д'ЭРБЕРВИЛЛЯ,
ОДНОГО ИЗ РЫЦАРЕЙ ВИЛЬГЕЛЬМА ЗАВОЕВАТЕЛЯ.
СКОНЧАЛСЯ МАРТА 10-го, 18...
ТАК СВЕРШАЕТСЯ ПАДЕНИЕ СИЛЬНЫХ МИРА СЕГО.
Какой-то человек, очевидно могильщик, заметил Клэра, стоявшего у
могилы, и подошел к нему.
- Эх, сэр, не очень-то хотелось этому человеку лежать здесь. Он желал,
чтобы его перевезли в Кингсбир, где покоятся его предки.
- Почему же не исполнили его волю?
- Денег не было. Видите ли, сэр... болтать направо и налево я не
собираюсь, но... даже за эту плиту с такой важной надписью не заплачено.
- А кто ее делал?
Могильщик назвал фамилию каменщика, проживавшего в Йарлоте, и Клэр,
покинув кладбище, зашел к нему. Убедившись, что слова могильщика
соответствуют действительности, он оплатил этот счет, а затем пошел
отыскивать переселенцев.
Путь был длинный, но Клэр жаждал одиночества и не стал нанимать экипаж;
не пошел он также и к станции железной дороги, по которой кружным путем
мог добраться до цели. Впрочем, в Шестоне он вынужден был нанять лошадь,
но дорога была плохая, и только к семи часам вечера, проехав от Марлота
больше двадцати миль, он добрался до деревни, где жила Джоан.
Деревушка была маленькая, и он без труда нашел обиталище миссис
Дарбейфилд - окруженный садом домик, расположенный в стороне от главной
улицы и такой маленький, что она еле разместила в нем свою громоздкую
старую мебель. Было ясно, что она почему-то не желает его видеть, и он
чувствовал себя незваным гостем. Она сама открыла дверь, и лучи заходящего
солнца осветили ее лицо.
Клэр встретился с ней впервые, но он слишком занят был своими мыслями и
заметил только, что она все еще красива и одета, как подобает одеваться
почтенной вдове. Он принужден был сказать, что он муж Тэсс, и объяснить,
зачем сюда приехал. С этой задачей он справился довольно неловко.
- Я хочу увидеть ее сейчас же, - добавил он. - Вы обещали мне написать,
но не исполнили обещания.
- Потому что она не вернулась домой, - ответила Джоан.
- Вы не знаете, хорошо ли ей живется?
- Не знаю. Скорее вам следовало бы знать это, сэр, - сказала она.
- Вы правы. Где она живет?
На протяжении всего разговора Джоан прижимала руку к щеке, - было ясно,
что она смущена.
- Я... я не знаю, где она живет. Она была в... но...
- Где она была?
- Ну, теперь ее там нет.
Дав этот уклончивый ответ, она снова умолкла. Дети к этому времени уже
собрались у двери, и младший ребенок, дергая мать за юбку, спросил
шепотом:
- Это тот самый джентльмен, который хочет жениться на Тэсс?
- Он на ней женился, - прошептала Джоан. - Ступайте в дом.
Клэр, видя, что она о чем-то умалчивает, спросил:
- Как вы думаете, Тэсс хотела бы, чтобы я ее отыскал? Если нет, то,
конечно...
- Я думаю, что не хотела бы.
- Вы уверены?
- Да, уверена.
Он повернулся, чтобы уйти, но вдруг вспомнил о нежном письме Тэсс.
- А я уверен в обратном! - возбужденно воскликнул он. - Я ее знаю
лучше, чем вы.
- Очень может быть, сэр, потому что я-то, в сущности, никогда
хорошенько ее не знала.
- Прошу вас, скажите ее адрес, миссис Дарбейфилд, хотя бы из жалости к
одинокому, несчастному человеку.
Снова мать Тэсс смущенно потерла щеку рукой: наконец, видя, что он
страдает, сказала тихо:
- Она в Сэндборне.
- А... но где именно? Говорят, Сэндборн разросся...
- Знаю только, что она в Сэндборне. Я сама никогда там не бывала.
Ясно было, что Джоан говорит правду, и больше он не настаивал.
- Не нуждаетесь ли вы в чем-нибудь? - ласково спросил он.
- Нет, сэр, - ответила она. - Мы теперь всем обеспечены.
Не заходя в дом, Клэр ушел. В трех милях отсюда была станция, и,
расплатившись с возницей, он отправился туда пешком. Вскоре отошел
последний поезд на Сэндборн, и с этим поездом уехал Клэр.
55
В одиннадцать часов вечера, заняв номер в гостинице и немедленно по
приезде послав отцу телеграмму с указанием адреса, он вышел пройтись по
улицам Сэндборна. В такой поздний час нельзя было наводить справки, и он
поневоле отложил это до утра. Но ему было не до сна.
Этот модный приморский курорт с двумя вокзалами - восточным и западным,
с пристанями, сосновыми рощами, аллеями, садами казался Энджелу Клэру
каким-то сказочным местом, возникшим внезапно по мановению волшебного
жезла и лишь слегка запыленным. С востока примыкала к нему гигантская
красно-бурая Эгдонская равнина, и, однако, именно на границе этой древней
земли вырос город увеселений. На расстоянии мили от предместий Сэндборна
каждый холмик вещал о доисторических временах, каждый канал служил
средством сообщения бриттам, а плуг с века цезарей не тревожил почвы. Но
внезапно, словно дерево пророка, вырос здесь новый шумный город и заманил
сюда Тэсс.
При свете фонарей Клэр бродил по извилистым улицам нового мирка,
возникшего в мире старины, и среди верхушек деревьев видел на фоне
звездного неба высокие крыши, трубы, бельведеры, башни пышных вилл,
которые и составляли город. Здесь были только особняки; курорт,
перенесенный на берег Ла-Манша с побережья Средиземного моря, ночью
казался еще внушительнее, чем был в действительности.
Море было близко, но не вторгалось навязчиво, оно шумело, а он подумал,
что шумят сосны; сосны шумели так же, как и море, - и этот шум принял он
за плеск прибоя.
Где же могла приютиться Тэсс, крестьянка, молодая его жена, в этом
богатом и фешенебельном городе? Чем больше он думал, тем сильнее
недоумевал. Разве есть здесь коровы, которых она могла бы доить? Во всяком
случае, полей тут не было. Вернее всего, она работает прислугой в одном из
этих больших домов. И он брел дальше, посматривая на освещенные окна,
которые гасли одно за другим, и старался угадать, где окно ее комнаты.
Догадки ни к чему не привели: после полуночи он вернулся в гостиницу и
лег спать. Прежде чем потушить свет, он еще раз прочел страстное письмо
Тэсс. Заснуть он, однако, не мог: быть так близко от нее и в то же время
так далеко... Поминутно поднимал он штору, всматривался в дома напротив и
спрашивал себя: не за этой ли стеной спит она сейчас?
В эту ночь он мог бы и не ложиться в постель. Встал он в семь часов и,
выйдя на улицу, направился к почтамту. У двери он встретил смышленого на
вид почтальона, отправлявшегося разносить утреннюю почту.
- Не знаете ли вы адреса миссис Клэр? - спросил Энджел.
Почтальон покачал головой.
Вспомнив, что она, вероятно, живет под своей девичьей фамилией, Клэр
добавил:
- Или мисс Дарбейфилд?
- Дарбейфилд?
И этой фамилии почтальон не слыхал.
- Здесь, знаете ли, сэр, одни приезжают, другие уезжают, - сказал он. -
Не зная дома, никого не отыщешь.
В это время из почтамта вышел один из его товарищей, и Клэр повторил
фамилию.
- Дарбейфилдов я не знаю, но в "Цапле" живет д'Эрбервилль, - ответил
второй почтальон.
- Вот это мне и нужно! - воскликнул Клэр, обрадовавшись, что она носит
теперь неискаженную фамилию. - А что это за "Цапля"?
- Богатый пансион. Здесь только и есть, что пансионы.
Расспросив дорогу, Клэр ускорил шаги и подошел к дому одновременно с
молочником. "Цапля" была самой обыкновенной виллой, но находилась на...
