Томас Гарди. Тэсс из рода д'Эрбервиллей
страница №10
...окружающих предметов. Огонь в камине весело подмигивал, словноехидно смеясь над нею и ее несчастьем, каминная решетка лениво ухмылялась
- ей тоже было все равно, свет, отражаясь от грелки, целиком был занят
разрешением проблемы красок. Все предметы с жутким единодушием снимали с
себя ответственность. И, однако, ничто не изменилось с той минуты, как он
ее целовал. Вернее - не изменился материальный состав предметов. Но
сущность их стала иной.
Когда она умолкла, отзвуки их прежних ласк поспешили спрятаться в
дальние уголки мозга, и лишь эхо напоминало о той поре, когда властвовали
слепота и глупость.
Клэр вдруг помешал угли в камине; услышанное еще не проникло в глубь
его сознания. Разбив головешку, он встал. Теперь он до конца понял ее
исповедь. Лицо его сразу постарело. Напряженно задумавшись, он нервно
постукивал ногой по полу. Мысли его скользили по поверхности - этим и
объяснялись его бессознательные движения. Она знала все оттенки его
голоса, но когда он заговорил, тон его был самый спокойный и повседневный.
- Тэсс!
- Я слушаю, любимый!
- Неужели я должен этому поверить? Ты говоришь так, как будто это
правда, а ведь ты не лишилась рассудка. Хотя это было бы лучше, но нет, ты
не сошла с ума... Моя жена, моя Тэсс! В тебе ничто не подтверждает эту
мысль...
- Я не сошла с ума, - сказала она.
- И все же...
Он посмотрел на нее тупо, как будто плохо соображая, и продолжал:
- Почему ты не сказала мне раньше? Ах да! Собственно говоря, ты хотела
сказать, но, помню, я тебе помешал!
Эти и другие его слова были лишь случайным лепетом, тогда как душа
оставалась парализованной. Он отвернулся, наклонился над стулом. Тэсс
последовала за ним на середину комнаты, остановилась и посмотрела на него
широко раскрытыми глазами, в которых не было слез. Вдруг она упала на
колени к его ногам и сжалась в комок.
- Ради нашей любви, прости меня, - прошептала она пересохшими губами. -
Простила же я тебе это.
И так как он не отвечал, она повторила:
- Прости меня, как я тебя простила! Тебя я простила, Энджел...
- Ты... да... ты простила.
- Но ты меня не прощаешь?
- К чему говорить о прощении, Тэсс? Ты была одним человеком, теперь ты
- другая. Господи, можно ли простить или не простить такое чудовищное
превращение?
Он запнулся, обдумывая это определение, и вдруг разразился страшным
смехом, таким же противоестественным и жутким, как адский хохот.
- Не надо, не надо! Ты убиваешь меня! - вскрикнула она. - Сжалься надо
мной, сжалься!
Он не ответил. И, смертельно побледнев, она вскочила.
- Энджел, Энджел! Что значит этот смех? - вырвалось у нее. - Знаешь ли
ты, как он мне страшен?
Он покачал головой.
- Я надеялась, мечтала, молилась о том, чтобы сделать тебя счастливым!
Я мечтала о том, какая радость для меня дать тебе счастье и какой
недостойной женой буду я, если это мне не удастся! Вот о чем я думала,
Энджел!
- Знаю.
- Я думала, Энджел, что ты меня любишь - меня, вот то, что во мне! А
если ты меня любишь, как же можешь ты так смотреть и говорить? Мне
страшно. Я тебя полюбила, и полюбила навеки, как бы ты ни изменился, как
бы ты ни был унижен, потому что ты - это ты! И большего я не прошу. Как же
можешь ты, любимый мой муж, перестать меня любить?
- Повторяю, та женщина, которую я любил, не ты.
- Но кто же?
- Другая в твоем обличье.
Услышав эти слова, она поняла, что сбылись ее предчувствия. Он видел в
ней обманщицу, падшую женщину, принявшую облик невинной девушки. Она
поняла, и ужас исказил ее бледное лицо; щеки осунулись, рот приоткрылся.
Его жестокое мнение о ней так ее поразило, что она пошатнулась, и он
шагнул к ней, собираясь ее поддержать.
- Сядь, сядь, - сказал он мягко. - Тебе дурно, и это вполне
естественно.
Она села, не сознавая, что делает, - лицо ее хранило прежнее выражение,
и от ее взгляда мурашки пробежали у него по спине.
- Значит, больше я тебе не принадлежу, Энджел? - беспомощно спросила
она.
"Он говорит, что любил не меня, а другую женщину, которая на меня
похожа", - при этой мысли она почувствовала к себе глубокую жалость, как к
обиженной. Глаза ее наполнились слезами, когда она начала осознавать свое
положение; она отвернулась и разрыдалась от жалости к себе.
Эта перемена в ее настроении успокоила Клэра: впечатление,
произведенное на нее всем случившимся, встревожило его немногим меньше,
чем страшное признание. Он ждал терпеливо, апатично, пока не миновал
первый приступ отчаяния и бурные рыдания не сменились всхлипыванием.
- Энджел, - сказала она вдруг не тем исполненным безумия голосом, каким
говорила до сих пор, но обычным своим тоном. - Энджел, я слишком дурная, и
мы не можем жить теперь вместе?
- Я не в состоянии думать о будущем.
- Я не прошу, чтобы ты позволил мне жить с тобой, Энджел, я не имею на
это никакого права. Я хотела написать матери и сестрам о нашей свадьбе, но
не напишу. И не буду кончать той вышивки, какую начала.
- Не будешь?
- Да, я ничего не буду делать, если ты мне не прикажешь. И если ты
уедешь, я за тобой не поеду; и если ты больше не будешь разговаривать со
мной, я не спрошу - почему, если ты не разрешишь спросить.
- А если я прикажу тебе что-нибудь сделать?
- Я буду повиноваться тебе, как жалкая раба, хотя бы ты приказал мне
лечь и умереть.
- Ты очень добра. Но странно, что твой самоотверженный порыв так не
гармонирует с эгоистическим поведением.
Это было сказано уже зло. Однако сарказм производил на Тэсс такое же
впечатление, как на собаку или кошку. Изощренность его колкости осталась
неоцененной ею, и она восприняла эти слова лишь как враждебные звуки,
свидетельствующие о том, что гнев Клэра не улегся. Она молчала, не
подозревая, что он пытается задушить свою любовь к ней. Тэсс не видела
слезы, медленно скатившейся по его щеке, - слезы такой крупной, что она,
словно линзы микроскопа, увеличивала поры кожи, по которой стекала. Но он
вновь осознал, какой страшный и полный переворот в его жизни произвела ее
исповедь, и безнадежно пытался приспособиться к новым условиям. Нужно было
что-то предпринять. Но что?
- Тэсс, - сказал он, стараясь говорить ласково, - я не могу сейчас
оставаться... здесь, в этой комнате. Я немного погуляю.
Он тихо вышел из комнаты, а две рюмки с вином, которые он наполнил к
ужину, - одну для нее, другую для себя, остались нетронутыми. Вот как
закончилась их вечеря любви. Часа два-три тому назад, за чаем, исполненные
шаловливой нежности, они пили из одной чашки.
Стук закрывшейся двери, хотя и очень тихий, все-таки вывел Тэсс из
оцепенения. Он ушел, она не могла оставаться в доме. Быстро набросив на
себя плащ, она вышла, потушив свечи, словно не намерена была возвращаться.
Дождь прошел, и ночь была светлая.
Скоро она его догнала, так как Клэр шел медленно, куда глаза глядят.
Рядом с ее маленькой серой фигуркой его фигура казалась черной, зловещей,
чужой, и Тэсс, как насмешку, ощутила прикосновение драгоценностей, которые
на минуту доставили ей такую радость.
Услышав шаги, Клэр оглянулся, но, казалось, ее присутствие не произвело
на него ни малейшего впечатления, и он потел дальше по тянувшемуся перед
домом длинному мосту с пятью зияющими арками.
Следы коровьих и лошадиных копыт на дороге были полны воды, - дождя
выпало достаточно, чтобы наполнить ямки, но не стереть их. Тэсс на ходу
видела скользящие мимо нее звезды, отраженные в крошечных лужицах; она бы
не знала, что они сияют над ее головой, если бы не видела их у своих ног,
- самое огромное, что есть во вселенной, отражалось в самом малом.
Местечко, куда они сегодня приехали, находилось в той же долине, что и
Тэлботейс, но на несколько миль ниже по реке. Местность была открытая, и
Тэсс не теряла из виду Клэра. Дальше от дома дорога вилась среди лугов, и
по этой дороге она шла за Клэром, не пытаясь догнать его или привлечь его
внимание, шла с немой, безучастной покорностью.
Наконец она поравнялась с ним, и все-таки он не сказал ни слова.
Обманутый честный человек часто бывает очень жесток, когда с его глаз
спадет пелена, - так было и с Клэром. Но свежий воздух, казалось, отнял у
него охоту действовать необдуманно; она знала, что он видит ее лишенной
ореола, видит во всей ее наготе; что время напевает ей свой сатирический
псалом:
Когда лица твоего исчезнет прелесть, тот, кто любит тебя, возненавидит;
Не будет прекрасным лицо твое под осень жизни твоей.
Ибо жизнь твоя упадет, как лист, и прольется, как дождь;
И вуаль на твоей голове будет скорбью, а корона болью.
Он по-прежнему был погружен в размышления, а присутствие ее не имело
теперь власти нарушить или отвлечь течение его мыслей. Каким ничтожным
сделалось для него ее присутствие! Она не могла удержаться и заговорила с
Клэром:
- Что я сделала, что я сделала? Ничего, что помешало бы мне любить
тебя! Неужели ты думаешь, будто я сама этого хотела? Ты сердишься на то,
что сам же мне и приписываешь... я не обманщица, какой ты меня считаешь.
- Гм, пожалуй. Ты не обманщица, жена моя, но ты и не та, что была
раньше. Да, не та! И не заставляй меня упрекать тебя. Я поклялся обойтись
без упреков, - и сделаю все, чтобы их избежать.
Но она в смятении продолжала его умолять и, быть может, говорила то,
что говорить не следовало бы.
- Энджел... Энджел! Я была ребенком, когда это случилось! Я, совсем не
знала мужчин!
- Вина других перед тобой больше, чем твоя вина, это я признаю.
- Так неужели ты меня не простишь?
- Я тебя прощаю. Но прощение - это еще не все.
- Ты любишь меня?
На этот вопрос он не ответил.
- О Энджел, моя мать говорит, что такие случаи бывают! Она знает
женщин, которые поступали хуже, чем я! А мужья не очень близко принимали
это к сердцу - во всяком случае они прощали своих жен. А ведь те не любили
своих мужей так, как я люблю тебя!
- Довольно, Тэсс, не спорь. Разные слои общества - разные взгляды.
Зачем ты вынуждаешь меня сказать, что ты невежественная крестьянка и
понятия не имеешь о значении социальных оценок. Ты не понимаешь, что
говоришь.
- Я крестьянка только по образу жизни, а не по происхождению.
На секунду ее охватил гнев, который тотчас же рассеялся.
- Тем хуже для тебя. Я думаю, что священник, откопавший твою
родословную, поступил бы гораздо лучше, если бы держал язык за зубами.
Вырождение твоего рода я невольно связываю с другим фактом - отсутствием в
твоем характере твердости. Все представители вырождающихся семей -
слабовольны, и поведение соответствующее. Боже мой, зачем ты мне
рассказала о своем происхождении и дала лишний повод тебя презирать? Я-то
видел в тебе дитя природы, полное сил, а ты оказалась чахлым отпрыском
одряхлевшей аристократии!
- Но многие семьи не лучше моей в этом отношении! Предки Рэтти были
когда-то крупными землевладельцами, так же как и предки фермера Биллета. А
Дэббихоузы, которые занимаются теперь извозным промыслом, происходят из
рода де Байе. Таких, как я, ты встретишь повсюду, этим отличается наше
графство; и тут уж я ни при чем.
- Тем хуже для графства.
Эти упреки она выслушивала, не вникая в их смысл, - он не любит ее так,
как любил раньше, а все остальное ей было безразлично.
Снова побрели они в молчании. Впоследствии рассказывали, что крестьянин
из Уэллбриджа, отправившийся ночью за доктором, встретил на лугу двух
влюбленных, которые шли очень медленно, не разговаривая, друг за другом,
словно за гробом; и он увидел, что их лица встревожены и печальны.
Возвращаясь позднее, он снова встретил их на том же лугу, и шли они так же
медленно, забыв о позднем часе и ночном холоде. Озабоченный своими
собственными делами - в доме у него был больной, - он скоро перестал
думать об этой странной встрече и вспомнил о ней лишь много времени
спустя.
В промежуток между первой и второй встречей с крестьянином Тэсс сказала
мужу:
- Не знаю, что мне делать, чтобы ты не был по моей вине несчастен всю
жизнь. Там, внизу, река. Я могу утопиться. Мне не страшно.
- Я не имею ни малейшего желания прибавлять ко всем моим безумным
поступкам еще и убийство, - ответил он.
- Я оставлю что-нибудь в доказательство того, что я это сделала сама -
не вынесла позора. Тогда тебя не будут обвинять.
- Не говори глупостей, мне неприятно их слышать. Думать об этом -
нелепо, ведь эта история скорее может вызвать насмешливые улыбки, чем
послужить поводом для трагедии. Ты совершенно не понимаешь сущности
происшедшего. Девять десятых увидели бы в этой истории только повод для
шуток. Будь так добра, вернись домой и ложись спать.
- Хорошо, - покорно сказала она.
К этому времени они вышли на дорогу, ведущую к знаменитым развалинам
Цистерсианского аббатства, позади мельницы, которая в давние времена была
одной из монастырских служб. Мельница продолжала работать - потребность в
пище вечна; аббатство было разрушено - ибо вера преходяща. Так как они шли
не прямо, а кружили, то все еще находились недалеко от дома; поэтому Тэсс,
повинуясь его воле, должна была только дойти до большого каменного моста и
пройти еще несколько шагов по дороге. В доме все оставалось по-прежнему, и
в камине еще не погас огонь. Внизу она задержалась только на несколько
секунд, потом поднялась в свою комнату, куда отнесли вещи. Здесь присела
она на край кровати, рассеянно осматриваясь по сторонам, и вскоре начала
раздеваться. Когда она переставила свечу ближе к кровати, свет упал на
полог из белой бумажной ткани; под ним что-то висело, и Тэсс подняла
свечу, чтобы разглядеть, что это такое. Ветка омелы. Она тотчас же
догадалась, что ее повесил здесь Энджел. Так вот что скрывалось в
таинственном свертке, который так трудно было упаковывать и перевозить! А
он не хотел ей объяснить, что в нем, говоря, что скоро она все узнает.
Веселый и счастливый, повесил он здесь ветку. Какой нелепой и неуместной
казалась сейчас эта омела!
Теперь, когда ей нечего было бояться и не на что надеяться - она не
верила, что он смягчится. Она легла в постель, словно оглушенная
отчаянием. Когда скорбь становится бездумной, сон вступает в свои права.
Часто люди счастливые борются со сном, но Тэсс была в том состоянии, когда
желаннее его нет ничего на свете. Еще несколько минут - и одинокая Тэсс
погрузилась в небытие; ее обволакивала ароматная тишина комнаты, которая,
быть может, была когда-то брачным покоем ее предков.
Поздно ночью в дом вернулся Клэр. Он тихо вошел в гостиную, зажег свет
и, видимо, обдумав заранее линию своего поведения, постлал одеяла на
старом диване, набитом конским волосом, превратив его в нечто напоминающее
постель. Потом он разулся, крадучись поднялся по лестнице и остановился,
прислушиваясь у двери ее комнаты. Услышав ровное дыхание, он понял, что
она крепко спит.
- Слава богу! - прошептал Клэр; но что-то кольнуло его в сердце при
мысли - в ней была лишь доля истины, - что Тэсс, свалив свое бремя на его
плечи, может теперь спать безмятежно.
Он повернулся, чтобы уйти, потом, колеблясь, подошел к ее двери. При
этом взгляд его упал на одну из д'эрбервилльских дам, чей портрет
находился над дверью в спальню Тэсс. Портрет, освещенный свечой,
производил более неприятное впечатление, чем днем. Лицо женщины выражало
зловещие намерения, всепоглощающее желание мстить представителям другого
пола, - так показалось Клэру. Платье, сшитое по моде семнадцатого века,
было низко вырезано, как у Тэсс, когда он отогнул ворот ее платья, чтобы
надеть ожерелье. И снова его неприятно поразило сходство между ними.
Этого было достаточно. Он отошел от двери и спустился вниз.
Он оставался спокойным и холодным; маленький рот с плотно сжатыми
губами свидетельствовал об умении его владеть собой; его лицо сохраняло
выражение холодной апатии, которое появилось на нем, когда Тэсс окончила
свою исповедь, это было лицо человека, который отныне перестал быть рабом
страсти, но в освобождении своем не нашел счастья. Он размышлял о страшных
случайностях, руководящих человеческой судьбой, о неожиданности событий.
Когда он боготворил Тэсс - еще только час тому назад, - ему казалось, что
нет существа чище, нежнее, девственнее, чем она, - но
Меньше чуть-чуть, и какие миры исчезли!
Он заблуждался, говоря себе, что ее честное и невинное лицо не являлось
зеркалом ее души; но у Тэсс не было заступника, который доказал бы ему
обратное. Возможно ли, думал он, чтобы эти глаза, взгляд которых всегда
подтверждал каждое ее слово, видели в этот же самый момент совсем иные
картины, не похожие на то, что ее окружало.
Он лег на диван в гостиной и погасил свет. Спустилась ночь и завладела
домом, спокойная и безучастная ночь, которая уже поглотила его счастье и
теперь равнодушно его переваривала и готова была столь же безмятежно и
невозмутимо поглотить счастье тысячи других людей.
36
Клэр проснулся на рассвете; серый рассвет крался, как человек,
замешанный в преступлении. Клэр увидел камин с холодной золой, стол,
накрытый к ужину, и две рюмки с вином, - вино уже не искрилось и
подернулось пленкой; увидел стул Тэсс, не занятый теперь, свой стул и
другую мебель, которая, казалось, в чем-то оправдывалась и задавала
невыносимый вопрос: что же теперь делать? Сверху не доносилось ни звука,
но через несколько минут раздался стук в наружную дверь. Он вспомнил, что
должна прийти жена крестьянина, жившего по соседству, которая нанялась им
прислуживать.
Присутствие постороннего человека в доме было бы теперь крайне
неуместно, и Клэр, уже одетый, открыл окно и сказал ей, что сегодня утром
они обойдутся без ее помощи. Она принесла кувшин с молоком, и он попросил
поставить его у двери. Когда матрона удалилась, он отыскал в сарае дрова и
быстро развел огонь. В кладовой нашлись яйца, масло, хлеб, и Клэр
приготовил завтрак, - жизнь на мызе научила его хозяйничать. Дрова пылали
в камине, и дым вырывался из трубы, словно увенчанная лотосом колонна;
местные жители, проходя мимо, видели дым, думали о новобрачных и
завидовали их счастью.
Энджел еще раз оглядел комнату, подошел к лестнице и обычным своим
тоном сказал:
- Завтрак готов.
Открыв входную дверь, он вышел на свежий утренний воздух. Когда через
несколько минут он вернулся, Тэсс уже спустилась в гостиную и машинально
переставляла посуду. Она была совсем одета и, должно быть, оделась раньше,
чем он ее окликнул, так как с тех пор прошло минуты две-три. Волосы она
закрутила большим узлом на затылке и надела одно из новых платьев -
бледно-голубое шерстяное, с белой оборкой у ворота. Казалось, лицо и руки
ее застыли, - вероятно, она долго просидела одетая в холодной спальне.
Подчеркнуто вежливый тон Клэра, когда он ее окликнул, пробудил в ней на
секунду проблеск надежды, но достаточно ей было взглянуть на него, чтобы
надежда угасла.
От пламенного чувства влюбленных осталась только зола. Острая боль
вчерашнего вечера уступила место тяжелой апатии; казалось, ничто не могло
снова вернуть им способность чувствовать.
Он заговорил с ней спокойно, и она отвечала так же сдержанно. Наконец
она подошла к нему и начала пристально всматриваться в его резко
очерченное лицо, словно забыв, что ее собственное лицо может служить
объектом наблюдения.
- Энджел! - сказала она и умолкла, слегка прикоснувшись к нему
пальцами, как будто едва могла поверить, что здесь перед ней находится
человек, который был когда-то ее возлюбленным. Глаза ее не потускнели,
бледные щеки еще не осунулись, хотя высыхающие слезы оставили на них
блестящие полоски, а губы, обычно ярко-алые, были почти так же бледны, как
и щеки. Жизнь еще пульсировала в ней, придавленной горем, но пульс стал
таким прерывистым, что малейшее напряжение могло вызвать настоящую
болезнь, - и тогда потускнеют ее глаза и губы станут тонкими.
Она казалась безупречно чистой - прихотливая обманщица-природа наложила
такую печать девственности на лицо Тэсс, что он смотрел на нее
ошеломленный.
- Тэсс! Скажи, что это неправда! Конечно, неправда!
- Это правда.
- Каждое слово?
- Каждое слово.
Он смотрел на нее с мольбой, словно хотел услышать заведомую ложь и с
помощью софистики превратить ее в нерушимую правду. Однако она повторила:
- Это правда.
- Он жив? - спросил Энджел.
- Ребенок умер.
- А этот человек?
- Жив.
Еще раз отчаяние исказило лицо Клэра.
- Он в Англии?
- Да.
Он сделал несколько шагов бесцельно, сам того не замечая.
- Вот каково мое положение, - сказал он отрывисто. - Я думал - и так
думал бы всякий на моем месте, - что, отказываясь от честолюбивых
стремлений иметь жену, занимающую положение в обществе, богатую, знающую
свет, я найду в крестьянке невинность так же непременно, как и румяные
щеки... Однако я не хочу упрекать тебя и не буду.
Ему не нужно было продолжать: Тэсс слишком хорошо понимала его
состояние. Это и было особенно горько: она знала, что он лишился всего.
- Энджел... я бы не довела дела до свадьбы, если бы не знала, что в
конце концов у тебя остается выход; хотя я надеялась, что ты никогда...
Голос ее сорвался.
- Выход?
- Да, способ от меня избавиться. Ты можешь от меня избавиться.
- Как?
- Развестись со мной.
- О господи, можно ли быть такой наивной! Как я могу развестись с
тобой?
- А разве нельзя... теперь, когда я призналась? Я думала, что моя
исповедь даст тебе на это право.
- О Тэсс, ты... ты так по-детски простодушна... невежественна... не
знаю, как тебя назвать! Ты ничего не смыслишь в законах, ничего!
- Как, разве ты не можешь?
- Конечно, не могу.
Ее грустное лицо исказилось от стыда.
- А я думала, что... - прошептала она. - О, теперь я понимаю, какой
дурной считаешь ты меня! Но клянусь тебе, поверь мне, я всегда думала, что
ты можешь со мной развестись! Я надеялась, что ты этого не сделаешь... но
никогда я не сомневалась, что ты можешь от меня избавиться, если захочешь
и если... совсем... совсем меня не любишь!
- Ты ошиблась, - холодно сказал он.
- Так, значит, я должна была это сделать прошлой ночью. Но у меня не
хватило смелости.
- На что не хватило смелости?
Она не отвечала, и он взял ее за руку.
- Что ты задумала сделать?
- Покончить с собой.
- Когда?
Она съежилась от его инквизиторского тона.
- Прошлой ночью.
- Где?
- Под твоей омелой.
- О боже!.. Как? - спросил он сурово.
- Я скажу, только не сердись на меня, - ответила она, дрожа. - Я взяла
веревку от своего сундука... но не могла... сделать самое последнее! Я
боялась, что это опозорит твое имя.
Это неожиданное признание, насильно у нее вырванное, потрясло его. Но
он по-прежнему держал ее за руку и смотрел ей в лицо; потом, опустив
глаза, сказал нетвердым голосом:
- Слушай внимательно: о таких ужасных вещах ты не смеешь думать! Как ты
могла! Ты должна обещать мне, как своему мужу, никогда не повторять этой
попытки!
- Я готова обещать. Я поняла, что это грешно.
- Грешно! У меня нет слов выразить, как это недостойно тебя!
- Но, право же, Энджел, - начала она, глядя на него широко раскрытыми
глазами, - я хотела это сделать только ради тебя - освободить тебя и
избавить от скандала при разводе... Я ведь думала, что ты можешь получить
развод. У меня и в мыслях не было сделать это ради себя. И в конце концов
я недостойна того, чтобы лишить себя жизни. Это ты, мой муж, которого я
погубила, должен был бы нанести мне удар! Мне кажется, я еще сильнее
полюбила бы тебя, если это только возможно, когда бы ты заставил себя это
сделать, раз у тебя нет другого выхода. Я чувствую себя такой ничтожной. Я
так тебе мешаю!
- Перестань!
- Но раз ты говоришь "нет", я больше не стану пытаться. Я хочу только
того, чего хочешь ты!
Он знал, что это правда. После пережитой ночи воля ее равнялась нулю, и
можно было не опасаться каких бы то ни было опрометчивых поступков.
Снова Тэсс более или менее успешно постаралась отвлечься, расставляя
посуду для завтрака. Оба уселись по одну сторону стола, чтобы не
встречаться друг с другом взглядом. Сначала каждый чувствовал себя
неловко, прислушиваясь, как ест и пьет другой, но этого нельзя было
избежать; а кроме того, оба ели очень мало. После завтрака он встал и,
сказав ей, в котором часу ждать его к обеду, отправился к мельнику,
машинально приводя в исполнение свой план - изучить мукомольное дело, ради
чего он, собственно, и выбрал именно этот дом для их медового месяца.
После его ухода Тэсс подошла к окну и вскоре увидела, как он поднялся
на большой каменный мост, за которым находилась мельница. Пройдя по мосту,
он пересек железнодорожные пути и скрылся из виду. Тогда, подавив вздох,
она отвернулась от окна и начала убирать со стола и приводить комнату в
порядок.
Явилась поденщица. Сначала Тэсс с трудом выносила ее присутствие, но
потом почувствовала облегчение. В половине первого она оставила свою
помощницу в кухне и, вернувшись в гостиную, стала ждать, когда появится за
мостом фигура Энджела.
Было около часа, когда она его увидела, - и покраснела, хотя он
находился на расстоянии четверти мили. Она побежала в кухню, чтобы успеть
подать обед сразу, как он войдет в дом. Сначала он прошел в ту комнату,
где накануне они вместе мыли руки, а когда он входил в гостиную, крышки,
словно по сигналу, были сняты с блюд.
- Какая точность! - сказал он.
- Да, я видела, как ты шел по мосту, - ответила она.
Обед прошел в пустых разговорах о том, что делал он утром на мельнице,
о способах просеивания муки и устаревших машинах. Клэр опасался, что не
получит никакого представления о новых усовершенствованных методах, так
как некоторые машины, казалось, были в употреблении еще в те дни, когда
мельница молола зерно для монахов аббатства, ныне превратившегося в
развалины. Через час он снова ушел, вернулся в сумерках и весь вечер
разбирал свои бумаги. Она боялась ему помешать и, когда ушла старуха
поденщица, отправилась в кухню и больше часа наводила там порядок.
Наконец в дверях показался Клэр.
- Ты не должна так работать, - сказал он. - Ты не служанка, ты моя
жена.
Она подняла глаза, и лицо ее слегка просветлело.
- Значит, я могу считать себя твоей женой? - прошептала она с жалобной
улыбкой. - Ты хочешь сказать называться так! Да, большего мне не нужно.
- Можешь ли ты считать себя моей женой? Но ты моя жена. Что ты имеешь в
виду?
- Не знаю, - поспешно ответила она; в ее голосе слышались слезы. - Я
думала... Я имела в виду, что не заслуживаю уважения. И я тебе давно
говорила, что, по-моему, я не заслуживаю уважения и поэтому не хочу
выходить за тебя... а ты настаивал.
Она разрыдалась и повернулась к нему спиной. Это растрогало бы всякого,
но только не Энджела Клэра. Он был человек мягкий и отзывчивый; но где-то
в глубине его души таился мощный пласт суровой логики, подобный горной
породе, пролегающей в мягкой глине и преграждающей путь всему, что
пытается ее рассечь. Эта логика преградила ему дорогу к церкви, она же
преградила дорогу к Тэсс. Вдобавок любовь его была не столько пламенной,
сколько лучезарной: переставая верить женщине, он отходил от нее. Этим он
резко отличался от тех впечатлительных людей, которые продолжают любить
чувственной любовью ту, кого презирают рассудком. Он ждал, пока не стихли
ее рыдания.
- Хотел бы я, чтобы добрая половина женщин в Англии заслуживала такого
уважения, как ты, - сказал он с горьким озлоблением против всего женского
пола. - Речь идет не о том, заслуживаешь ли ты уважения, а о принципах.
Он долго еще говорил в том же духе, захваченный волной отвращения,
которое упорно калечит прямодушных людей, когда они убеждаются, что были
введены в заблуждение обманчивой внешностью. Правда, где-то в глубине
нарастала и другая волна - волна сочувствия, которую могла бы использовать
опытная женщина. Но Тэсс об этом не думала, она все принимала как должное
и почти не раскрывала рта. В непоколебимой ее преданности было что-то
почти жалкое; вспыльчивая от природы, она терпеливо выслушивала все, что
бы он ни говорил; она не думала о себе, не раздражалась; обращение его с
ней не вызывало с ее стороны осуждения. Она словно олицетворяла
апостольское милосердие, возродившееся в современном эгоистическом мире.
Этот вечер, ночь и следующее утро прошли так же, как и предыдущие. Раз,
один только раз осмелилась она, когда-то свободная и независимая Тэсс,
сделать шаг к сближению. Это случилось, когда он в третий раз собирался
идти после обеда на мельницу. Встав из-за стола, он сказал: "До свидания",
а она ответила теми же словами и в то же время потянулась к нему за
поцелуем. Он не поцеловал ее и только, быстро отвернувшись, сказал:
- Я вернусь домой вовремя.
Тэсс съежилась, словно ее ударили. Часто пытался он против ее воли
поцеловать эти губы, часто говаривал шутливо, что рот ее и дыхание
напоминают вкус масла, яиц, молока и меда, которыми она питалась, говорил,
что губы ее утоляют его голод, - много еще таких же глупостей. Но теперь
ему не нужны были ее губы.
Он заметил, как она вздрогнула, и сказал ласково:
- Пойми, я должен подумать о том, как быть дальше. Необходимо пожить
некоторое время вместе во избежание неприятного для тебя скандала, который
не заставил бы себя ждать, если бы мы разъехались немедленно. Но ты должна
понять, что это делается только ради приличия.
- Понимаю, - рассеянно отозвалась она.
Он ушел на мельницу, но на полпути остановился и пожалел на секунду о
том, что не ответил ей ласковее и не поцеловал ее хоть раз.
Так прошел в тоске еще день и еще день. Живя в одном доме, они были
дальше друг от друга, чем до брака. Она ясно видела, что энергия его, как
он выразился, парализована и он пытается придумать дальнейший план
действий. Она была поражена, когда убедилась в непреклонности этого
человека, казавшегося таким мягким. Его упорство переходило в жестокость.
Больше она не надеялась на прощение. Не раз она подумывала о том, чтобы
уйти от него, когда он покидал дом, но боялась, что ее уход не принесет
ему пользы и поставит в еще более неприятное и унизительное положение,
если об этом узнают.
Клэр на самом деле непрерывно размышлял. Мысли преследовали его, он
заболел от них, они иссушили его, выжгли из его души всю его прежнюю
гибкость и мягкость. Он бродил, бормоча вслух: "Что делать? Что делать?" И
случайно она его подслушала; это побудило ее затронуть вопрос о будущем,
которого они избегали касаться.
- Должно быть... ты недолго будешь жить со мной, Энджел? - спросила
она.
Уголки ее рта были опущены; ясно было, что с помощью лишь очень больших
усилий удавалось ей сохранять это сдержанное спокойствие.
- Я не могу жить с тобой, - сказал он, - не презирая самого себя и -
что, пожалуй, еще хуже - не презирая тебя. Конечно, я говорю о совместной
жизни в обычном смысле этого слова. Сейчас, каковы бы ни были мои чувства,
я тебя не презираю. И разреши мне говорить откровенно, иначе ты не поймешь
всей трудности моего положения. Как можем мы жить вместе, пока жив этот
человек?.. В сущности, он твой муж, а, не я. Если бы он умер, все могло
быть иначе... Но трудность не только в этом: она обусловлена
соображениями, касающимися будущности других людей - не нас. Пройдут годы,
у нас будут дети, а эта прошлая история обнаружится, - рано или поздно о
ней узнают, нет такого уголка на земле, куда никто не заглядывает и откуда
никто не уезжает. Подумай о несчастных детях, нашей плоти и крови, несущих
на себе это пятно и с каждым годом все острее ощущающих свой позор. Каково
будет для них пробуждение? Какая будущность? Можешь ли ты сказать мне по
чести: "Останься", если представишь себе такую возможность? Не лучше ли
претерпеть наше несчастье, чем стремиться к новым бедам?
Веки ее, отяжелевшие от скорби, были по-прежнему опущены.
- Я не могу сказать: "Останься", - ответила она. - Не могу. Так далеко
вперед я не заглядывала.
Нужно признать, что Тэсс, несмотря ни на что, чисто по-женски надеялась
в глубине души, что семейная жизнь под одним кровом в конце концов сломит
его холодность, даже вопреки его решению. Наивная в обычном смысле этого
слова, она тем не менее была настоящей женщиной и была бы лишена женского
инстинкта, если бы чутьем не знала, какая сила заключается в такой
совместной жизни. Она понимала, что ничто ей не поможет, если она в этом
потерпит неудачу. Она твердила себе, что дурно так надеяться - это было
уже похоже на план, на хитрость, но она не могла расстаться с этой
последней надеждой. Теперь он объяснил ей создавшееся положение с новой
для нее точки зрения. Действительно, она никогда не заглядывала так
далеко, и отчетливо нарисованная им картина того, как собственные дети
будут ее презирать, явилась неотразимым доводом, убившим последнюю надежду
в ее глубоко честном сердце. По собственному опыту она уже знала, что
бывают такие обстоятельства, когда благополучной жизни лучше предпочесть
отказ от какой бы то ни было жизни вообще. Подобно всем просветленным
страданиями, она могла в словах Сюлли-Прюдома: "Ты будешь рожден" -
услышать приговор своим потомкам.
Но такова лисья хитрость госпожи Природы: до этих пор Тэсс, ослепленная
своей любовью к Клэру, не думала о возможных последствиях этой любви, не
думала, как отразится на других то, в чем видела она свое - и только свое
- несчастье.
Поэтому такой довод показался ей неопровержимым. Но человек слишком
нервный склонен оспаривать свои же собственные мнения, и у Клэра возникло
возражение, которого он сам почти испугался. Основано оно было на
некоторых особенностях натуры Тэсс; и она могла бы этим воспользоваться.
Кроме того, она могла добавить: "На австралийском плоскогорье или в
техасской прерии кому какое дело до моей беды? Кто будет упрекать меня или
тебя?" Однако, подобно большинству женщин, она приняла рожденное минутой
опасение как нечто неизбежное. И, быть может, была права. Чуткому сердцу
женщины ведома не только ее боль, но и боль мужа; и если бы никто не
обратился к нему или к его семейным с упреками, эти упреки тем не менее
коснулись бы его слуха, порожденные его собственной фантазией.
Шел третий день их отчуждения. Пожалуй, кому-нибудь мог бы прийти в
голову парадокс: если бы у Клэра животное начало было сильнее, он вел бы
себя благороднее. Но мы так не говорим. И все же любовь Клэра
действительно была слишком духовной, для повседневной жизни слишком
неземной; таким натурам присутствие любимого существа нужно не так, как
его отсутствие, ибо в разлуке создается идеальный образ, лишенный реальных
недостатков. Тэсс убедилась, что ее присутствие не оказывает на него
такого влияния, на какое она надеялась. Его метафора оправдалась: она была
другой женщиной - не той, которую он желал.
- Я обдумала то, что ты сказал, - заметила она, чертя указательным
пальцем по скатерти и поддерживая голову другой рукой, с обручальным
кольцом, которое словно издевалось над ними. - Ты совершенно прав, прав во
всем. Ты должен от меня уехать.
- Но что же ты будешь делать?
- Я могу вернуться домой.
Клэр об этом не подумал.
- В самом деле? - спросил он.
- Да. Мы должны расстаться; и уж лучше поскорее с этим покончить. Ты
как-то мне сказал, что я притягиваю к себе мужчин вопреки их рассудку, и
если я постоянно буду у тебя перед глазами, ты, пожалуй, изменить свое
решение наперекор желанию и здравому смыслу. А потом твое раскаяние
причинит мне страшную боль.
- А ты бы хотела вернуться домой? - спросил он.
- Я хочу расстаться с тобой и уехать домой.
- Значит, пусть будет так.
Она вздрогнула, не поднимая глаз. Слишком остро почувствовала она
разницу между предложением и договором.
- Я боялась, что дело этим кончится, - прошептала она; лицо ее было
покорно и казалось растерянным. - Я не жалуюсь, Энджел... Я... я думаю,
что так будет лучше. Твои слова окончательно меня убедили. И даже если
никто не стал бы меня упрекать, живи мы вместе, пожалуй, спустя много лет
ты сам можешь рассердиться на меня из-за какого-нибудь пустяка и, зная о
моем прошлом, бросишь мне упрек, который услышат мои дети. И то, что
сейчас причиняет мне только боль, будет для меня тогда пыткой и убьет
меня! Я уеду... завтра.
- И я здесь не останусь. Хотя я и не хотел заговаривать об этом первый,
но считал, что будет разумнее расстаться хотя бы на время, пока я не дам
себе отчета в случившемся. А потом я могу тебе написать.
Тэсс украдкой взглянула на мужа. Он был бледен, даже дрожал, но, как и
раньше, ее поразила решимость этого кроткого человека, за которого она
вышла замуж, воля его, подчиняющая грубые эмоции эмоциям более
возвышенным, материю - идее, плоть - духу. Склонность, стремления,
привычки были словно сухие листья, подхваченные буйным ветром его
непреклонной воли.
Заметив ее взгляд, он пояснил свои слова:
- Я лучше думаю о людях, когда нахожусь вдали от них, - и добавил
цинично: - Кто знает, быть может, когда-нибудь мы сойдемся от скуки; так
бывало со многими!
В тот же день начал он укладывать свои вещи, и она, поднявшись к себе,
последовала его примеру. Оба думали об одном и знали это: быть может, на
следующее утро они расстанутся навеки, хотя сейчас и прикрывали отъезд
успокоительными предположениями, так как оба принадлежали к той породе
людей, для которых мысль о всякой разлуке, грозящей стать вечной, была
пыткой. И он и она знали, что в первые дни разлуки взаимное их влечение -
с ее стороны нимало не зависящее от его добродетелей - может быть сильнее,
чем когда бы то ни было, но время заглушит его; практические доводы, в
силу которых он отказывался принять ее как свою жену, обретут новую силу в
холодном свете грядущих дней. Кроме того, когда двое расстаются, перестают
жить одной жизнью и под одним кровом, тогда пробиваются незаметно новые
ростки, заполняя пустое место; непредвиденные события препятствуют прежним
замыслам, и старые планы предаются забвению.
37
Настала полночь и миновала незаметно, ибо в долине Фрум ничто не
возвещало о приближении полуночного часа.
Во втором часу ночи в темном фермерском доме, бывшей, резиденции
д'Эрбервиллей, послышался легкий скрип. Тэсс, которая спала в комнате
наверху, услышала шум и проснулась. Это скрипнула ступенька у поворота
лестницы, где доска была плохо прибита. Тэсс видела, как распахнулась
дверь ее спальни и в полосе лунного света показался ее муж, ступавший с
какой-то странной осторожностью; он был в одной рубашке и брюках. Первая
ее вспышка радости угасла, когда она заметила, что он бессмысленно смотрит
куда-то в пространство. Выйдя на середину комнаты, он остановился и
прошептал с бесконечной печалью:
- Умерла! Умерла! Умерла!
Под действием сильного волнения Клэр иногда ходил во сне и даже
проделывал странные вещи: так, например, ночью, по возвращении с базара,
куда они ездили перед свадьбой, он воспроизвел в своей спальне драку с
человеком, который оскорбил Тэсс. Она поняла, что долгие душевные муки
снова повергли его в это состояние.
Так глубоко было ее доверие к нему, что бодрствующий или спящий, он не
внушал ей ни малейшего страха. Если бы он вошел с пистолетом в руке, и
тогда вряд ли поколебалась бы ее вера в него как своего защитника.
Клэр подошел ближе и склонился над ней.
- Умерла, умерла, умерла! - шептал он.
Пристально, с той же беспредельной скорбью смотрел он на нее в течение
нескольких секунд, потом нагнулся ниже, обнял ее и завернул в простыню,
словно в саван. Подняв ее с кровати с тем почтением, какое принято
оказывать покойникам, он вынес ее из комнаты, бормоча:
- Моя бедная, бедная Тэсс... моя дорогая, любимая Тэсс! Такая милая,
добрая, преданная!
Неясные слова, от которых он сурово воздерживался наяву, были
бесконечно сладки ее одинокому сердцу, изголодавшемуся по ласке. Даже ради
спасения своей жизни она не согласилась бы пошевельнуться или вырваться из
его рук и положить конец этой сцене. Поэтому она не шевелилась, едва
осмеливаясь дышать, недоумевая, что думает он делать с нею. Он вынес ее на
площадку лестницы.
- Моя жена... умерла, умерла! - сказал он.
На секунду он остановился, чтобы отдохнуть, и прислонился к перилам. Не
думал ли он бросить ее вниз? Инстинкт самосохранения почти угас в ней;
зная, что завтра он хотел уехать, быть может, навсегда, она лежала в его
объятиях и, несмотря на грозившую ей опасность, испытывала скорее
блаженство, чем страх. Если бы они могли вместе упасть и разбиться, как бы
это было хорошо, как кстати!
Однако он не уронил ее, а, прислонившись к перилам, запечатлел поцелуй
на ее губах - на губах, от которых отворачивался днем. Потом он снова
крепко ее обнял и стал спускаться по лестнице. Скрип расшатанной ступеньки
не разбудил его, и они благополучно спустились вниз. Освободив на секунду
одну руку и поддерживая Тэсс другой рукой, он отодвинул дверной засов и
вышел из дому, слегка ударившись ногой, одетой в носок, о дверь. Но,
казалось, он этого не заметил и, очутившись на просторе, вскинул Тэсс на
плечо, чтобы легче было нести ее; к тому же отсутствие, одежды заметно
уменьшало тяжесть его ноши. Он понес ее к реке, находившейся на расстоянии
нескольких шагов.
Она еще не знала конечной его цели - если была у него какая-нибудь цель
- и строила догадки, словно посторонний наблюдатель. Спокойно она отдалась
ему всем своим существом, и теперь ей приятно было сознавать, что он видит
в ней свою собственность, которой может располагать по своему желанию.
Ощущая ужас завтрашней разлуки, она утешалась тем, что сейчас он признал
ее своей женой и не отрекался от нее; и пусть в этом признании зайдет он
так далеко, что присвоит себе право подвергать ее жизнь опасности.
Вдруг она догадалась, что пригрезилось ему: он грезил о том воскресном
утре, когда переносил ее на руках через лужу, - ее и других работниц,
которые любили его почти так же, как она, если это только возможно, - чему
Тэсс, впрочем, не верила. Клэр не понес ее к мосту: он прошел несколько
шагов вдоль реки по направлению к мельнице, потом остановился у самой
воды.
Река, пересекая эти луга, во многих местах разбивалась на множество
рукавов, образуя островки, не имевшие названия; а потом ее воды снова
сливались в один широкий поток. Клэр остановился как раз там, где река не
разделялась на рукава и была многоводной и глубокой. Через нее был
переброшен узкий мостик для пешеходов, но осенние ливни смыли перила, и
осталась только узкая доска, поднимавшаяся на несколько дюймов над водой;
течение здесь было быстрое, и только люди, не подверженные головокружению,
могли пройти по этому мостику. Днем Тэсс видела из окна, как молодые парни
шли по нему, похваляясь - своим умением сохранять равновесие. Быть может,
и ее муж наблюдал эту сцену; как бы то ни было, но сейчас он поднялся на
мостик и двинулся вперед, нащупывая дорогу ногой.
Не хочет ли он утопить ее? Возможно. Место было безлюдное, река
достаточно глубока и широка, для того чтобы осуществить это намерение.
Пусть он утопит ее, если хочет. Это лучше, чем расстаться завтра и жить в
разлуке.
Под ними мчался и бурлил быстрый поток, швыряя, искажая и раскалывая
отраженный лик луны.
Проплывали клочья пены, а вокруг свай колебались зацепившиеся за них
водоросли. Если они оба упадут сейчас в реку - так крепко их объятие, что
спастись они не смогут. Почти безболезненно уйдут они из жизни, и она не
услышит больше упреков и его не упрекнут за то, что он на ней женился.
Последний час его жизни с ней будет часом любви. А если доживут они до его
пробуждения, вернется дневное его отвращение к ней и этот час останется в
памяти только как сновидение.
Ей захотелось сделать движение, которое увлекло бы их в пучину, но она
не посмела исполнить свое желание. Она нисколько не дорожила своей жизнью
- это она доказала, - но не вправе была располагать жизнью Клэра. Он
благополучно достиг противоположного берега.
Дальше начиналось поле - бывшие монастырские владения. Крепче прижав к
себе Тэсс, он направился к разрушенным хорам церкви, находившейся от них в
нескольких шагах. У северной стены стояла пустая каменная гробница
какого-то аббата, куда для нелепой забавы обычно ложились все туристы. В
нее он бережно положил Тэсс. Еще раз поцеловав ее губы, он глубоко
вздохнул, словно достиг наконец желанной цели. Потом он улегся на земле
подле каменного гроба и от усталости погрузился тотчас же в глубокий,
мертвый сон. Он лежал неподвижно. Наступила реакция после душевного
напряжения, которое даровало ему силы.
Тэсс села в гробу. Погода для этой поры года стояла сухая и мягкая, но
все-таки холод был такой, что Клэру, полуодетому, опасно было оставаться
здесь долго. Если предоставить его самому себе, он, вероятно, останется
здесь до утра и схватит смертельную простуду. Она слыхала, что такие
случаи бывали с лунатиками. Но могла ли она разбудить его и объяснить, что
он тут делал? Ведь он бы сгорел от стыда, узнав о безумной своей выходке.
Тем не менее Тэсс встала со своего каменного ложа и слегка встряхнула
Клэра, но, разумеется, этого было недостаточно, чтобы его разбудить.
Следовало немедленно принять какие-то меры, так как у нее уже начался
озноб, - простыня плохо защищала от холода; пока она была в его объятиях,
волнение согревало ее, но это блаженное состояние миновало.
Внезапно ей пришло в голову прибегнуть к внушению. Со всей твердостью и
решимостью, на какую только была способна, она шепнула ему на ухо:
- Пойдем дальше, Дорогой, - и настойчиво потянула его за руку.
К великому ее облегчению, он повиновался беспрекословно: по-видимому,
ее слова вплелись в его сновидение, которое вступало в новую фазу, - ему
мерещилось, что она воскресла и дух ее увлекает его на небо. Тэсс повела
его за руку к каменному мосту перед домом, где они жили, и, миновав мост,
остановилась у двери. Ей больно было идти босиком по камням, от холода она
окоченела, но Клэр был в шерстяных носках и, казалось, не чувствовал
холода.
Далее все шло гладко. Она заставила его лечь на диван и укутала
потеплее, потом развела огонь в камине, чтобы он согрелся. Она думала, что
шум и шаги разбудят его, и втайне на это надеялась. Но он был так измучен
душевно и физически, что не проснулся.
Когда они встретились на следующее утро, Тэсс тотчас же поняла, что
Энджел ничего не помнит об ее участии в ночной прогулке, хотя, быть может,
и догадывается о том, что ходил во сне. И действительно, очнувшись от
глубокого сна, близкого к небытию, он в течение тех первых секунд, когда
мозг - подобно потягивающемуся Самсону - пробует свою силу, смутно
припомнил необычно проведенную ночь. Но реальность скоро прогнала всякие
догадки.
Он додал, чтобы ход его мыслей прояснился; он знал по опыту: если не
исчезало при дневном свете - решение, принятое накануне вечером, стало
быть, оно, даже если и было порождено эмоцией, основано на доводах,
выдвинутых рассудком, и поэтому заслуживает доверия. И вот в бледном
утреннем свете он снова решил расстаться с Тэсс - решение это уже не было
пылким и негодующим. Лишенный породившей его страсти, это был лишь остов
прежнего решения, но тем не менее оно было окончательным. Клэр больше не
колебался.
За завтраком и позднее, когда они укладывали оставшиеся вещи, он
казался таким усталым после ночной прогулки, что Тэсс готова была
рассказать ему все, но передумала: он будет рассержен, огорчен,
почувствует себя в смешном положении, если узнает, что бессознательно
проявил к ней свою любовь, осужденную здравым смыслом, унизил себя этой
любовью, когда рассудок его спал. Рассказать ему о случившемся - значило
высмеять протрезвившегося человека за то, что он проделывал в пьяном виде.
Мелькнула у нее и такая мысль: быть может, он сохранил смутное
воспоминание о том, как нежен был с ней во сне, и не склонен говорить об
этом из опасения, как бы Тэсс не воспользовалась удобным случаем и не
обратилась к нему с новой просьбой не уезжать.
Он написал, чтобы из ближайшего города прислали экипаж, который и был
подан вскоре после завтрака. В этом увидела она начало конца - быть может,
временного; ночное происшествие, выдавшее его нежность, вновь воскресило
ее мечты о возможности примирения. Багаж положили на крышу экипажа, и они
тронулись в путь. Мельник и старая служанка выразили некоторое удивление
по поводу внезапного отъезда, но Клэр объяснил его тем, что мельница
работает по старинке, тогда как он хотел изучить новейшие методы. В
сущности, такое объяснение не грешило против истины. Отъезд их отнюдь не
наводил на мысль о катастрофе и не опровергал предположения, что они едут
навестить друзей.
Путь их лежал мимо мызы, откуда они уехали несколько дней назад, находя
друг в друге такую светлую радость, а так как Клэр хотел покончить свои
дела с мистером Криком, то Тэсс поневоле должна была заглянуть к миссис
Крик, - иначе та заподозрила бы, что дело неладно. - Не желая привлекать
всеобщее внимание, они оставили экипаж у калитки, выходящей на проезжую
дорогу, и пошли бок о бок по тропинке. Одни пеньки остались там, где были
ивовые заросли, и они издали могли разглядеть то место, куда последовал за
ней Клэр, когда упрашивал ее стать его женой; слева была изгородь, за
которой она, зачарованная, слушала его игру на арфе; а дальше, за
коровником, виднелся луг, где они впервые поцеловались. Летние золотые
тона пейзажа стали теперь серыми, краски потускнели, чернозем превратился
в грязь, и холодна была река.
Фермер увидел их со скотного двора и пошел им навстречу, скроив при
этом шутливо-лукавую мину, которая в Тэлботейс и в окрестностях считалась
уместной при встрече с молодоженами. Затем из дому вышла миссис Крик, а за
ней и другие их старые знакомые, но ни Мэриэн, ни Рэтти не было видно.
Тэсс мужественно выслушала их лукавые намеки и дружеские насмешки,
которые задевали ее отнюдь не так, как предполагали шутники. Между мужем и
женой установилось молчаливое соглашение скрывать свое отчуждение, и по их
поведению ни о чем нель...
