Томас Гарди. Тэсс из рода д'Эрбервиллей
страница №7
...й, но не изменила позы, хотямечтательно-задумчивое выражение исчезло, и внимательный взгляд легко мог
уловить, как кровь медленно прилила к ее щекам, а потом отхлынула, и
только розовая тень осталась на лице.
Волнение, охватившее Клэра, словно он услышал голос с неба, не утихло.
Принятые решения, сдержанность, осторожность, опасения - все отступило,
как потерпевший поражение батальон. Он вскочил с места - пусть корова если
ей вздумается опрокидывает подойник, - быстро подошел к той, которая так
влекла его, и, опустившись перед ней на колени, крепко обнял ее.
Тэсс была застигнута врасплох и, не задумываясь, отдалась его объятию,
как чему-то неизбежному. Едва она увидела, что это действительно он, ее
возлюбленный, губы ее раскрылись, и, охваченная безотчетной радостью, она
прижалась к нему и вскрикнула, словно в экстазе.
Он готов был поцеловать эти притягивающие его губы, но удержался,
чувствуя себя виноватым.
- Простите меня, Тэсс, дорогая! - прошептал он. - Я должен был
спросить... Я... я не знал, что делаю. Я не хотел быть дерзким. Я предан
вам всей душой, Тэсси, милая!
Старая Красотка в недоумении оглянулась; видя, что подле нее вопреки
всем обычаям, установившимся с незапамятных времен, сидит не один, а двое,
она сердито подняла заднюю ногу.
- Она сердится... не понимает, что случилось... она опрокинет подойник!
- воскликнула Тэсс, мягко отстраняя его. Она следила за движениями коровы,
но занята была только собой и Клэром.
Потом Тэсс поднялась со скамеечки, и они стояли друг подле друга; его
рука все еще обвивала ее талию. Глаза Тэсс, устремленные вдаль,
наполнились слезами.
- О чем вы плачете, милая? - спросил он.
- Ах, не знаю! - грустно прошептала она.
Опомнившись и осознав, что случилось, она заволновалась и попыталась
выскользнуть из его объятий.
- Да, наконец я выдал свои чувства, Тэсс, - сказал он, печально
вздохнув и невольно давая понять, что сердце его опередило рассудок. -
Вряд ли нужно говорить, что я люблю вас искренне и горячо. Но я... сейчас
я не скажу больше ни слова... это вас расстраивает... а я потрясен не
меньше, чем вы. Вы не подумаете, что я воспользовался вашей
беспомощностью... был слишком стремителен, безрассуден? Не подумаете?
- Я ничего не могу сказать.
Он выпустил ее из своих объятий, и минуты через две оба уже доили
коров. Свидетелей не было, никто не видел этого объятия. Когда фермер
спустя несколько минут забрел в этот уединенный уголок, ничто не
показывало, что эти двое, разделенные внушительным расстоянием, были друг
для друга больше, чем простые знакомые. Однако с тех пор, как Крик в
последний раз их видел, произошло событие, которое - пока оно длится -
изменяет облик вселенной для двух людей; если бы об этом событии ведал
фермер, он, как человек практический, отнесся бы к нему презрительно;
однако основывалось оно на стремлении более стойком и неодолимом, чем все
так называемые практические предпосылки. Отдернута была завеса; отныне
перед каждым из них открывался новый горизонт - на краткий срок или на
долгий.
ФАЗА ЧЕТВЕРТАЯ. ПОСЛЕДСТВИЯ
25
Когда спустились сумерки и та, что завоевала его сердце, удалилась в
свою комнату, Клэр, не находя покоя, вышел в темноту.
Душный день сменился не менее душной ночью. Только трава казалась
прохладной. Дороги, тропинки, фасады строений, заборы были теплы, как
нагретый очаг, и эта полуденная жара обжигала лицо человека, бродившего в
ночи.
Он присел на перекладину восточных ворот, стараясь разобраться в самом
себе. Да, в этот день чувство заглушило рассудок.
Три часа прошло после неожиданных объятий, и с тех пор эти двое
избегали друг друга. Она была словно в лихорадке, почти испугана тем, что
произошло, а Клэр, человек нервный, предрасположенный к созерцательной
жизни, был обеспокоен новизной, безотчетностью своего порыва и
непреодолимой властью обстоятельств. Сейчас он едва мог дать себе отчет в
том, каковы должны быть отныне их взаимоотношения наедине и в присутствии
посторонних.
Приехав учиться на эту мызу, Энджел предполагал, что временное
пребывание его здесь будет лишь случайным эпизодом в его жизни, мимолетным
и быстро стирающимся в памяти; он думал, что отсюда, словно из
занавешенной ниши, сможет спокойно созерцать манящий внешний мир и,
обращаясь к нему, говорить вместе с Уолтом Уитменом:
Толпы мужчин и женщин в обычных костюмах,
Какими занятными кажетесь вы мне! -
но в то же время строить планы, как снова в него окунуться. Но вдруг
случилось невероятное, и то, что прежде было всепоглощающим миром,
превратилось в неинтересную пантомиму, а здесь, в этом якобы скучном
местечке, чуждом всяких страстей, взорвалось с вулканической силой нечто
новое, до сей поры ему неведомое.
Все окна в доме были открыты, и через двор до Клэра доносились
привычные звуки - обитатели мызы укладывались спать. Этот дом, такой
скромный и невзрачный, на который он привык смотреть как на временное
жилище и отнюдь не считая его чем-либо достопримечательным на фоне
окружающего пейзажа, - какое значение приобрел для него теперь этот дом!
Старые, поросшие мхом кирпичные карнизы шептали ему: "Останься!" Окна
улыбались, дверь приветливо манила, вьющиеся растения ему сочувствовали.
Влияние женщины, находившейся в доме, оживило даже кирпич и известку,
заставило их вместе с небосводом сгорать от страсти. Кто же была эта
всемогущая женщина? Работница с молочной фермы.
Да, изумительным казалось то значение, какое приобрела для него жизнь
скромной мызы. И не только новая любовь была тому причиной. Не один Энджел
познал на опыте, что ценность жизни не во внешних изменениях, но в
субъективных переживаниях. Чуткий крестьянин живет жизнью более полной,
широкой, драматической, чем толстокожий король. И теперь Клэр убедился в
том, что жизнь так же величественна здесь, как и в любом другом месте.
Клэр, несмотря на свою ересь, ошибки и слабости, был человеком с чуткой
совестью. Для него Тэсс была не ничтожным существом, не забавной игрушкой,
но женщиной, которой дарована драгоценная жизнь, и жизнь эта ей самой,
страдающей либо радующейся, представлялась не менее значительной, чем
могущественнейшему из людей его собственная жизнь. Для него весь мир
сконцентрировался в Тэсс, и лишь пройдя сквозь призму ее восприятия,
существовали для нее люди. Сама вселенная возникла для Тэсс в тот день и
час, когда она родилась.
Это сознание, в которое он вторгся, было единственной возможностью
существования, пожалованного Тэсс равнодушной Первопричиной, - всем ее
достоянием, единственной предпосылкой ее бытия. Как же мог он считать ее
существом менее значительным, чем он сам, хорошенькой безделушкой, которая
скоро надоест? Мог ли он не относиться с величайшей серьезностью к
чувству, какое - а это было ему известно - он пробудил в ней, такой пылкой
и впечатлительной, несмотря на ее сдержанность? Мог ли он допустить, чтобы
это чувство истерзало ее и погубило?
Ежедневные встречи с ней в привычной обстановке помогли бы развиться
тому, что уже зародилось. Жизнь в такой близости привела бы к неясности, с
которой плоть и кровь бессильны бороться. Не находя выхода из создавшегося
положения, он решил на время не браться за ту работу, которую ему пришлось
бы делать с ней. Пока причиненное ей зло было еще невелико.
Но не так-то легко было выполнить решение упорно ее избегать. С каждым
ударом сердца его все сильнее влекло к ней.
Он решил навестить родных. Быть может, удастся узнать их мнение. Срок
его пребывания здесь истечет меньше чем через полгода; затем, проведя еще
несколько месяцев на других фермах, он уже вполне изучит агрономию и
сможет начать самостоятельную жизнь. А ведь фермеру нужна жена, которая не
украшала бы, словно восковая кукла, гостиную, а знала бы толк в сельском
хозяйстве. В молчании ночи прочел он желанный ответ, но тем не менее решил
отправиться в путь.
Однажды утром, когда на мызе Тэлботейс уселись завтракать, одна из
работниц заметила, что мистера Клэра сегодня что-то не было видно.
- Да, - отозвался фермер Крик, - мистер Клэр поехал в Эмминстер,
провести день-другой со своими родными.
Четырем влюбленным девушкам, сидевшим за столом, показалось, что свет
солнечный внезапно угас и пение птиц смолкло. Но ни словом, ни жестом не
выдали они своей тоски.
- Скоро его договор со мной кончится, - с бессознательной жестокостью
флегматично добавил Крик. - Вот он, должно быть, и присматривает себе
какое-нибудь занятие.
- А сколько времени он еще здесь пробудет? - спросила Изз Хюэт,
единственная из четырех приунывших девушек, которая осмелилась заговорить.
Остальные ждали ответа, словно от него зависела их жизнь, - Рэтти,
приоткрыв рот, разглядывала скатерть; ярче вспыхнул румянец на щеках
Мэриэн; Тэсс, дрожа, смотрела в окно на луг.
- Точно я не могу сказать, у меня нет под рукой записной книжки, - с
тем же невыносимым спокойствием ответил Крик. - Но ведь срок можно менять.
Он, конечно, захочет поучиться уходу за телятами. Думаю, он у нас проживет
до конца года.
Еще четыре с лишним месяца мучительного восторга, "радости, опоясанной
болью", а потом - мрак непроглядной ночи.
В этот утренний час Энджел Клэр был уже в десяти милях от мызы; он ехал
по узкой проселочной дороге, направляясь в Эмминстер, в приход своего
отца, и вез корзиночку с кровяной колбасой и бутылку меду, которые миссис
Крик посылала вместе с приветом его родителям. Перед ним тянулась белая
дорога, и он не спускал с нее глаз, но видел не ее, а будущее. Он любит
Тэсс. Следует ли на ней жениться? Вправе ли он это сделать? Что скажут его
мать и братья? Что скажет он сам года через два? Это зависит от того,
кроются ли в преходящей страсти семена прочной привязанности, или девушка
вызывает в нем лишь чувственное влечение, которое не может быть вечным.
Наконец показался городок, окруженный холмами, красная каменная церковь
времен Тюдоров, группа деревьев возле дома священника. Клэр повернул
лошадь к хорошо знакомым воротам. У входа в дом он бросил взгляд на
церковь и увидел у дверей ризницы группу девочек от двенадцати до
шестнадцати лет, которые, очевидно, кого-то ждали; через секунду появилась
девушка постарше, в широкополой шляпе и туго накрахмаленном батистовом
платье, в руке она держала две книги.
Клэр хорошо ее знал. Он не был уверен, заметила ли она его, и надеялся,
что не заметила, ибо в таком случае не нужно было здороваться и
разговаривать с этой безупречной особой. Очень не хотелось ему к ней
подходить, и потому он решил, что она его не видела. Это была мисс Мерси
Чант, единственная дочь соседа и приятеля его отца; и родители Клэра
втайне питали надежду, что когда-нибудь он попросит ее стать его женой.
Она была знатоком антиномизма и Библии и сейчас, несомненно, шла
заниматься с учениками воскресной школы. Клэр вспомнил страстных,
напоенных летним зноем язычниц долины Вар, их розовые лица, забрызганные
коровьим пометом, и ту, которая была самой жизнерадостной, самой нежной и
пылкой.
Решение ехать в Эмминстер он принял под влиянием минуты и потому не
уведомил родителей, намереваясь, впрочем, приехать к завтраку, чтобы
застать их дома, так как после завтрака они имели обыкновение заниматься
делами прихода. Он запоздал, и они уже сидели за столом. Как только он
вошел, все вскочили, чтобы с ним поздороваться: отец и мать, брат, его
преподобие Феликс, - священник в одном из городов смежного графства,
заглянувший на две недели домой, и второй брат, его преподобие Катберт, -
ученый, декан колледжа, приехавший на каникулы из Кембриджа. Мать носила
чепец и серебряные очки; отец и на вид казался таким, каким был на самом
деле: серьезный, богобоязненный человек, несколько худощавый, лет
шестидесяти пяти; размышления избороздили морщинами его бледное лицо. На
стене висел портрет сводной сестры Энджела, которая была старше его на
шестнадцать лет; она вышла замуж за миссионера и уехала в Африку.
Священники, подобные мистеру Клэру-старшему, совсем исчезли за
последние двадцать лет. Близкий по духу Уиклифу, Гусу, Лютеру и Кальвину,
евангелист до мозга костей, человек, и в быту и в размышлениях своих
склонявшийся к апостольской простоте, он еще в ранней юности покончил раз
и навсегда с основными вопросами бытия и с тех пор не позволял себе к ним
возвращаться. Даже сверстники его и единомышленники считали, что он в
своих выводах доходит до крайностей; но, с другой стороны, противники его
невольно восхищались его прямолинейностью и той исключительной энергией, с
какой он отметал все сомнения, проводя в жизнь свои принципы. Он любил
Павла из Тарса, питал расположение к святому Иоанну, святого Иакова
ненавидел насколько хватало смелости, а к Тимофею, Титу и Филимону
относился со смешанным чувством. Для него Новый завет был не столько
заветом Христа, сколько заветом Павла, - не столько учением, сколько
опьянением. Вера его в детерминизм была почти манией и негативной своей
стороной граничила с философией отречения, родственной философии
Шопенгауэра и Леопарди. Одно оставалось бесспорным: он был глубоко
искренен.
К эстетическому, чувственному, языческому наслаждению природой и
пламенной женственностью, какое познал в долине Вар его сын Энджел, он
отнесся бы в высшей степени отрицательно, если бы путем расспросов или
догадок постиг правду. Как-то в минуту раздражения Энджел имел
неосторожность сказать ему, что, пожалуй, лучше было бы для человечества,
если бы источником современной религии стала Греция, а не Палестина;
возмущенный отец и мысли не допускал, чтобы в этих словах могла таиться
хотя бы тысячная доля истины, не говоря уж о полуистине или истине. Он
ограничился тем, что долгое время после этого читал Энджелу суровые
нотации. Но доброму его сердцу чужда была злопамятность, и сегодня он
приветствовал сына улыбкой нежной и светлой, как улыбка ребенка.
Энджел уселся за стол; здесь был он у себя дома, но сейчас, в отличие
от былых дней, он не чувствовал себя членом собравшейся семьи. Всякий раз,
возвращаясь домой, он замечал свое расхождение с семьей, а сегодня жизнь
родного дома показалась ему еще более чуждой, чем обычно.
Трансцендентальные устремления, все еще выраставшие из геоцентрической
теории - рай в зените, ад в надире, - были непонятны ему, словно грезы
людей, обитающих на другой планете. Последние месяцы видел он только
Жизнь, ощущая мощное, страстное биение пульса бытия, не искалеченного, не
искаженного, не стесненного теми верованиями, какие тщетно пытаются
заглушить то, что мудрость хотела бы только регулировать.
И родные, в свою очередь, нашли его резко изменившимся, непохожим на
прежнего Энджела Клэра. Сейчас родители, и в особенности братья, отметили
перемену в его манерах: он привык держать себя, как фермер, - сидел
вытянув ноги; лицо его стало более выразительным, в глазах отражалась
мысль раньше, чем он успевал ее высказать; стерся лоск, свойственный
ученикам колледжей и тем более салонным юношам. Сноб сказал бы, что Энджел
утратил культуру; чопорная дама нашла бы его огрубевшим. Таковы были
результаты общения с нимфами и пастухами Тэлботейс.
После завтрака он пошел погулять со своими братьями, неевангелистами,
прекрасно образованными молодыми людьми, корректными до мозга костей, -
такие безупречные модели ежегодно сходят с токарного станка
систематического обучения. Оба были слегка близоруки, и когда мода
требовала носить монокль на шнурке, они носили монокль на шнурке; когда в
моду вошел лорнет, они приобрели лорнет; а когда модными стали очки, они
немедленно обзавелись очками, не заботясь о том, что, собственно,
требуется их глазам. Когда на трон возведен был Вордсворт, они носили в
кармане его книжки, а когда развенчали Шелли, они предоставили ему
покрываться пылью на книжных полках. Когда всеобщий восторг вызывали
святые семейства Корреджо, они восхищались Корреджо; когда Корреджо был
отвергнут в пользу Веласкеса, нимало не возражая, они поспешили
присоединиться к общему мнению.
Если старшие братья решили, что Энджел утрачивает хорошие манеры, то он
пришел к выводу, что их духовная ограниченность все возрастает. Феликс
казался ему олицетворением церкви, Катберт - колледжа. Для одного
краеугольным камнем мира был епархиальный совет, для другого - Кембридж.
Оба брата снисходительно признавали, что в цивилизованном обществе
существуют несколько десятков миллионов людей, не имеющих отношения ни к
университету, ни к церкви; но к этим людям следует скорее относиться
терпимо, чем считаться с ними и их уважать.
Оба были почтительными и внимательными сыновьями и в положенные сроки
навещали родителей. Феликс, как богослов, был значительно современнее, чем
его отец, но менее склонен к самопожертвованию и самоотречению. В отличие
от отца он относился более терпимо к мнениям, шедшим вразрез с его
верованиями, - однако только в той мере, в какой они грозили гибелью тому,
кто их придерживался, но зато не прощал их, как неуважение к своей
доктрине. Катберт был более либерален и тонок, но и более черств.
Прогуливаясь с братьями по склону холма, Энджел снова почувствовал,
что, каковы бы ни были их преимущества перед ним, ни один из них не видел
и не знал жизни. Быть может, у них, как и у многих людей, способность
выражать свои мысли была развита в ущерб наблюдательности. Они не имели
здравого представления о сложных силах, действующих за пределами того
тихого и невозмутимого потока, который увлекал их вместе с их
единомышленниками. Оба не видели разницы между частной истиной и истиной
всеобщей; они не понимали, что мнения узкого круга, клерикального и
академического, отнюдь не есть мнение всего человечества.
- Полагаю, дорогой мой, теперь для тебя ничего больше не остается, как
сделаться фермером, - сказал между прочим Феликс своему младшему брату,
печально и сурово посматривая сквозь очки на далекие поля. - И,
следовательно, мы должны с этим примириться. Но умоляю тебя - уделяй по
мере сил внимание нравственным идеалам. Конечно, жизнь фермера приводит к
внешнему огрубению, и тем не менее можно жить просто, но мыслить
возвышенно.
- Разумеется, - отозвался Энджел. - Прости, что я вторгаюсь в твою
область, но разве это не было доказано девятнадцать столетий назад? Почему
ты думаешь, Феликс, что я откажусь от возвышенных нравственных идеалов?
- Видишь ли, по тону твоих писем и нашего разговора мне показалось...
быть может, это только моя фантазия... что интеллектуальное твое развитие
приостановилось. А ты что скажешь, Катберт?
- Послушай, Феликс, - сухо перебил Энджел, - мы, как тебе известно,
добрые друзья, и каждый из нас идет своей дорогой, но уж коли речь зашла
об интеллектуальном развитии, я нахожу, что тебе, довольному собой
догматику, не стоит беспокоиться о моем развитии, а следовало бы подумать
о своем.
Они вернулись домой к обеду, который всегда подавали в тот час, когда
отец и мать заканчивали утренний обход прихожан. Самоотверженная пара,
естественно, нимало не считалась с удобствами своих гостей, и тут
расхождения у сыновей не было - все трое хотели, чтобы в этом мистер и
миссис Клэр усвоили современные понятия.
После прогулки они проголодались, в особенности Энджел, который привык
к жизни на свежем воздухе и обильным dapes inemptae [домашним яствам
(лат.)], подававшимся на стол фермера, не очень-то изящно сервированный.
Но старики вернулись, только когда у сыновей почти иссякло терпение.
Самоотверженная чета занималась тем, что пыталась пробудить аппетит у
больных прихожан, чей дух они, довольно непоследовательно, старались
удержать в теле, совсем позабыв о собственном аппетите.
Семья уселась за стол; еды было мало, кушанья холодные. Энджел вспомнил
о подарке миссис Крик - кровяной колбасе, которую он попросил хорошенько
поджарить, как поджаривали ее на мызе; ему хотелось, чтобы отец и мать
отведали этой вкусной колбасы и оценили ее так же высоко, как оценивал он
сам.
- Ты ищешь кровяную колбасу, милый? - заметила мать. - Но я уверена,
что ты охотно от нее откажешься, как отказываемся мы с отцом, когда
узнаешь, почему ее нет. Я посоветовала отцу отнести подарок любезной
миссис Крик детям человека, который не может работать из-за припадков
delirium tremens [белой горячки (лат.)]. Отец согласился с тем, что это их
порадует, так мы и сделали.
- Отлично! - весело отозвался Энджел и стал искать мед.
- Мед оказался таким крепким, - продолжала мать, - что решительно не
годится как столовый напиток, но в случае болезни может заменить ром или
коньяк, поэтому я его спрятала в свою аптечку.
- Мы принципиально не пьем за этим столом ничего спиртного, - добавил
отец.
- Но что же мне сказать ясене мистера Крика? - спросил Энджел.
- Конечно, правду, - отозвался отец.
- Я предпочел бы сказать ей, что и мед и колбаса вам очень понравились.
Миссис Крик - славная добрая женщина и непременно спросит меня об этом,
как только я вернусь.
- Ты не можешь сказать неправду, - невозмутимо ответил мистер Клэр.
- Да, конечно... а все-таки этот мед - винишко хоть куда.
- Что ты сказал? - в один голос воскликнули Катберт и Феликс.
- Это так говорят в Тэлботейс, - краснея, объяснил Энджел и умолк,
чувствуя, что родители его поступают правильно, хотя душевной мягкости им,
может быть, и не хватает.
26
Только вечером, после общей молитвы, Энджел нашел случай поговорить с
отцом о том, что его больше всего интересовало. Он готовился к этому
разговору, пока стоял, преклонив колени, на ковре, позади братьев,
разглядывая гвозди на их башмаках. После молитвы братья вышли вместе с
матерью, а мистер Клэр остался наедине с Энджелом.
Сначала молодой человек обсуждал с отцом свои планы: он намеревался
стать фермером в Англии или в колониях и поставить дело на широкую ногу.
Тогда отец сообщил ему, что, не послав его в Кембридж и, следовательно,
сэкономив на этом, он счел своим долгом откладывать ежегодно некоторую
сумму денег, чтобы сын мог со временем купить или арендовать участок земли
и не чувствовать себя обойденным.
- Что касается мирских богатств, - продолжал отец, - то через несколько
лет ты, несомненно, окажешься гораздо обеспеченней своих братьев.
Ободренный заботливостью старика, Энджел коснулся другого, более
животрепещущего вопроса. Он напомнил отцу, что ему уже двадцать шесть лет;
когда он станет фермером, ему одному не справиться с хозяйством - фермеру
нужна не одна, а две пары глаз: кто-то должен смотреть за домом, когда он
сам будет работать в поле. Не благоразумнее было бы ему жениться?
Казалось, отец отнесся к этому благосклонно; тогда Энджел задал ему
вопрос:
- Как ты думаешь, какай жена нужна мне, бережливому, работящему
фермеру?
- Истинная христианка, помощница и утешительница и в радостях и в
невзгодах. Все остальное, в сущности, неважно. Такую девушку найти можно.
Да вот у моего умнейшего друга и соседа доктора Чанта...
- А не должна ли она прежде всего уметь доить коров, сбивать хорошее
масло, варить огромные сыры, ходить за курами и индюками, кормить цыплят,
в случае необходимости присматривать за работниками на поле и знать цену
на овец и телят?
- Да... жена фермера... да, конечно. Это было бы желательно. - Мистер
Клэр-старший, очевидно, никогда не задумывался над этими вопросами. - Я
хотел сказать, - продолжал он, - что, если ты ищешь женщину целомудренную
и добродетельную, такую, которая пришлась бы по душе твоей матери и мне,
тебе не найти никого лучше твоей приятельницы Мерси. Ты, кажется,
интересовался ею. Правда, не так давно дочь моего соседа Чанта заразилась
этой модой, введенной у нас более молодыми священнослужителями, украшать
по праздникам стол причастия - к великому моему возмущению, она на днях
назвала его алтарем, - украшать его цветами и прочим. Но ее отец, который,
как и я, восстает против подобной суетности, считает, что ее можно
исправить. Это лишь девичья причуда, и я уверен, что она от нее откажется.
- Да, да, знаю: Мерси славная, набожная девушка. Но не думаешь ли ты,
отец, что девушка, такая же целомудренная и добродетельная, как мисс Чант,
и хотя не столь сведущая в богословии, но зато знающая толк в сельском
хозяйстве не хуже самого фермера, - такая девушка подошла бы мне
значительно больше?
Мистер Клэр, однако, продолжал считать, что строго следовать учению
апостола Павла куда важнее, чем знать обязанности жены фермера. Тогда
Энджел, желая добиться своего, но не огорчать отца, начал говорить со всей
возможной убедительностью. Он сказал, что судьба, или провидение,
поставила на его пути девушку, которая может быть идеальной помощницей
фермера и вместе с тем очень серьезно относится к жизни. Ему неизвестно,
принадлежит ли она к Низкой церкви его отца, но, несомненно, ее можно
будет направить на истинный путь; она аккуратно ходит в церковь,
чистосердечна, восприимчива, умна, пожалуй, изящна, целомудренна, как
весталка, а что касается ее внешности, то она изумительно красива.
- А она из семьи, с которой ты будешь рад породниться? Короче говоря,
она девушка нашего круга? - спросила изумленная мать, которая тихонько
вошла в кабинет во время этого разговора.
- С общепринятой точки зрения - нет, - твердо заявил Энджел, - я с
гордостью могу сказать, что она дочь крестьянина. И тем не менее она
обладает истинным душевным благородством.
- Мерси Чант из очень хорошей семьи.
- Да какой в этом толк, мама? - быстро возразил Энджел. - Чем семья
может быть полезна жене человека, которому предстоит вести трудовую жизнь,
как мне?
- Мерси прекрасно воспитана и образованна. А это имеет свою хорошую
сторону, - возразила мать, посматривая на него сквозь очки в серебряной
оправе.
- Что касается внешнего лоска, то в той жизни, какую я намерен вести,
пользы от него не будет. А ее образованием я сам могу заняться. Она
способная ученица, вы бы в этом убедились, если бы ее знали. Она натура
поэтическая, живет поэзией, если можно так выразиться. Живет тем, о чем
поэты только пишут. И она безупречная христианка; пожалуй, она принадлежит
именно к тому роду, виду и разновидности людей, какие вам больше всего по
душе.
- О Энджел, ты над нами смеешься!
- Прости, мама. Но она добрая христианка, почти каждое воскресенье
ходит в церковь; и я уверен, ради этого вы будете снисходительны к
некоторым недочетам в ее воспитании и согласитесь с тем, что мой выбор
неплох.
Энджел с большим пылом восхвалял религиозность своей возлюбленной Тэсс,
ту самую формальную религиозность, над которой (не подозревая, что
когда-нибудь извлечет из нее пользу) он всегда посмеивался, считая, что
она явно чужда верованиям, порожденным жизнью на лоне природы, - истинным
верованиям и Тэсс и других доильщиц.
Мистер и миссис Клэр, терзаемые сомнениями, насколько их сын сам имеет
право называться добрым христианином, носителем тех добродетелей, которые
он приписывал этой неизвестной девушке, начали склоняться к мысли, что
твердость ее веры во всяком случае уже очень большое преимущество; да и
вообще в этой встрече ясно чувствовалась воля провидения, ведь Энджел не
такой человек, для которого ортодоксальность веры его избранницы может
сыграть хоть какую-нибудь роль. В конце концов они заявили, что спешить
незачем, но они готовы познакомиться с ней.
Поэтому Энджел пока воздержался от сообщения дальнейших подробностей.
Он понимал, что, хотя родители его были людьми преданными своим идеалам и
самоотверженными, они, однако, не отдавая себе в этом отчета, сохранили
многие буржуазные предрассудки, и, чтобы их преодолеть, нужно действовать
тактично. Хотя по закону он имел право поступать как ему угодно, а
качества невестки не могли отразиться на жизни стариков - он предполагал
жить вдали от них, - но из любви к родителям он не хотел оскорблять их
чувства, принимая решение, наиболее ответственное в жизни человека.
Он отметил свою собственную непоследовательность, когда подчеркивал
случайные черты как нечто существенное. Он любил Тэсс, любил ее душу, ее
сердце, самое существо ее, не придавая значения ее умению вести хозяйство,
ее способностям как будущей его ученицы и особенно ее простодушной и чисто
формальной набожности. Он чувствовал прелесть ее существования, вольного и
безыскусственного, и не требовал от нее светского лоска. Он считал, что
пока образование почти не влияет на эмоции и импульсы, на которых зиждется
семейное счастье. Быть может, по прошествии веков усовершенствованная
система морального и интеллектуального воспитания заметно, пожалуй, даже
значительно, очистит неосознанные инстинкты человеческой природы, но в
данное время культура, по мнению Клэра, затрагивала лишь духовную эпидерму
тех жизней, на которые распространилось ее влияние. Он еще больше убедился
в этом, наблюдая женщин - сначала культурных представительниц мелкой
буржуазии, а затем девушек на мызе, - и окончательно пришел к выводу, что
между хорошей и умной женщиной одного социального слоя и хорошей и умной
женщиной другого социального слоя разница гораздо меньше, чем между
хорошей и дурной либо умной и глупой одного и того же слоя или класса.
Настал день отъезда. Братья его уже покинули отчий дом, чтобы совершить
пешую экскурсию по северу, откуда один должен был вернуться в свой
колледж, а другой - в приход. Энджел мог отправиться с ними, но предпочел
вернуться к своей возлюбленной в Тэлботейс. В сущности, это было к
лучшему: хотя он был, пожалуй, наиболее чутким, верующим и даже наиболее
христиански настроенным из всех троих, чувство отчуждения, вызванное тем,
что он никак не хотел укладываться в предназначенные ему рамки, все росло.
Ни Феликсу, ни Катберту он ни слова не сказал о Тэсс.
Мать приготовила ему сандвичи, а отец верхом на своей кобыле отправился
его провожать. Труся рысцой по тенистым проселочным дорогам, Энджел,
довольный результатами своей поездки, охотно слушал повествование отца о
трудностях его работы в приходе, о холодности его собратьев, а ведь он их
любит согласно тому самому буквальному толкованию Нового завета, в котором
они усматривают влияние пагубной кальвинистской доктрины.
- Пагубной! - с добродушным презрением воскликнул мистер Клэр и стал
приводить случаи, доказывающие нелепость подобного утверждения.
Он рассказал о том, как посчастливилось ему быть орудием чудесного
обращения грешников на путь истинный - не только бедняков, но и людей
богатых или зажиточных, затем откровенно признался и во многих неудачах.
По этому поводу-упомянул он об одном молодом выскочке-эсквайре по
фамилии д'Эрбервилль, который доил в окрестностях Трэнтриджа, милях в
сорока от Эмминстера.
- А он не из древнего рода д'Эрбервиллей, владельцев Кингсбира и других
земель? - спросил сын. - Из этого древнего, давно захудавшего рода, с
которым связана страшная легенда о карете, запряженной четверкой?
- О нет! Последние потомки подлинных д'Эрбервиллей умерли в
безвестности лет шестьдесят или восемьдесят назад - по крайней мере
насколько мне известно. А эти д'Эрбервилли присвоили себе чужую фамилию.
Из уважения к древнему рыцарскому роду я надеюсь, что они самозванцы. Но
странно, что ты стал интересоваться старинными родами. Ты как будто
придавал им еще меньше значения, чем я.
- Ты меня не так понял, отец, что часто с тобой случается, -
нетерпеливо отозвался Энджел. - Для политики древность рода, как я считаю,
не имеет значения. Даже среди представителей древних фамилий встречаются
мудрецы, которые "восстают против своего же права наследования", как
выразился Гамлет. Но для истории и искусства древние роды вещь важная, и я
ими очень интересуюсь.
Такие тонкости, если только можно назвать их тонкостями, превышали,
однако, понимание мистера Клэра-старшего, и он продолжал прерванный
рассказ. После смерти старика д'Эрбервилля молодой человек предался
разгульной жизни, хотя у него есть слепая мать, печальное положение
которой, казалось, должно было бы его образумить. Слух о его поведении
дошел до мистера Клэра, когда он выступал в тех краях с миссионерскими
проповедями, и он смело воспользовался случаем, чтобы указать заблудшему
на черноту его жизни. Хотя он был там чужим человеком и говорил с чужой
кафедры, но видел в этом свой долг и произнес проповедь на слова
евангелиста Луки: "Безумный! В сию ночь душу твою возьмут у тебя!" Молодой
человек был возмущен таким откровенным выпадом и в завязавшемся при
встрече словесном поединке не постеснялся публично оскорбить мистера
Клэра, невзирая на его седины.
Энджел покраснел от огорчения.
- Дорогой отец, - грустно сказал он, - я бы не хотел, чтобы ты
подвергал себя незаслуженным оскорблениям со стороны негодяев.
- Оскорблениям? - переспросил отец, и суровое его лицо озарилось
пламенем самопожертвования. - Мне только было больно за этого несчастного,
безумного юношу. Неужели ты думаешь, что меня могли оскорбить безрассудные
его слова или даже побои? "Злословят нас - мы благословляем; гонят нас -
мы терпим; хулят нас - мы молим; мы как сор для мира, как прах, всеми
попираемый доныне". Эти древние и благородные слова, обращенные к
коринфянам, совершенно справедливы и в наше время.
- Но ведь до побоев дело не дошло, отец? Он тебя не ударил?
- Нет, не ударил. Но мне случалось терпеть побои от людей, обезумевших
от алкоголя.
- Не может быть!
- Частенько, мой милый. Беда невелика. Я спасал их от преступления, не
давая им пролить кровь ближнего. И впоследствии они меня благодарили и
славили господа.
- Будем надеяться, что и этот молодой человек последует их примеру! -
воскликнул Энджел. - Но, судя по твоим словам, боюсь, что этому не бывать.
- А все-таки будем надеяться, - сказал мистер Клэр. - Я продолжаю за
него молиться, хотя вряд ли мы с ним встретимся по сю сторону могилы. Но,
быть может, слова мои, как доброе семя, прорастут когда-нибудь в его
сердце.
Сейчас, как и всегда, отец Клэра был оптимистичен, как ребенок. Хотя
сын и не мог принять узкой догмы старика, но относился с уважением к его
деятельности и в пиетисте видел героя. Пожалуй, теперь он уважал отца
больше, чем когда бы то ни было, так как мистер Клэр, обсуждая вопрос о
браке его с Тэсси, даже не спросил, богата девушка или бедна. Это была та
самая непрактичность, по причине которой Энджел вынужден был стать
фермером, а братьям его, по всей вероятности, предстояло быть до конца
жизни бедными приходскими священниками, - и тем не менее Энджел восхищался
ею. Несмотря на еретические свои убеждения, он не раз чувствовал, что как
человек он гораздо ближе отцу, чем оба его брата.
27
Больше двадцати миль он проехал знойным днем по дороге, взбирающейся на
холмы и сбегающей в долину, и после полудня поднялся на холм, который
находился в одной-двух милях к западу от Тэлботейс, откуда снова увидал
это зеленое корыто - сочную и сырую долину реки Вар. Как только начал он
спускаться с предгорий в эту долину с тучной илистой землей, воздух
сделался более тяжелым; томительные запахи летних плодов, тумана, цветов и
сена сливались в озеро ароматов и в этот час словно нагоняли дремоту не
только на животных, но даже на бабочек и пчел. Клэр был здесь своим
человеком, знал клички многих коров, которые паслись вдалеке. Ему было
радостно сознавать, что на эту жизнь смотрит он не со стороны, а как бы
изнутри, как не умел он смотреть в студенческие дни. И несмотря на всю
свою любовь к родителям, он почувствовал, что после пребывания в
родительском доме он здесь словно сбрасывает с себя лубки и повязки; ведь
тут не знали даже той привычной узды, которая обычно мешает самобытной
жизни английских поселян, - в Тэлботейс не было помещика.
Во дворе он никого не встретил. Все обитатели мызы имели обыкновение
вздремнуть часок после полудня, что было необходимо, так как в летнее
время вставать приходилось очень рано. У дверей на вбитом в землю и
очищенном от коры разветвленном дубовом суку висели, словно шляпы на
вешалке, подойники, стянутые деревянными обручами, побелевшие от
бесконечного мытья; они были приготовлены и высушены для вечернего доения.
Энджел прошел через сени на задний двор и остановился, прислушиваясь. Из
сарая, где стояли повозки, доносился негромкий храп, там спал кое-кто из
батраков, а вдали раздавалось хрюканье и визг свиней, измученных зноем.
Широколиственный ревень и капуста были тоже погружены в дремоту, их
большие листья вяло обвисли на солнцепеке, словно полузакрытые зонты.
Энджел расседлал и накормил свою лошадь, и когда он снова вошел в дом,
пробило три часа. В этот час обычно снимали сливки с молока утреннего
удоя, и как только замер бой, Энджел услышал поскрипывание половиц
наверху: кто-то спускался по лестнице. Еще секунда - и показалась Тэсс.
Она не слышала, как Клэр вошел, и не сразу его заметила. Она зевала, и
он видел ее открытый рот, красный, как у змеи. Одну руку она высоко
подняла над туго скрученным узлом волос, и там, где кончался загар, он
увидел белую атласную кожу. Лицо ее разрумянилось после сна, глаза были
полузакрыты. Жизнь била в ней через край. Это было одно из тех мгновений,
когда душа женщины полнее, чем когда-либо, облекается в плоть, когда самая
одухотворенная красота становится плотской и чувственной.
Потом эти глаза вспыхнули сквозь дымку дремоты, хотя с лица еще не
стерлась печать сна, и, мешая радость с удивлением и смущением, Тэсс
воскликнула:
- Ох, мистер Клэр. Как вы меня испугали... я...
В первую минуту она не успела подумать о перемене в их отношениях,
вызванной его признанием, но эта мысль ясно отразилась на ее лице, когда
она встретила нежный взгляд Клэра, бросившегося ей навстречу.
- Тэсси, дорогая, любимая! - прошептал он, обнимая ее за талию и
прижимаясь лицом к ее горячей щеке. - Ради бога, не называй меня больше
мистером! Я так спешил к тебе!
Тэсс не отвечала, но сердце ее забилось быстрее. Они стояли в сенях, на
красном кирпичном полу, он прижимал ее к своей груди, а косые лучи солнца,
врываясь в окно за его спиной, освещали ее опущенную голову, голубые вены
на виске, обнаженную руку, шею и пышные волосы. Спала она не раздеваясь и
сейчас была вся теплая, как пригревшаяся на солнце кошка. Сначала она не
смотрела ему в лицо, но вскоре подняла глаза, и он заглянул в глубь вечно
меняющихся зрачков, окруженных радужной оболочкой с голубыми, черными,
серыми и фиолетовыми волоконцами, а она смотрела на него так, как могла
смотреть Ева на Адама после грехопадения.
- Я должна снимать сливки с молока, - умоляюще прошептала она. - А
сегодня дома осталась одна старая Дебора. Миссис Крик поехала на базар с
мистером Криком, Рэтти нездорова, а все остальные куда-то ушли и вернутся
только к вечеру доить коров.
Когда они направились в молочную, на площадке лестницы показалась
Дебора Файэндер.
- Я вернулся, Дебора, - сказал ей мистер Клэр. - Я помогу Тэсс снимать
сливки. А вы, конечно, очень устали; отдыхайте, пока не настало время
доить коров.
Пожалуй, в этот день на мызе Тэлботейс сливки с молока были сняты не
очень тщательно. Тэсс двигалась словно во сне; знакомые предметы,
казалось, превратились в смутные скопления солнечного света и теней. Когда
она подставляла под насос шумовку, чтобы охладить, рука ее дрожала; она
ощущала пламя страсти Клэра и съеживалась, как съеживается растение под
палящими лучами солнца.
Он снова привлек ее к себе, а когда она, счищая сливки с шумовки,
провела по ней указательным пальцем, он попросту облизал этот палец:
отсутствие чопорности на мызе Тэлботейс оказалось сейчас весьма кстати.
- Лучше уж я сразу скажу тебе все, дорогая, - заговорил он неясно. - Я
хочу задать тебе один вопрос, в высшей степени практический, о котором
думал все время, начиная с того дня на лугу. Я собираюсь жениться, и мне,
как будущему фермеру, нужна женщина, понимающая толк в сельском хозяйстве.
Согласна ты быть этой женщиной, Тэсси?
Он задал вопрос в такой форме, опасаясь, как бы она не подумала, что он
действует под влиянием импульса, против которого может восстать его
рассудок.
Она побледнела. Она приняла как неизбежное последствия своего сближения
с ним, приняла свою любовь к нему, но не ждала этого внезапного
предложения, да и сам Клэр заговорил об этом раньше, чем предполагал. С
тоской, в которой был словно горький привкус смерти, прошептала она те
слова, какие считала своим долгом произнести, ибо была честной женщиной.
- Я не могу быть вашей женой, мистер Клэр! Не могу!
Казалось, ее собственный решительный ответ разбил ей сердце, и она в
отчаянии опустила голову.
- Тэсс! - воскликнул он, изумленный ее словами, еще крепче прижимая ее
к себе. - Ты сказала - нет? Но ведь ты меня любишь?
- Да, да. И только за вас хотела бы я выйти замуж, - честно ответила
ему несчастная девушка. - Но я не могу!
- Тэсс, - сказал он, слегка отстраняя ее от себя, - ты помолвлена с
кем-то другим?
- Нет, нет!
- Но почему же ты мне отказываешь?
- Я не хочу идти замуж! Я никогда об этом не думала. Я не могу! Я могу
только любить вас.
- Но почему?
Вынужденная лукавить, она пробормотала:
- Ваш отец - священник, и ваша мать не пожелает, чтобы вы женились на
такой, как я. Она захочет, чтобы вашей женой стала девушка воспитанная и
образованная.
- Вздор! Я говорил с ними обоими. Отчасти из-за этого я и поехал домой.
- Я чувствую, что не могу. Нет, нет, никогда! - повторила она.
- Быть может, я слишком поторопился, моя милая?
- Да... Я не ожидала.
- Пожалуйста, простите меня, Тэсси, я дам вам время подумать, - сказал
он. - Я приехал так неожиданно и сразу же ошеломил вас. В течение
ближайших дней я больше не буду упоминать об этом.
Она снова взяла блестящую шумовку, подставила под насос и принялась за
работу. Но, как ни старалась она, ей не удавалось аккуратно снять сливки с
молока - шумовка то погружалась в молоко, то скользила по воздуху. Тэсс
почти ничего не видела, слезы застилали ей глаза, но причину такой тоски
не могла она объяснить этому лучшему своему другу и защитнику.
- У меня ничего не выходит, - сказала она, отвернувшись.
Не желая ее волновать и мешать работе, всегда тактичный Клэр заговорил
уже на общую тему.
- У вас ложное представление о моих родителях, они оба очень простые и
совсем не спесивые люди. Последние из немногих, оставшихся верными
евангелической школе. Вы евангелистка, Тэсси?
- Не знаю.
- Вы аккуратно ходите в церковь, а здешний священник, говорят, не
очень-то склоняется к Высокой церкви.
Представление Тэсс о взглядах приходского священника, проповеди
которого она слушала каждую неделю, было, пожалуй, еще более туманно, чем
представление Клэра, который ни разу их не слышал.
- Я никак не могу хорошенько сосредоточиться на том, что он говорит, -
отделалась она общей фразой. - Меня это часто огорчает.
Она говорила удивительно искренне, и Энджел тут же решил, что его отец
не стал бы возражать против их брака по религиозным мотивам, хотя Тэсс и
не знает, принадлежит ли она к Высокой, Низкой или Широкой церкви. Он-то
понимал, что ее смутные верования, которые она, по-видимому, впитала с
детства, были, по существу, пантеистическими, а фразеология почерпнута из
религиозных брошюр. Но если и были они смутны, он не хотел разрушать их.
Вот молится сестра твоя...
Ей веру детскую и рай
Оставь, и ей ты не смущай
Простую радость бытия!
Прежде он думал, что этот совет более мелодичен, чем достоин внимания,
но сейчас он с радостью внял ему.
Он стал рассказывать о своем пребывании в родном доме, о жизни отца, о
том, как ревностно следует он своим принципам. Тэсс понемногу успокоилась,
и работа пошла у нее на лад. Он вытаскивал пробки из чанов и выпускал
молоко, по мере того как она снимала с него сливки.
- Когда вы сюда вошли, мне показалось, что у вас был печальный вид, -
отважилась она заметить, чтобы не возвращаться к разговору о себе самой.
- Да, пожалуй... Отец рассказывал мне о своих невзгодах и затруднениях,
а меня это всегда расстраивает. Он с таким рвением отдается своему делу,
что ему часто приходится сносить оскорбления и нападки тех, кто не
разделяет его образа мыслей, а мне больно слышать, что человек преклонных
лет подвергается подобным оскорблениям, и я не верю, чтобы рвение,
заходящее слишком далеко, могло принести какое-нибудь благо. Он рассказал
мне об одной неприятной сцене, происшедшей не так давно. По поручению
миссионерского общества он произносил проповедь в окрестностях Трэнтриджа,
милях в сорока отсюда, и счел своим долгом обратиться с увещеванием к
одному молодому повесе, с которым встретился в тех краях. Это сын
какого-то помещика, мать у него слепая. Мой отец без обиняков обратился
прямо к этому джентльмену, и в результате произошел скандал. Должен
сказать, что со стороны отца было нелепо обращаться с поучениями к
незнакомому человеку, когда не было ни малейшей надежды на успех. Но, как
бы там ни было, он всегда, кстати или некстати, делает то, что считает
своим долгом. Разумеется, он нажил много врагов среди людей не только
порочных, но и просто легкомысленных, которые не любят, когда кто-нибудь
вмешивается в их дела. Но, по его словам, он гордится тем, что произошло,
и утверждает, будто добро можно творить и косвенным путем. А мне бы
хотелось, чтобы он пощадил себя на старости лет и предоставил свиньям
барахтаться в грязи.
Лицо Тэсс стало суровым и постаревшим, сочные губы трагически сжались,
но волнение ее как будто улеглось. Клэр, погруженный в мысли об отце,
ничего не заметил. Они обошли ряд белых прямоугольных чанов, сняли сливки
и слили молоко, а затем пришли работницы за своими подойниками и явилась
Деб, чтобы вымыть чаны кипятком перед вечерним удоем. Когда Тэсс пошла на
луг доить коров, Клэр шепнул ей:
- Что же вы мне ответите, Тэсси?
- Нет, нет! - сказала она сурово и безнадежно, словно в рассказе об
Алеке д'Эрбервилле услышала голос своего тревожного прошлого. - Этому не
бывать!
Она побежала вслед за своими товарками, как будто надеялась, что свежий
воздух разгонит тоску. Девушки направлялись к дальнему лугу, где паслись
коровы; шли они гурьбой, со смелой, чисто животной грацией. Это была
свободная, решительная походка женщин, которые чаще видят над головой
безграничный небесный свод, чем крышу, и чувствуют себя на вольном
воздухе, как пловец на волнах. И теперь, снова увидев Тэсс, Клэр нашел
вполне естественным, что выбор его пал на девушку, которая выросла не
среди уловок цивилизации, а на лоне природы.
28
Отказ ее, хотя неожиданный, недолго смущал Клэра. Он знал женщин
достаточно хорошо, чтобы помнить, насколько часто отрицательный ответ лишь
предшествует утвердительному; и все же не настолько, чтобы понять, что
отрицательный ответ Тэсс вызван отнюдь не робостью или кокетством. Она уже
приняла его ухаживания, и в этом он видел добрый знак, не подозревая, что
на лугах и пастбищах "тщетные воздыхания" нимало не считаются пустой
тратой времени; здесь девушки не задумываясь и исключительно ради
удовольствия принимают знаки внимания, тогда как в унылых домах, где
правит тщеславие, желание девушки пристроиться парализует здоровое
стремление к любви как к самоцели.
- Тэсс, почему вы так решительно сказали мне "нет"? - спросил он ее
через несколько дней.
Она вздрогнула.
- Не спрашивайте, я вам объяснила... отчасти. Я недостаточно хороша для
вас... я вас недостойна.
- Что это значит? То ли, что вы недостаточно образованны?
- Да, пожалуй, - прошептала она. - Ваши друзья стали бы меня презирать.
- Вы ошибаетесь... вы не знаете моих родителей. Ну, а что касается
братьев, то мне нет дела... - Он обнял ее, опасаясь, как бы она от него не
ускользнула. - Ведь вы не всерьез отказали мне, дорогая? Я уверен, что
нет! Вы меня так измучили, что я ничего не могу делать - ни читать, ни
заниматься музыкой. Я не тороплю вас, Тэсс, но хочу знать, хочу услышать
из ваших милых уст, что когда-нибудь вы будете моей - в тот день, который
назначите сами, но назначите непременно.
Она только покачала головой и отвернулась.
Клэр пристально смотрел на нее, изучая черты ее лица, словно какие-то
иероглифы. По-видимому, она отказала ему вполне серьезно.
- Значит, я не смею вас обнимать... не смею? У меня нет никаких прав на
вас... я не вправе подойти к вам, гулять с вами? Скажите по чести, Тэсс,
вы любите другого?
- Как можете вы спрашивать? - проговорила она, пытаясь не потерять
контроля над собой.
- Я почти знаю, что не любите. Но в таком случае почему же вы меня
отталкиваете?
- Я вас не отталкиваю. Мне... мне приятно, когда вы говорите, что
любите меня, и вы можете всегда говорить об этом, когда мы вместе... и
никогда я не рассержусь.
- Но выйти за меня вы не хотите?
- А это другое дело... это для вашего же блага, милый! Поверьте мне,
это только ради вас! Я была бы бесконечно счастлива, если бы могла обещать
вам стать вашей женой, но... но я уверена, что не должна это делать.
- Но с вами я буду счастлив!
- Да, вы так думаете, а если будет не так?
В подобных случаях, предполагая, что она из скромности считает себя
неподходящей для него женой, так как не умеет вести себя в обществе, он
начинал ее убеждать, говорил о восприимчивости и гибкости ее ума; и он не
лгал: Тэсс была умна от природы, а любовь к Клэру помогла ей усвоить его
словарь, произношение и с удивительной быстротой почерпнуть от него
кое-какие знания. После этих нежных споров, одержав победу, она шла в
дальний конец луга доить отбившуюся от стада корову, а если никакой работы
не было, пряталась в осоке либо уходила в свою комнату и ти...
