Джордж Элиот. Миддлмарч
страница №22
...ится - вероятно, сказалось вчерашнеевозбуждение. Сейчас потеплело, и я хочу прогуляться в саду.
- Вот и прекрасно, - сказала Доротея. - Так много работать, как вчера,
вероятно, тяжело для вас.
- Я испытал бы облегчение, разрешив вопрос, заданный вам напоследок,
Доротея. Сейчас, надеюсь, вы дадите мне ответ?
- Можно, я немного погодя приду к вам в парк? - спросила Доротея, ища
хоть краткой передышки.
- Я буду в тисовой аллее ближайшие полчаса, - сообщил мистер Кейсобон и
тут же вышел.
Доротея, совершенно обессилев, позвонила и попросила Тэнтрип принести
накидку. Потом она недвижно просидела несколько минут, но не потому, что
снова впала в нерешимость: она была готова принять свой приговор; ее
охватила такая слабость, так страшила мысль о возможности причинить боль
мужу, что она могла лишь беспрекословно ему покориться. Она сидела как
застывшая, пока Тэнтрип надевала на нее шляпку и шаль; бездействие,
несвойственное Доротее, ибо она привыкла прислуживать себе сама.
- Да благословит вас бог, сударыня! - сказала Тэнтрип, внезапно
охваченная порывом нежности к этому прелестному, кроткому существу, для
которого не могла сделать более ничего, коль скоро ленты шляпки были
завязаны.
Доротея, все чувства которой были напряжены, не выдержала и
разрыдалась, уткнувшись в плечо Тэнтрип. Но вскоре она овладела собой,
утерла слезы и вышла из дому.
- Хорошо бы - каждая книга в этой библиотеке превратилась в катакомб
для вашего хозяина, - сказала Тэнтрип дворецкому Прэтту, встретив его в
столовой. Тэнтрип, как мы знаем, побывала в Риме, где осматривала
памятники древности, мистера же Кейсобона в разговорах с другими слугами
она неизменно именовала "ваш хозяин".
Прэтт рассмеялся. Ему очень нравился его хозяин, но Тэнтрип нравилась
ему больше.
Выйдя на посыпанную песком дорожку, Доротея сразу же замедлила шаги,
как уже делала однажды, хотя и по другой причине. Тогда она опасалась, что
ее не возьмут в сотоварищи; сейчас боялась связать себя сотовариществом,
которое внушало ей ужас. Ни закон, ни мнение света не принуждали ее к
этому... только нрав ее мужа и ее жалость к мужу, мнимые, а не
действительные узы. Она прекрасно понимала положение, но не располагала
собой; не могла она нанести удар в наболевшее сердце, которое взывало к
ней о помощи. Если это слабость, значит, Доротея была слаба. Но полчаса
истекали, она не могла больше откладывать. Выйдя на тисовую аллею, она не
увидела мужа; впрочем, аллея шла не прямо, и Доротея продвигалась все
дальше, за каждым поворотом ища взглядом знакомую фигуру в синем плаще и
бархатной шапочке, которые мистер Кейсобон надевал, когда в прохладную
погоду отправлялся прогуляться по парку. Она подумала, не отдыхает ли он в
беседке, находившейся неподалеку от аллеи. За поворотом она увидела его на
скамейке около каменного стола. Положив руки на стол, он склонил на них
голову, и синий плащ закрывал его лицо.
"Вчерашний вечер утомил его", - решила Доротея, сперва подумав, что муж
спит и что не следовало бы ему отдыхать в сырой беседке. Потом она
вспомнила, что в последнее время он, слушая ее чтение, обычно принимал эту
позу, как видно, для него удобную, вспомнила, что иногда он говорил или
слушал, вот так уронив голову на руки. Она вошла в беседку и сказала:
- Я здесь, Эдвард. Я готова.
Он не шелохнулся, и она решила, что он крепко спит. Она положила руку
ему на плечо и повторила:
- Я готова!
Он оставался недвижимым, и, внезапно охваченная смутным страхом, она
наклонилась, сняла с него бархатную шапочку и прижалась к его голове
щекой, отчаянно крича:
- Проснитесь, милый мой, проснитесь! Слушайте! Я пришла с ответом.
Но Доротея так и не дала ответ.
Позже Лидгейт сидел у ее кровати, а Доротея бредила, размышляла вслух,
вспоминала то, что передумала накануне ночью. Она узнала Лидгейта,
называла его по имени, но почему-то считала нужным все объяснить ему и
вновь и вновь просила его объяснить все ее мужу.
- Скажите ему, я скоро к нему приду: я готова дать обещание. Вот только
думать об этом было так страшно, но... я оттого и захворала. Не очень
сильно. Я скоро поправлюсь. Ступайте же, скажите ему.
Но ничто уже не могло нарушить безмолвие, в которое погрузился ее муж.
49
Оруженосец шуткой складной
В тупик поставил колдуна:
"Бросать в колодцы камни - ладно,
Но кто достанет их со дна?"
- Видит бог, как мне хотелось бы скрыть это от Доротеи, - сказал сэр
Джеймс Четтем, немного нахмурившись и весьма брезгливо скривив губы.
Он стоял на каминном коврике в библиотеке Лоуика и разговаривал с
мистером Бруком. Это происходило на следующий день после похорон мистера
Кейсобона, когда Доротея не могла еще подняться.
- Скрыть будет трудно, знаете ли, Четтем, ведь она душеприказчица, к
тому же любит заниматься такими делами - собственность, земля и тому
подобное, - сказал мистер Брук, нервно надевая очки и разглядывая края
сложенной бумаги, которую он держал в руке. - И притом она захочет
действовать. Можете не сомневаться, Доротея пожелает выполнить свои
обязанности душеприказчицы. А в прошлом декабре ей, знаете ли, исполнился
двадцать один год. Я не смогу ей помешать.
Сэр Джеймс некоторое время в молчании рассматривал ковер, затем поднял
взгляд, внезапно воззрился на мистера Брука и ответил:
- Я скажу вам, что мы сможем сделать. Пока Доротея больна, ей не нужно
говорить ни слова, а когда она встанет, пусть переезжает к нам. Побыть с
Селией и с малюткой ей сейчас очень полезно, так и время незаметно
пролетит. А вы пока спровадьте Ладислава. Пусть уезжает из Англии. - И на
лице сэра Джеймса вновь появилось весьма брезгливое выражение.
Прежде чем ответить, мистер Брук заложил руки за спину, прошествовал к
окну и резким движением выпрямился.
- Вам легко говорить, Четтем, вам легко так, знаете ли, говорить.
- Дорогой сэр, - не сдавался сэр Джеймс, стараясь удержать свое
негодование в рамках приличий, - не кто иной, как вы, пригласили его сюда,
и благодаря вам же он здесь остается... я имею в виду место, которое вы
предоставили ему.
- Да, но не могу же я его немедленно уволить без достаточных к тому
причин, милейший Четтем. Ладиславу просто нет цены, он работает
превосходно. Думаю, я оказал нашим землякам услугу, пригласив его сюда...
пригласив его, знаете ли. - Мистер Брук завершил свою речь кивком, для
чего повернулся лицом к собеседнику.
- Жаль, что наши земляки не обошлись без него, вот все, что я скажу. Во
всяком случае, как зять Доротеи, я почитаю своим долгом решительно
воспротивиться тому, чтобы ее родственники каким-либо образом удерживали в
наших краях Ладислава. Надеюсь, я вправе отстаивать достоинство моей
свояченицы?
Сэр Джеймс начинал горячиться.
- Разумеется, мой милый Четтем, разумеется. Но мы с вами по-разному
оцениваем... по-разному...
- Этот поступок Кейсобона мы, надеюсь, оцениваем одинаково, - перебил
сэр Джеймс. - Я утверждаю, что он самым непозволительным образом
скомпрометировал жену. Я утверждаю, что никто еще не поступал столь подло
и не по-джентльменски - сделать такого рода приписку к завещанию и
поручить его исполнение родственникам жены... это явное оскорбление для
Доротеи.
- Кейсобон, знаете ли, немного сердился на Ладислава. Ладислав
рассказывал мне - почему; он не одобрял, знаете ли, род его занятий... в
свою очередь, Ладислав непочтительно относился к увлечению Кейсобона: Тот,
Дагон (*140) и все тому подобное; кроме того, мне думается, Кейсобону не
понравилась независимая позиция Ладислава. Я, знаете ли, видел их
переписку. Бедняга Кейсобон слишком уж зарылся в книги и удалился от
света.
- Ладиславу только и остается, что изображать все в таком виде, -
сказал сэр Джеймс. - А по-моему, Кейсобон просто ревновал к нему жену, и
свет решит, что не без оснований. Вот это-то самое гнусное: имя Доротеи
связано теперь с именем этого молодчика.
- Ничего страшного я, знаете ли, тут не вижу, дорогой Четтем, - сказал
мистер Брук, усаживаясь и вновь надевая очки. - Очередное чудачество
Кейсобона. Вспомните, к примеру, что эта вот тетрадь, "Сводное обозрение"
и так далее... "вручить миссис Кейсобон", была заперта в одном ящике с
завещанием. Он, полагаю, хотел, чтобы Доротея опубликовала его
исследования, а? И она, знаете ли, это сделает; она великолепно
разбирается в его изысканиях.
- Сэр, - нетерпеливо перебил сэр Джеймс. - Я ведь не о том вовсе с вами
толкую. Скажите лучше, согласны ли вы, что необходимо удалить отсюда
молодого Ладислава?
- Как сказать... особой срочности я тут не вижу. Мне кажется, со
временем все образуется само собой. Что до сплетен, знаете ли, то, удалив
его, вы не помешаете сплетням. Люди говорят что вздумается и совершенно не
нуждаются при этом в доказательствах, - сказал мистер Брук, проявляя
изобретательность, когда дело коснулось его интересов. - Я мог бы в
каких-то определенных пределах отдалиться от Ладислава - отобрать у него,
скажем, "Пионер" и тому подобное, но не могу же я отправить его за
границу, если он не сочтет нужным уехать... не сочтет, знаете ли, нужным.
Манера мистера Брука вести спор с таким спокойствием, словно он
обсуждает прошлогоднюю погоду, и вежливо кивать, закончив речь, вызывала
особенное раздражение его оппонентов.
- Бог ты мой! - воскликнул сэр Джеймс, окончательно выходя из терпения.
- Ну не пожалеем денег, найдем ему должность. Хорошо бы пристроить его в
свиту какого нибудь губернатора в колониях. Что, если бы его взял
Грэмпус... я мог бы написать и Фальку.
- Но, мой милый, Ладислав не бессловесное животное, нельзя же его
просто погрузить на корабль; у него есть идеи. Уверен, если мы с ним
распростимся, его имя вскоре прогремит по всей стране. Ораторский талант и
умение составлять бумаги делают его превосходным агитатором... агитатором,
знаете ли.
- Агитатором! - с ожесточением воскликнул сэр Джеймс, вкладывая все
свое негодование в каждый слог этого слова.
- Будьте же благоразумны, Четтем. Подумайте о Доротее. Вы верно
сказали, что ей следует поскорей переехать к Селии. Пусть поживет у вас в
доме, а тем временем все потихоньку встанет на свои места. Не будем,
знаете ли, принимать поспешных решений. Стэндиш никому не проронит ни
слова, и к тому времени, когда новость станет известной, она, знаете ли,
устареет. А у Ладислава могут оказаться десятки причин покинуть Англию...
без, знаете ли, моего вмешательства.
- То есть вы отказываетесь что-либо предпринять?
- Отказываюсь, Четтем? Нет, я не сказал, что я отказываюсь. Но я, право
же, не представляю себе, что мы можем сделать. Ладислав - джентльмен.
- Рад это слышать! - воскликнул сэр Джеймс, в раздражении несколько
утратив самообладание. - Кейсобона так не назовешь, разумеется.
- Было бы хуже, если бы в приписке к завещанию он совсем запретил ей
выходить замуж, знаете ли.
- Не знаю, - ответил сэр Джеймс. - По крайней мере, это выглядело бы
менее оскорбительно.
- Очередная выходка бедняги Кейсобона. После приступа он несколько
повредился в уме. Совершенно бессмысленное распоряжение. Ведь Доротея не
собирается за Ладислава замуж.
- Да, но каждый прочитавший приписку решит, что собирается. Я,
разумеется, не сомневаюсь в Доротее, - сказал сэр Джеймс. Затем,
нахмурившись, добавил: - Но Ладислав мне не внушает доверия. Говорю вам
откровенно: доверия он не внушает.
- Сейчас я ничего не в силах сделать, Четтем. Право, если бы можно было
его отослать... скажем, отправить на остров Норфолк... (*141) или куда-то
в этом роде... это только опорочило бы Доротею. Те, кто слышал о
завещании, решили бы, что мы в ней не уверены... не уверены, знаете ли.
Веский довод, приведенный мистером Бруком, не смягчил сэра Джеймса. Он
протянул руку за шляпой, давая понять, что не намерен больше препираться,
и с прежней запальчивостью произнес:
- Могу только сказать, что Доротея однажды уже была принесена в жертву
из-за беспечности своих близких. Как родственник, я сделаю все возможное,
чтобы оградить ее от этого сейчас.
- Самое лучшее, что вы можете сделать, это перевезти ее поскорее во
Фрешит. Полностью одобряю ваш план, - сказал мистер Брук, радуясь, что
одержал победу в споре. Ему очень не хотелось расставаться с Ладиславом
именно сейчас, когда парламент мог быть распущен со дня на день и
надлежало убедить избирателей в правильности того единственного пути,
который более всего соответствовал интересам Англии. Мистер Брук искренне
верил, что эта цель будет достигнута, если его вновь изберут в парламент.
Он был готов служить нации, не жалея сил.
50
"Лоллард пусть скажет поученье нам".
"Ну нет, ему я поучать не дам.
Клянусь душой отца! Господне слово
И слушать непотребно от такого! -
Промолвил шкипер. - Дайте волю плуту,
Посеет он тотчас раздор и смуту!"
Джеффри Чосер, "Кентерберийские рассказы"
Доротея спокойно прожила во Фрешит-Холле неделю, прежде чем начала
наконец задавать опасные вопросы. Каждое утро они с Селией сидели в
прехорошенькой верхней гостиной, соединенной с маленькой оранжереей;
Селия, вся в белом и бледно-лиловом, словно букетик разноцветных фиалок,
следила за достопримечательными действиями малютки, которые представлялись
столь загадочными ее неискушенному уму, что она то и дело прерывала
беседу, взывая к нянюшке с просьбой истолковать их. Доротея в трауре
сидела рядом и сердила Селию чрезмерно грустным выражением лица; в самом
деле: ведь дитя совершенно здорово, и, право же, если еще при жизни муж
был таким докучливым и нудным, и потом... да, разумеется, сэр Джеймс все
рассказал жене, весьма решительно ее предупредив, что об этом ни в коем
случае не следует говорить Доротее, до тех пор пока скрывать уже будет
нельзя.
Но мистер Брук не ошибся, предсказывая, что Доротея не сможет долго
бездействовать, когда ее ждут дела; она знала, в чем состоит суть
завещания, написанного мужем уже после женитьбы, и, едва освоившись со
своим положением, принялась обдумывать, что надлежит сделать ей, новой
владелице Лоуик-Мэнора и попечительнице прихода.
Однажды утром, когда дядюшка, нанеся свой обычный визит, проявил
необычную оживленность, вызванную, как он объяснил, тем обстоятельством,
что уж теперь-то парламент наверняка будет вот-вот распущен, Доротея
сказала:
- Дядя, мне, кажется, пора заняться приходскими делами. После того как
Такер получил приход, муж ни разу не назвал при мне ни одного священника в
качестве своего предполагаемого преемника. Пожалуй, я возьму поскорее
ключи, поеду в Лоуик и разберу бумаги мужа. Может быть, среди них найдется
что-нибудь проливающее свет на его желания.
- Не стоит спешить, моя милая, - негромко сказал мистер Брук. - Если
тебе так уж хочется, поедешь попозже. Я ознакомился у вас в Лоуике с
содержанием всяких ящиков и конторок, там нет ничего, кроме, знаешь ли,
высоких материй и... завещания. Все это может подождать. Что до Лоуикского
прихода, у меня есть идея... я сказал бы, недурная Мне очень горячо
рекомендовали Тайка... однажды мне уже пришлось способствовать его
назначению на должность. Благочестивый человек, на мой взгляд... именно
то, что тебе требуется, дорогая.
- Я предпочла бы познакомиться с ним поближе и составить собственное
мнение, если только мистер Кейсобон не выразил на его счет каких-либо
пожеланий. Может быть, к завещанию есть приписка, какие-нибудь указания
для меня, - сказала Доротея, которую не покидала мысль, что указания эти
должны быть связаны с работой ее мужа.
- Ничего относящегося к приходу, дорогая моя, ничего, - сказал мистер
Брук, вставая и протягивая племяннице руку, - и относящегося к его
изысканиям, знаешь ли, тоже. В завещании об этом ничего не говорится.
У Доротеи задрожали губы.
- Ну, ну, милая, тебе еще рано думать обо всех этих вещах. Попозже,
знаешь ли.
- Я совершенно здорова, дядя. Мне хочется уйти в работу с головой.
- Ну, ну, там видно будет. Мне пора бежать... уйма дел накопилась...
кризис... политический, знаешь ли, кризис. Да, и кроме того, Селия и
малыш, ты теперь тетка, знаешь ли, а я нечто вроде деда, - беспечно
выпалил на прощанье мистер Брук, стремясь поскорее убраться и сказать
Четтему, что не его (мистера Брука) вина, если Доротея пожелает
ознакомиться с бумагами, оставленными мужем.
Когда дядюшка вышел из комнаты, Доротея откинулась в кресле и в
задумчивости опустила взгляд на скрещенные руки.
- Додо, гляди! Посмотри на него! Видела ты что-либо подобное? -
звонким, ликующим голосом обратилась к ней Селия.
- Что там такое, Киска? - спросила Доротея, рассеянно подняв глаза.
- Как что? Его нижняя губка. Смотри, как он ее вытянул, словно рожицу
хочет состроить. Ну не чудо ли! Какие-то у него свои мыслишки. Жаль, няня
вышла. Да посмотри же на него.
Крупная слеза покатилась, наконец, по щеке Доротеи, когда она взглянула
на ребенка и постаралась улыбнуться.
- Не надо убиваться, Додо, поцелуй малыша. Ну, из-за чего ты так
горюешь? Ты сделала все, что в твоих силах, и гораздо больше. Теперь ты
можешь совершенно успокоиться.
- Пусть сэр Джеймс отвезет меня в Лоуик. Мне нужно поскорее просмотреть
там все бумаги... может быть, для меня оставлено письмо.
- Никуда ты не поедешь, пока не позволит мистер Лидгейт. А он тебе пока
еще этого не разрешил (ну, вот и няня; возьмите малыша и погуляйте с ним
по галерее). Кроме того, Додо, ты, как всегда, выдумываешь чепуху... я
ведь вижу, и меня зло разбирает.
- Какую чепуху я выдумала, Киска? - кротко спросила Доротея.
Сейчас она почти готова была признать умственное превосходство Селии и
с тревогой ждала ответа: какую же это она выдумала чепуху? Селия
почувствовала свое преимущество и решила им воспользоваться. Ведь никто не
знает Додо так хорошо, как она, никто не знает, как с ней надо обходиться.
После рождения ребенка Селия ощутила, что преисполнена здравого смысла и
благоразумия. Кто станет спорить, что там, где есть ребенок, все идет как
положено, а заблуждения, как правило, возникают из-за отсутствия этого
основного регулятора.
- Я ясно вижу, что ты думаешь, Додо, - сказала Селия. - Тебе не
терпится узнать, не пора ли взяться за какую-нибудь неприятную работу,
только потому, что так было угодно твоему покойному супругу. Словно мало
неприятного у тебя было прежде. А он этого и не заслуживает, ты скоро сама
узнаешь. Он очень скверно поступил с тобой. Джеймс ужасно на него
рассердился. Я, пожалуй, расскажу тебе в чем дело, подготовлю тебя.
- Селия, - умоляюще произнесла Доротея, - не мучь меня. Расскажи мне
все немедля.
У нее мелькнула мысль, что мистер Кейсобон лишил ее наследства - такую
новость она вполне могла перенести.
- Твой муж сделал приписку к завещанию, и там говорится, что поместье
не достанется тебе, если ты выйдешь замуж... то есть...
- Это совсем не важно, - ничуть не взволновавшись, перебила Доротея.
- Если ты выйдешь замуж за мистера Ладислава, а не за кого-то еще, -
словно не слыша ее, продолжила Селия. - Разумеется, с одной стороны, это и
впрямь не важно - ведь тебе даже в голову не придет выходить замуж за
мистера Ладислава; тем более скверно поступил мистер Кейсобон.
У Доротеи мучительно покраснели лицо и шея. Но Селия считала, что
сестру необходимо отрезвить дозой горькой истины. Додо пора уж исцелиться
от всех этих причуд, из-за которых она портит себе здоровье. И она
продолжала спокойным, ровным тоном, словно речь шла о распашонках малютки:
- Так сказал Джеймс. Он говорит, что это отвратительно и недостойно
джентльмена. А Джеймс в таких делах лучший судья. Мистер Кейсобон как бы
старался создать впечатление, что ты можешь когда-нибудь захотеть выйти
замуж за мистера Ладислава... это просто смешно. Джеймс, правда, говорит,
что это сделано, чтобы у мистера Ладислава не возникла мысль жениться на
тебе ради твоих денег, как будто он посмел бы сделать тебе предложение!
Миссис Кэдуолледер говорит, что с таким же успехом ты могла бы выйти замуж
за итальянца, который ходит с белыми мышами! Но мне пора взглянуть на
малыша, - добавила Селия точно тем же тоном, набросила легкую шаль и
выскользнула из комнаты.
К тому времени Доротею снова бросило из жара в холод, и, обессиленная,
она откинулась в кресле. С ней творилось нечто странное - словно в смутной
тревоге она внезапно осознала, что ее жизнь принимает некую новую форму, а
сама она подвергается метаморфозе, в результате которой память не может
приспособиться к деятельности ее нового организма. Устойчивые прежде
представления сместились - поведение ее мужа, ее почтительная преданность
ему, случавшиеся между ними разногласия... и самое главное, ее отношение к
Уиллу Ладиславу. Мир, в котором она существовала, мучительно преображался;
и лишь одно она понимала отчетливо: ей нужно подождать и все обдумать
заново. Одна из происшедших с ней перемен казалась страшной, как грех:
внезапное отвращение к покойному мужу, который скрывал от нее свои мысли
и, как видно, извращенно истолковывал все ее поступки и слова. Потом она с
трепетом ощутила в себе еще одну перемену, неизъяснимую тоску по Уиллу
Ладиславу. Никогда прежде не возникала у нее мысль, что при каких-нибудь
обстоятельствах он может стать ее возлюбленным; вообразите себе, как
восприняла она сообщение, что кто-то видел его в этом свете, что, может
быть, он сам не исключал такой возможности... а тем временем перед ней
мелькали картины, о которых ей не следовало думать, возникали вопросы, на
которые не скоро найдется ответ.
Прошло, казалось, много времени - сколько именно, Доротея не знала, -
затем она услышала, как Селия говорит:
- Ну, довольно, нянюшка; он теперь успокоился и посидит у меня на
руках. Сходите поешьте, а пока Гарриет пусть побудет в соседней комнате.
- Мне кажется, До до, - продолжала Селия, которая заметила лишь, что
Доротея сидит, откинувшись на спинку кресла, и слушает с покорным видом, -
мистер Кейсобон был очень злой человек. Мне он никогда не нравился и
Джеймсу тоже. У него, по-моему, в губах было что-то злое. И, по-моему,
даже твой христианский долг вовсе не обязывает тебя мучиться ради мужа,
который так с тобой поступил. Надо благодарить провидение, что ты от него
избавлена. Уж мы-то не стали бы его оплакивать, верно, малыш? -
доверительно обратилась Селия к бессознательному регулятору и центру
вселенной, обладателю удивительнейших ручонок, на которых даже росли
ноготки, а на головке, если снимешь чепчик, столько волос, что просто...
ну, просто, неизвестно что... одним словом, Будда на западный образец.
В этот критический момент доложили о приходе Лидгейта, который,
обменявшись несколькими словами с дамами, сказал:
- Боюсь, вы сегодня хуже себя чувствуете, миссис Кейсобон. Вас
что-нибудь встревожило? Дайте пощупать ваш пульс.
Рука Доротеи была холодна, как мрамор.
- Сестра хочет ехать в Лоуик, просматривать бумаги, - сказала Селия. -
Ей не нужно этого делать, ведь верно?
Лидгейт помолчал. Потом ответил, глядя на Доротею:
- Трудно сказать. По-моему, миссис Кейсобон следует делать то, что
будет более всего способствовать ее душевному покою. А покой этот не
всегда достигается запрещением действовать.
- Благодарю вас, - с усилием проговорила Доротея. - Не сомневаюсь, что
вы дали правильный совет. Меня ожидает множество дел. Зачем же мне сидеть
здесь сложа руки? - Потом, заставив себя вспомнить о вещах, не связанных с
предметом, вызвавшим ее волнение, вдруг добавила: - Мне кажется, вы знаете
всех жителей Мидлмарча, мистер Лидгейт. Вам придется ответить мне на
множество вопросов. У меня серьезная забота. Я должна кому-то поручить наш
приход. Знаете вы мистера Тайка и все... - Но тут силы ее иссякли. Доротея
внезапно умолкла и залилась слезами.
Лидгейт дал ей выпить успокоительные капли.
- Пусть миссис Кейсобон делает то, что хочет, - сказал он сэру Джеймсу,
к которому зашел перед уходом. - Я считаю, что полная свобода действий для
нее полезней всех лекарств.
Наблюдая Доротею во время кризиса, наступившего после смерти мужа,
Лидгейт увидел, что жизнь ее нелегка, и понял - почему. В мучительной
борьбе с собой ей приходилось подавлять свои чувства, а не успела она
выйти на волю, как ее ожидала новая темница.
Сэру Джеймсу ничего не оставалось, как последовать совету Лидгейта,
когда он выяснил, что Селия уже рассказала Доротее о неприятной для нее
приписке к завещанию. Теперь ему нечем было отговариваться, у него не было
причин оттягивать исполнение нужного дела. И когда на следующий день
Доротея попросила сэра Джеймса отвезти ее в Лоуик, он тотчас согласился.
- Мне совершенно не хочется сейчас жить в Лоуике, - сказала Доротея. -
Я бы там просто не выдержала. У вас с Селией мне гораздо приятней. Издали
даже удобнее обдумать, что нужно сделать в поместье. А потом мне бы
хотелось пожить немного у дяди в Типтон-Грейндже, вновь походить по тем
местам, где я гуляла прежде, наведаться в деревню к крестьянам.
- По-моему, сейчас для этого не время. Ваш дядя занят политической
кампанией, а вам лучше держаться подальше от подобных, дел, - сказал сэр
Джеймс, для которого Типтон-Грейндж сейчас был прежде всего местом
обитания Ладислава. Но ни сэр Джеймс, ни Доротея не сказали друг другу ни
слова о приписке к завещанию, они оба чувствовали, что упомянуть об этом
невозможно. Сэр Джеймс даже в разговорах с мужчинами предпочитал не
затрагивать щекотливых вопросов, для Доротеи же эта тема была запретной,
ибо выставляла напоказ несправедливость мистера Кейсобона. В то же время
ей хотелось, чтобы сэр Джеймс узнал о ее споре с мужем по поводу моральных
прав Уилла Ладислава на наследство, - ей казалось, сэр Джеймс поймет тогда
так же ясно, как она, что странное и оскорбительное для нее условие,
оговоренное в завещании мужем, вызвано главным образом его решительным
несогласием признать права Уилла, а не просто личными чувствами, говорить
о которых ей было бы еще труднее. Признаем также: ей хотелось объяснить
все это и ради самого Уилла, поскольку ее родственники, кажется, видели в
нем лишь объект благотворительности мистера Кейсобона. Как можно его
сравнивать с итальянцем, ходящим с белыми мышами? Эта фраза миссис
Кэдуолледер издевательски сверкала перед ней, словно выведенная во тьме
бесовским пальцем.
В Лоуике Доротея перерыла все бюро и ящики, осмотрела все места, где
муж хранил бумаги, но не нашла ничего, адресованного ей лично, за
исключением "Сводного обозрения", - по-видимому, первого из поручений,
которые он для нее готовил. Вверяя свои труды Доротее, мистер Кейсобон
был, как всегда, медлителен и полон сомнений; передавая свою работу, он
точно так же, как выполняя ее, чувствовал себя скованным, словно
передвигался в полутемной вязкой среде; его недоверие к способности
Доротеи распорядиться заготовленным им материалом умерялось только еще
большим недоверием к иным редакторам. Но достаточно узнав характер
Доротеи, он наконец преодолел свою недоверчивость: если Доротея что-нибудь
решила сделать, она это сделает, и мистер Кейсобон с удовольствием
представлял себе, как, понуждаемая данным ему словом, она трудится не
покладая рук над возведением гробницы, на которой начертано его имя.
(Мистер Кейсобон, разумеется, не называл гробницей будущие тома своих
сочинений, он называл их "Ключом ко всем мифологиям".) Однако время
двигалось быстрее - он опоздал и успел лишь попросить у жены обещания,
опасаясь, как бы она не выскользнула из его холодеющих рук.
Но она выскользнула. Связанная данным из жалости обязательством, она
могла бы взвалить на себя труд, который, как подсказывал ей разум, не имел
ни малейшей цели, кроме соблюдения верности, - а это наивысшая цель.
Однако сейчас разум ее не обуздывала почтительная покорность, ее разум был
распален оскорбительным открытием, что покойный муж опорочил их союз
скрытностью и недоверием. Сейчас его уже не было с ней, живого,
страдающего человека, который возбуждал ее жалость, осталась только память
о тягостном подчинении мужу, чьи мысли оказались такими низменными и чье
непомерное себялюбие заставило его пренебречь заботой о сохранении доброго
имени, так что, позабыв о гордости, он уронил себя в глазах простых
смертных. От поместья - этого символа оборвавшихся брачных уз - она с
радостью бы отказалась, удовольствовавшись собственным состоянием, если бы
не связанные с этим наследством обязанности, пренебречь которыми она не
могла. Ее тревожило множество вопросов, относящихся к поместью: права ли
она, считая, что половина его должна отойти Уиллу Ладиславу; впрочем, это
сейчас невозможно, мистер Кейсобон решительно и жестко пресек ее попытки
восстановить справедливость; Доротея негодовала, но не сделала бы и шага,
чтобы уклониться от исполнения его воли.
Отобрав деловые бумаги, которые она хотела изучить, она вновь заперла
бюро и ящики, так и не найдя в них ни единого обращенного к ней слова, ни
единого свидетельства, что угнетенный тоской одиночества муж испытывал
желание повиниться или оправдаться перед нею; и она уехала во Фрешит,
убедившись, что он в глубоком и незыблемом молчании выразил в последний
раз свою суровую волю и проявил свою неправедную власть.
Сейчас она решила обратиться к своим непосредственным обязанностям, и
об одной из них ей тут же принялись напоминать окружающие. Лидгейт не
оставил без внимания ее слова о назначении приходского священника и при
первой же возможностей вернулся к этой теме, в надежде исправить зло,
допущенное им в тот раз, когда он подал решающий голос за недостойного
кандидата.
- Вместо того чтобы говорить о мистере Тайке, - сказал он, - я расскажу
вам о другом человеке - о мистере Фербратере, священнике церкви святого
Ботольфа. Приход у него очень бедный и почти не может обеспечить
священника и его семью. На попечении мистера Фербратера находятся мать,
тетка и сестра. Я думаю, из-за них он и не женился. Мне не приходилось
слышать лучших проповедников - его красноречие отличают простота и
непринужденность. Он мог бы проповедовать после Латимера (*142) в соборе
святого Павла. Он на любую тему говорит прекрасно: оригинально, ясно,
просто. Я считаю его незаурядным человеком, он способен на гораздо
большее, чем то, что сделал.
- Почему же он не сделал то, что мог бы? - спросила Доротея, которую
теперь интересовали все не осуществившие своих замыслов люди.
- Трудно сказать, - ответил Лидгейт. - Я на собственном опыте убедился,
как сложно следовать своему призванию, когда на каждом шагу встречаешь
столько препятствий. Фербратер часто намекал, что занялся не своим делом.
Должность священника небольшого прихода слишком незначительна для такой
личности, как он, и, полагаю, не представляется ему интересной. Он увлечен
естественной историей и всевозможными научными вопросами, и ему нелегко
совместить эти склонности с саном священника. Лишних денег у него нет -
едва хватает на самое необходимое, поэтому он пристрастился к картам, а в
Мидлмарче не найти дома, где не играли бы в вист. Мистер Фербратер играет
ради денег и выигрывает немало. Из-за этого, конечно, ему приходится
водить компанию с людьми, стоящими ниже его, и не всегда удается ревностно
выполнять свои обязанности, но это мелочи, а если говорить о главном, я
считаю его одним из самых безупречных людей, каких встречал. В нем нет ни
двоедушия, ни злобы - черт характера, часто присущих людям, сохраняющим
внешнюю благопристойность.
- Хотелось бы мне знать, испытывает ли он укоры совести из-за своего
пристрастия? - сказала Доротея. - Есть ли у него желание избавиться от
него?
- Не сомневаюсь, что он охотно от него избавился бы, если бы не
нуждался в деньгах: он с удовольствием бы занялся более серьезными вещами.
- Дядя говорит, что мистера Тайка называют святым человеком, -
задумчиво проговорила Доротея, которой, с одной стороны, хотелось вернуть
времена древнехристианского рвения, а с другой - избавить мистера
Фербратера от необходимости прибегать к сомнительным источникам дохода.
- Не стану уверять вас, что Фербратер святой человек, - сказал Лидгейт.
- Он, собственно, и не метит в святые. Он всего лишь священник,
заботящийся о том, чтобы жизнь его прихожан стала лучше. Говоря по правде,
я считаю, что под святостью в наши дни подразумевают нетерпимость ко
всему, в чем священник не играет главной роли. Нечто в этом роде я
заметил, наблюдая мистера Тайка в больнице: его гневные наставления прежде
всего направлены на то, чтобы никто не смел забывать о мистере Тайке. И
потом, вообразите - святой в Лоуике! Он, подобно святому Франциску, должен
считать, что надобно проповедовать птицам.
- Вы правы, - сказала Доротея. - Трудно представить себе, какие выводы
извлекают наши фермеры и работники из благочестивых поучений. Я пролистала
собрание проповедей мистера Тайка, в Лоуике такие проповеди не нужны - я
имею в виду его рассуждения о напускном благочестии и апокалиптических
пророчествах. Я часто думаю о том, как различны пути, которыми идут
проповедники христианства, и считаю самым верным тот, что распространяет
это благо как можно шире, - то есть деятельность, заключающую в себе
больше добра и привлекающую больше последователей. Право же, лучше слишком
многое прощать, чем порицать слишком многое. Но мне хотелось бы увидеть
мистера Фербратера и послушать его проповеди.
- Непременно послушайте, - сказал Лидгейт. - Уверен, что они произведут
на вас впечатление. Его многие любят, но у него есть и враги: всегда
найдутся люди, которые не могут простить одаренному человеку, что он не
таков, как они. А то, что он приохотился добывать деньги игрой, и правда
бросает тень на его репутацию. Вы, разумеется, редко видитесь с жителями
Мидлмарча, а вот мистер Ладислав, секретарь вашего дядюшки, большой
приятель всего семейства Фербратеров и с удовольствием пропоет хвалу этому
пастырю. Одна из старушек - тетушка Фербратера, мисс Ноубл, - поразительно
трогательное создание, воплощение самозабвенной доброты, и мистер
Ладислав, как галантный кавалер, иногда ее сопровождает. Я их как-то
встретил в переулке, вы представляете себе Ладислава: некий Дафнис (*143)
в жилете и фраке ведет под руку миниатюрную старую деву... эта пара словно
вдруг явилась из какой-то романтической комедии. Но самую лучшую
рекомендацию Фербратеру вы получите, увидев и услышав его.
К счастью для Доротеи, этот разговор происходил в ее гостиной без
посторонних свидетелей, и она спокойно выслушала все сказанное о
Ладиславе, упомянутом доктором по простоте душевной. Как всегда
равнодушный к сплетням, Лидгейт совершенно позабыл предположение
Розамонды, что Уилл, как видно, без ума от миссис Кейсобон. В эту минуту
он старался лишь расхвалить семью Фербратеров и, стремясь предварить
обвинения недоброжелателей, умышленно подчеркнул самое скверное, что могло
быть сказано о священнике. После смерти мистера Кейсобона доктор почти не
видел Ладислава, и никто не предупредил его, что при миссис Кейсобон не
следует упоминать о доверенном секретаре мистера Брука. Когда Доротея
осталась одна, ей все время представлялся Ладислав - такой, каким его
увидел доктор в переулке, и это ей мешало сосредоточиться на делах
Лоуикского прихода. Что думает о ней Уилл Ладислав? Узнает ли он о том
обстоятельстве, при одной мысли о котором у нее горят щеки, как никогда в
жизни не горели? Что он подумает, узнав о нем? Но главное, она так ясно
себе представляла, как он улыбается, склонившись к миниатюрной старой
деве. Итальянец с белыми мышами! Наоборот, человек, способный понять
чувства каждого и разделить бремя чужих мыслей, а не навязывать с железным
упорством свои.
51
Воплощена и в Партиях Природа.
Здесь правит логика такого рода:
Один - во Многих, Многие в Одном.
Есть части - вместе целым их зовем.
В Природе род из видов состоит,
Но высшим может быть и низший вид.
Внутри же вид и сам подразделен.
Так "за" - не "против", так и Вы - не Он.
И тем не менее Вы схожи с Ним,
Как тройка с тройкой, как один с одним.
Слухи о завещании мистера Кейсобона еще не дошли до Ладислава: вокруг
роспуска парламента и предстоящих выборов поднялся такой же шум и гам,
какой разводили в старину на ярмарках бродячие актеры, норовя переманить к
себе побольше зрителей, и почти полностью заглушил пересуды о частных
делах. Не за горами были знаменитые "сухие выборы", на которых
предполагалось в обратной пропорции оценить глубины общественного сознания
уровнем спроса на спиртное. Уилл Ладислав находился в гуще событий, и,
хотя его не оставляла мысль об изменившемся положении Доротеи, он ни с кем
не собирался обсуждать этот предмет, и когда Лидгейт попробовал рассказать
ему о новостях в Лоуикском приходе, довольно раздраженно ответил:
- Какое мне до всего этого дело? Я не вижусь с миссис Кейсобон и едва
ли увижусь, поскольку она живет теперь во Фрешите, где я никогда не бываю.
Фрешит - логово тори, и я со своей газетой там не более желанный гость,
чем браконьер с ружьем.
Уилл стал еще обидчивее после того, как заметил, что мистер Брук,
прежде чуть ли не насильно старавшийся затащить его в Типтон-Грейндж,
теперь, казалось, норовил устроиться так, чтобы Уилл бывал там как можно
реже. Этим хитроумным маневром мистер Брук откликнулся на упреки сэра
Джеймса Четтема, и чувствительный к малейшим новшествам такого рода Уилл
тут же сделал вывод, что его не допускают в Типтон из-за Доротеи. Стало
быть, ее родные относятся к нему с недоверием? Их опасения совершенно
напрасны; они глубоко ошибаются, если вообразили его себе в роли нищего
проходимца, пытающегося завоевать расположение богатой вдовы.
До сих пор Уилл не очень ясно себе представлял, какая пропасть отделяет
его от Доротеи, - он понял это в полной мере, лишь подойдя к ее краю и
увидев Доротею на той стороне. Задетый за живое, он уже подумывал, не
уехать ли ему из здешних мест: ведь любая его попытка сблизиться с
Доротеей непременно будет истолкована нелестным для него образом, и,
возможно, даже сама Доротея, если ее близкие станут чернить его, отнесется
к нему с подозрением.
"Мы разделены навеки, - решил Уилл. - С тем же успехом я мог остаться в
Риме: она не была бы дальше от меня". Но нередко то, что мы принимаем за
безысходность, - на деле оказывается жаждой надежды. У Ладислава тут же
выискалось множество причин не уезжать - его гражданская совесть не могла
ему позволить уехать в столь критическую минуту, покинув в беде мистера
Брука, которого надлежало "натаскать" перед выборами, не говоря уж о том,
что Ладиславу предстояло вести прямым и косвенным путем агитацию
избирателей. Он отнюдь не собирался выходить из игры в ее разгаре, когда
исход борьбы мог решить каждый кандидат, даже столь легкомысленный и
легковесный, каким бывает только настоящий джентльмен. Как следует
вышколить мистера Брука и внушить ему, что его обязанность состоит в том,
чтобы проголосовать за билль о реформе, а не в том, чтобы доказать свою
независимость и право когда угодно удалиться от дел, было нелегкой
задачей. Предсказание мистера Фербратера насчет "запасного" четвертого
кандидата еще не сбылось, поскольку ни "Общество по выдвижению кандидатов
в парламент", ни какая-либо другая коалиция, стремящаяся обеспечить партии
реформистов большинство, не считала нужным вмешиваться, пока у реформистов
в качестве второго кандидата числился мистер Брук, готовый лично взять на
себя траты, необходимые для его избрания. Так что борьба пока шла лишь
между бывшим депутатом тори, Пинкертоном, нынешним депутатом вигов
Бэгстером, прошедшим в парламент на последних выборах, и будущим
независимым депутатом Бруком, согласившимся связать себя только на сей
раз. Мистер Хоули и его партия не пожалеют сил, чтобы добиться избрания
Пинкертона, и мистер Брук мог рассчитывать на успех, либо если все, кто
может голосовать и за него и за Бэгстера, отдадут голоса только ему, либо
если все сторонники тори переметнутся к реформистам. Последнее,
разумеется, было предпочтительнее.
Идея переманить противников в свой лагерь представлялась мистеру Бруку
необычайно заманчивой, а его уверенность, что на людей с неопределенными
взглядами лучше всего действуют неопределенные обещания, и его склонность
то и дело менять свои взгляды на диаметрально противоположные доставляли
Уиллу Ладиславу немало хлопот.
- В таких делах нужна тактичность, - говорил мистер Брук. - Людям
следует идти навстречу, проявлять терпимость, говорить что-нибудь вроде:
"да, конечно, в этом что-то есть" и тому подобное. Я согласен с вами - наш
случай особый - народ выразил свою волю... политические союзы... и так
далее... но, право же, мы порой слишком все обостряем, Ладислав. К
примеру, наниматели, платящие по десять фунтов (*144), - почему именно по
десять? Где-то надо провести черту - согласен, но почему на десяти? Это
вовсе не такой простой вопрос, как кажется.
- Ну конечно, - нетерпеливо ответил Уилл. - Однако если вы будете
добиваться последовательной реформы, жители Мидлмарча сочтут вас
бунтовщиком и едва ли за вас проголосуют. Если же вам угодно балансировать
между вигами и тори, сейчас для этого не время.
В конце каждого спора мистер Брук соглашался с Ладиславом, который ему
представлялся подобием Берка с закваской Шелли, но спустя некоторое время
избранный им путь снова казался ему самым многообещающим и мудрым. Он был
в отличном настроении, и его не останавливала даже угроза крупных
расходов; его умение властвовать умами было испытано пока лишь на
собрании, где ему пришлось быть председателем и объявлять ораторов; а
также в беседе с местным избирателем, в результате которой мистер Брук
уверился, что он прирожденный тактик и, к сожалению, слишком поздно нашел
свое призвание. Он, правда, не чувствовал себя столь победительно после
диалога с мистером Момси, главным представителем сословия лавочников,
величайшей общественной силы Мидлмарча, и, разумеется, одним из самых
ненадежных избирателей в городе, желающим снабжать чаем и сахаром в равной
степени как сторонников, так и противников реформы, пребывая с теми и с
другими в состоянии бескорыстной дружбы, и, подобно избирателям минувших
веков, ощущающим, что обязанность выдвигать депутатов - тяжкое бремя, ибо
даже если ты и можешь до определенной поры обнадеживать все партии, то
рано или поздно возникает прискорбная необходимость огорчить кого-нибудь
из своих постоянных клиентов. Мистер Момси привык получать большие заказы
от мистера Брука из Типтона, однако и среди сторонников Пинкертона было
немало таких, чье мнение представлялось ему особенно веским при
воспоминании о количестве отвешиваемых им колониальных товаров. Мистер
Момси, рассудив, что мистер Брук, будучи "не особо мозговитым", не станет
гневаться на бакалейщика, который под давлением обстоятельств отдаст голос
за его противника, разоткровенничался с этим джентльменом, сидя в
примыкающей к лавке гостиной.
- Касательно этой реформы, сэр, взгляните на нее в семейном свете, -
говорил он, приветливо улыбаясь и позвякивая мелочью в кармане. -
Поддержит она миссис Момси и поможет ей вырастить шестерых ребятишек,
когда меня не станет? Я вас спрашиваю для проформы, я-то знаю, каков
ответ. Отлично, сэр. Так вот скажите, что я должен делать как муж и как
отец, когда ко мне приходят господа и говорят: "Поступайте как вам
вздумается, Момси, но ежели вы подадите голос против нас, я стану покупать
колониальные товары в другой лавке: мне нравится думать, когда я сыплю
сахар в грог, что я оказываю пользу родине, поддерживая торговцев честного
направления". Эти самые слова мне были сказаны, сэр, в том самом кресле, в
котором вы сейчас сидите. Разумеется, не ваша милость говорила мне такое,
мистер Брук.
- Ну конечно, ну конечно! Что за мелочность! Пока мой дворецкий не
пожалуется на качество ваших товаров, мистер Момси, - успокоительно
произнес мистер Брук, - пока он мне не скажет, что вы прислали скверный
сахар, пряности... что-нибудь в этом роде, я не отдам ему распоряжения
делать заказы в другой лавке.
- Ваш покорный слуга, сэр, и премного вам обязан, - сказал мистер
Момси, чувствуя, что политические горизонты несколько прояснились. -
Приятно отдать голос за джентльмена, рассуждающего так благородно.
- Что ж, знаете ли, мистер Момси, вы не раскаетесь, если примкнете к
нашей партии. Мало-помалу реформа коснется всех... от нее никому не
уйти... она, знаете ли, вроде азбуки... если не начать с нее, то не будет
и всего остального. Я ничуть не возражаю против того, что вы смотрите на
дело в семейном свете, но возьмем общественное благо. Все мы, знаете ли,
одна семья, все связаны между собой. Вот, скажем, выборы: а вдруг они
принесут пользу жителям Капштадта? Ведь никто не знает, какое действие
могут произвести выборы, - заключил мистер Брук, чувствуя, что несколько
зарапортовался, и тем не менее от души наслаждаясь. Однако мистер Момси
возразил ему весьма решительно:
- Прошу прощения, сэр, но этого я не могу себе позволить. Когда я отдаю
свой голос, я должен знать, что делаю, должен знать, какое действие,
простите великодушно, это произведет на мою кассу и счетную книгу. О ценах
что говорить, их никогда не угадаешь. Покупаешь скоропортящийся товар по
существующей цене, а цена вдруг падает... я в таких случаях не
допытываюсь, отчего да почему, принимаю как должное - не возносись, мол.
Но что касается одной семьи, так ведь всегда, надеюсь, есть должник и
кредитор, и никакой реформе этого не отменить, иначе я подам свой голос за
то, чтобы все оставалось как прежде. Не много сыщется людей, которым так
мало, как мне, нужны перемены, то есть мне лично - для меня и для моей
семьи. Я не из тех, которым нечего терять, я семьянин и уважаемый
прихожанин, и опять же этакий покупатель, как ваша милость, вы ведь
изволили мне обещать, что, за кого бы я ни отдал свой голос, вы от меня не
откажетесь, лишь бы товар был хорош.
После этого обмена мнениями мистер Момси поднялся наверх и похвастал
жене, что мистеру Бруку из Типтона с ним не сладить и что он теперь не
прочь принять участие в голосовании.
Мистер Брук после этой беседы не стал хвастать перед Ладиславом своими
тактическими дарованиями, а тот рад был уверить себя, что его участие в
обработке избирателей ограничивается чисто теоретической деятельностью и
он не спускается ниже таких высот, как подготовка фактов для предстоящей
дискуссии. Разумеется, у мистера Брука имелись агенты, отлично понимавшие,
что представляет собой мидлмарчский избиратель и какие средства надо
пустить в ход, дабы использовать его невежество на благо реформы, -
средства, удивительно похожие на те, которые пускали в ход противники
реформы. Уилл не обращал на все это внимания. В нашей жизни ничего нельзя
сделать, не только выдвигать кандидатов в парламент, но даже вкушать пищу
и одеваться, если слишком уж раздумывать о том, каким образом ты
осуществляешь эти процессы. Чтобы делать грязные дела, существуют люди с
грязными руками. Уилл уверил себя, что его роль в выдвижении мистера Брука
безупречна.
Зато весьма сомнительным представлялся ему успех на поприще, избранном
им для осуществления правого дела. Он писал речи и памятные записки для
речей, но ему становилось все яснее, что мистер Брук, оказавшись перед
необходимостью проследить ход какой-либо мысли, непременно сбивался со
следа, бросался разыскивать утерянный след, после чего с большим трудом
находил обратную дорогу. Служить родине, собирая различные документы, -
одно, а запоминать содержание этих документов - совсем другое. Нет уж!
Заставить мистера Брука вспомнить нужные доводы в нужный момент можно
было, лишь заталкивая эти доводы ему в голову столь усердно, чтобы ничего
другого она не могла вместить. Но куда их затолкнуть, если голова мистера
Брука и без того забита всякой всячиной? Мистер Брук и сам замечал, что,
когда он выступает с речами, ему несколько мешают идеи.
Впрочем, репетиторской деятельности Ладислава предстояла в ближайшее
время проверка, ибо накануне дня выдвижения кандидатов мистер Брук должен
был держать речь перед достопочтенными избирателями Мидлмарча с балкона
"Белого оленя", откуда открывался обширный вид на край рыночной площади и
перекресток. Стояло чудесное майское утро, и, казалось, многое внушало
надежду: забрезжила перспектива дружественных отношений между комитетом
Бэгстера и комитетом Брука, причем мистер Булстрод, мистер Стэндиш,
либеральный адвокат, и такие фабриканты, как мистер Плимдейл и мистер
Винси, придавали этому альянсу прочность, почти достаточную для того,
чтобы противостоять мистеру Хоули с союзниками, обосновавшимися в "Зеленом
драконе". Мистер Брук, довольный тем, что ему удалось приглушить
негодующий рев "Рупора" преобразованиями, произведенными им за последние
полгода у себя в поместье, и уловивший при въезде в город несколько
приветственных кликов, почувствовал, что его сердце забилось бодрее под
бледно-желтым жилетом. Но при критических обстоятельствах мы зачастую
обнаруживаем счастливую способность...
