Джордж Элиот. Миддлмарч
страница №17
...ши желания. Но ведь то же самое говорятмистер Брук и сэр Джеймс Четтем.
- Да, но они не понимают... - сказала Доротея. - Они хотели бы, чтобы я
побольше ездила верхом, а для развлечения занялась перепланировкой сада и
постройкой оранжерей. Мне казалось, вы понимаете, что можно желать
совершенно иного, - добавила она с некоторой досадой. - И к тому же мистер
Кейсобон не хочет и слышать о секретаре.
- Моя ошибка извинительна, - сказал Уилл. - В прежние времена я не раз
слышал, как мистер Кейсобон выражал желание взять секретаря. Он даже
предлагал эту должность мне. Но я оказался... недостаточно хорош.
Доротея постаралась найти оправдание явной враждебности мужа и заметила
с веселой улыбкой:
- Вернее, недостаточно прилежен.
- Да, - ответил Уилл, встряхивая головой, как норовистый конь, и тут же
бес раздражения подтолкнул его выщипнуть еще одно перышко из крыльев славы
бедного мистера Кейсобона. - С тех пор я заметил, что мистер Кейсобон
никому не показывает свой труд во всей совокупности и предпочитает
скрывать, что он делает. Он слишком полон сомнений, слишком мало уверен в
себе. Возможно, я и правда никуда не гожусь, но он-то меня не любит
потому, что я с ним не соглашаюсь.
Уилл намеревался быть великодушным, но наши языки - это курки, которые
спускаются прежде, чем мы успеваем вспомнить о наших великодушных
намерениях. Да и нельзя же оставлять Доротею в заблуждении - она должна
знать, почему мистер Кейсобон его не терпит. Тем не менее он испугался,
что его слова произвели на нее дурное впечатление.
Однако Доротея не вспыхнула, как тогда в Риме, и несколько секунд
хранила непонятное молчание. На то была своя глубокая причина. Она уже не
восставала против фактов, а старалась понять их и приспособиться к ним.
Теперь, когда она думала о неудаче своего мужа и о том, что он, возможно,
сознает эту неудачу, перед ней открывался только один путь, на котором
долг преображался в нежность. Она отнеслась бы строже к несдержанности
Уилла, если бы не чувствовала, что неприязнь мистера Кейсобона, веской
причины для которой она пока не находила, дает ему право на ее симпатию.
Доротея опустила глаза в задумчивом молчании, а затем сказала с
живостью:
- Поступки мистера Кейсобона показывают, что он умел побороть свою
неприязнь к вам, и это прекрасно.
- Да, в семейных делах ему нельзя отказать в справедливости. Просто
чудовищно, что мою бабушку лишили наследства за мезальянс, как они
выражались. Хотя в вину ее мужу можно было поставить только то, что он был
польским эмигрантом и жил уроками.
- Мне бы хотелось узнать о ней побольше! - воскликнула Доротея. - Как
она свыклась с бедностью после богатства, была ли она счастлива со своим
мужем. Вам много о них известно?
- Нет. Только - что дед мой был патриотом... талантливым человеком...
говорил на многих языках, был хорошим музыкантом... и зарабатывал себе на
хлеб преподаванием самых разных предметов. Они оба умерли еще молодыми. И
о своем отце я знаю очень мало - только то, что мне рассказывала матушка.
Но он унаследовал музыкальный талант деда. Я помню его медлительную
походку, длинные худые пальцы. И еще тот день, когда он лежал больной, а я
был очень голоден, но мне дали только маленький кусочек хлеба.
- Как эта жизнь не похожа на мою! - взволнованно произнесла Доротея,
крепко сжав руки. - Я всегда все имела в излишке. Но расскажите, почему
так случилось... конечно, мистер Кейсобон тогда еще ничего о вас не знал.
- Да. Но мой отец написал мистеру Кейсобону, и это был мой последний
голодный день. Отец вскоре умер, а мы с матушкой больше не знали нужды.
Мистер Кейсобон всегда прямо признавал, что заботиться о нас - его
обязанность, так как с сестрой его матери обошлись несправедливо и
жестоко. Впрочем, все это вы уже знаете и ничего нового тут для вас нет.
В глубине души Уилл сознавал, что хотел бы сказать Доротее нечто совсем
новое даже для его собственного истолкования событий - а именно, что
мистер Кейсобон всего лишь выплачивал свой долг. Уилл был слишком
порядочным и добрым малым, и ему неприятно было ощущать себя
неблагодарным. Но когда благодарность становится предметом рассуждений,
есть много способов вырваться из ее пут.
- Напротив, - ответила Доротея. - Мистер Кейсобон всегда избегал
подробно говорить о своих благородных поступках. - Она не заметила,
насколько объяснения Уилла принижают поведение ее мужа, но зато в ее
сознании прочно укоренилась мысль, что мистер Кейсобон делал для Уилла
Ладислава не более, чем того требовала справедливость. Помолчав, она
добавила: - Он не говорил мне, что помогал вашей матушке. А она жива?
- Нет. Она умерла четыре года назад вследствие несчастного случая...
Она упала и тяжело ушиблась. Как ни странно, моя мать тоже убежала из
родительского дома, но не для того, чтобы выйти замуж. Она ничего не
рассказывала мне о своих родных - только объяснила, что порвала с ними,
чтобы самой зарабатывать свой хлеб... Собственно говоря, она поступила на
сцену. У нее были темные глаза, пышные кудри, и она выглядела удивительно
молодо. Как видите, я по обеим линиям унаследовал непокорную кровь, -
закончил Уилл и весело улыбнулся Доротее, которая все еще смотрела прямо
перед собой серьезным завороженным взглядом, точно ребенок, впервые в
жизни следящий за драмой, развертывающейся на театральных подмостках.
Однако она тоже улыбнулась и сказала:
- Вероятно, так вы оправдываете собственную непокорность. То есть
нежелание считаться с мнением мистера Кейсобона. Но не забывайте, вы ведь
не следовали его благожелательным советам. И если он питает к вам
неприязнь... это вы так выразились, но я скажу иначе: если он был с вами
неприветлив, то подумайте о том, каким нервным сделало его переутомление
от занятий. Быть может, - продолжала она умоляющим тоном, - дядя не
говорил вам, насколько серьезной была болезнь мистера Кейсобона. Нагл ли,
тем, кто здоров, кому легко терпеть, считаться мелочными обидами с теми,
кто страдает?
- Вы помогаете мне стать лучше. И я никогда больше не буду ворчать по
этому поводу, - ответил Уилл с кроткой нежностью, но в душе он ликовал,
убедившись, что чувство Доротеи к мужу (хотя сама она этого еще почти не
замечала) все больше переходит в отвлеченную жалость и лояльность. Уилл
был готов преклониться перед жалостью и лояльностью, лишь бы она захотела,
чтобы он разделял их. - Я действительно обижался по пустякам, - продолжал
он. - Но я постараюсь больше никогда не говорить и не делать ничего, что
вы могли бы не одобрить.
- Вы очень любезны, - сказала Доротея, снова весело улыбнувшись. -
Итак, у меня теперь есть маленькое королевство, послушное моим законам. Но
вы недолго будете нести иго моей власти. Вам, наверное, скоро надоест
гостить в Типтон-Грейндже.
- Вот об этом-то я и хотел поговорить с вами - поговорить наедине.
Мистер Брук предлагает мне остаться здесь. Он купил одну из мидлмарчских
газет и хочет, чтобы я вел ее, а также помогал ему во многом другом.
- Но ведь так вы принесете в жертву более высокое предназначение? -
сказала Доротея.
- Быть может. Но меня всегда упрекали в том, что я думаю о
предназначениях, вместо того чтобы заняться делом. И вот мне предлагают
место. Если вы сочтете, что мне следует отказаться, я откажусь, хотя
предпочел бы остаться тут, а не уезжать. Ведь больше у меня нигде никого
нет.
- Я буду очень рада, если вы останетесь, - тотчас ответила Доротея
столь же просто и бесхитростно, как во время их бесед в Риме, и без
малейшей мысли о том, что ей не следовало говорить так.
- Тогда я останусь, - сказал Уилл, встряхивая головой. Он встал и
подошел к окну, словно желая удостовериться, что дождь прекратился.
Однако тут Доротея по новой своей привычке подумала, что ее муж
отнесется к этому иначе, и густо покраснела, вдвойне смутившись: она не
только высказала мнение, заведомо неприятное мистеру Кейсобону, но ей еще
придется объяснить это Уиллу. Немного ободренная тем, что он стоит к ней
спиной, она заставила себя сказать:
- Но мое мнение тут роли не играет. Мне кажется, вы должны
посоветоваться с мистером Кейсобоном. Я исходила лишь из того, что
чувствую, а это никакого отношения к сути вопроса не имеет. И мне пришло в
голову... может быть, мистер Кейсобон сочтет, что это было бы неразумно.
Вы не подождете его возвращения?
- К сожалению, мне пора, - ответил Уилл, испуганно представив себе, что
мистер Кейсобон входит в дверь. - Дождь кончился. Я просил мистера Брука
не заезжать за мной. Мне приятнее прогуляться пять миль пешком. Я пойду
напрямик через Холселлский луг и полюбуюсь, как блестит мокрая трава.
Он торопливо подошел к ней попрощаться. Его томило желание сказать: "Не
говорите об этом мистеру Кейсобону", но он не посмел. Попросить ее
покривить душой, схитрить - значило бы затуманить своим дыханием кристалл,
светлой прозрачностью которого восхищаешься. И еще одна грозная опасность
- самому потускнеть в ее глазах, лишиться солнечного блеска.
- Жаль, что вы не можете остаться, - грустно сказала Доротея, вставая и
протягивая ему руку. У нее тоже мелькнула мысль, которую она не хотела
высказать вслух. Уиллу следует как можно скорее узнать желания мистера
Кейсобона! Но если бы она начала настаивать, это значило бы злоупотребить
его любезностью.
А потому они сказали только "до свидания", и Уилл, выйдя на аллею,
тотчас свернул с нее и быстро пошел через луг, чтобы не попасться
навстречу карете мистера Кейсобона, которая, впрочем, въехала в ворота
только в четыре. Это был неудачный час для возвращения домой: слишком
ранний, чтобы собраться с нравственными силами для скучного переодевания к
обеду, и слишком поздний, чтобы, освободив мысли от воспоминаний о
тривиальных делах и пустых разговорах, еще успеть погрузиться в серьезные
занятия. В подобных случаях он чаще всего опускался в кресло в библиотеке,
закрывал глаза и позволял Доротее почитать ему лондонские газеты. Однако
на сей раз он отказался от этого развлечения, заметив, что сегодня
выслушал уже достаточно подробностей о том, что занимает внимание публики.
Но когда Доротея спросила, не устал ли он, мистер Кейсобон ответил веселее
обычного и добавил с тем церемонным видом, который сохранял, даже когда
снимал жилет и галстук:
- Сегодня я имел удовольствие встретить моего старинного знакомца
доктора Спэннинга и выслушать похвалы того, кто сам заслуженно восхваляем.
Он весьма любезно отозвался о моем последнем трактате, посвященном
египетским мистериям, - настолько любезно, что мне неловко повторять его
слова. - Договорив последнее придаточное предложение, мистер Кейсобон
оперся на ручку кресла и несколько раз кивнул - по-видимому, чтобы размять
шею, а не в подтверждение сказанного доктором Спэннингом, что было бы
неловко.
- Как хорошо, что вы встретились с ним! - сказала Доротея, радуясь, что
ее муж выглядит оживленнее обычного. - Но до вашего возвращения я жалела,
что вам пришлось сегодня уехать.
- Почему же, моя дорогая? - спросил мистер Кейсобон, вновь откидываясь
на спинку кресла.
- Потому что приходил мистер Ладислав и упомянул о предложении, которое
сделал ему мой дядя. Мне хотелось бы узнать ваше мнение.
Доротея чувствовала, что ее мужу это не может быть безразлично. Как ни
мало знала она о мире и его делах, ей все же казалось, что предложенное
Уиллу место не вполне соответствует его родственным связям, а потому у
мистера Кейсобона есть право ждать, что с ним посоветуются.
- У дядюшки, как вам известно, есть множество проектов. И он, кажется,
купил какую-то мидлмарчскую газету и попросил мистера Ладислава остаться
здесь, вести эту газету и помогать ему во многом другом.
Говоря все это, Доротея смотрела на мужа. Сначала он заморгал, потом
закрыл глаза, словно давая им отдохнуть, и крепче сжал губы.
- Так что же вы скажете? - робко спросила она после короткой паузы.
- Мистер Ладислав приезжал, чтобы узнать мое мнение? - осведомился
мистер Кейсобон, чуть приоткрыв глаза и бросая на Доротею взгляд, острый
как нож. Доротею этот вопрос немного смутил, но она стала только чуть
серьезней и ответила сразу, не отводя глаз:
- Нет. Он не сказал, что приехал узнать ваше мнение. Но он, конечно,
полагал, что я расскажу вам о дядином предложении.
Мистер Кейсобон промолчал.
- Я боялась, что вы будете против. Но ведь такой талантливый молодой
человек может быть очень полезен дяде... он поможет ему делать добро более
умело. И мистер Ладислав хочет найти постоянное занятие. Его винили,
говорит он, за то, что он все медлил заняться делом, и ему хотелось бы
остаться здесь, так как больше у него нигде никого нет.
Доротея не сомневалась, что это соображение должно смягчить ее мужа. Но
он продолжал молчать, и она вернулась к завтраку у архидьякона и к доктору
Спэннингу, однако эта тема уже не рассеяла туч.
На следующее утро мистер Кейсобон без ведома Доротеи отправил следующее
письмо, начинающееся с обращения "Дорогой мистер Ладислав" (прежде он
всегда называл его Уиллом):
"Миссис Кейсобон поставила меня в известность о том, что вам предложено
место, каковое вы, по-видимому, намерены принять и остаться здесь в таком
качестве, которое, как у меня есть все основания утверждать, затрагивает
мое собственное положение таким образом, что с моей стороны не только
естественно и позволительно, если рассматривать последствия в свете вполне
законного чувства, но и совершенно необходимо, если взглянуть на них в
свете моих обязанностей, прямо и сразу указать, что принятие вами
вышеупомянутого предложения будет для меня весьма оскорбительным. Полагаю,
я обладаю тут определенным правом вето, как не стал бы отрицать ни один
разумный человек, осведомленный об отношениях между нами - отношениях,
которые, хотя из-за ваших недавних действий и отошли в область прошлого,
однако этого прошлого тем самым не аннулировали. У меня нет желания
ставить под сомнение чью-либо способность суждения. Мне достаточно
напомнить вам о существовании определенных общественных норм и приличий,
каковые должны бы воспрепятствовать моему не такому уж дальнему
родственнику более или менее заметно фигурировать здесь, заняв положение
не только много ниже моего собственного, ко и связанное в лучшем случае с
невежественными претензиями литературных и политических авантюристов. Во
всяком случае, иной исход неминуемо закроет перед вами двери моего дома.
Искренне ваш
Эдвард Кейсобон".
Тем временем Доротея в полном неведении готовила новый повод для
ожесточения своего мужа, сначала сочувственно, а потом и с волнением
размышляя о том, что рассказал ей Уилл про своих родителей и деда с
бабкой. Свободные часы она обычно проводила в зелено-голубом будуаре и не
только свыклась с его старомодной блеклостью, но и полюбила ее. Внешне там
все оставалось прежним, но, по мере того как лето мало-помалу воцарялось
на лугах за вязовой аллеей, безликая комната одевалась отблесками
внутренней жизни и словно наполнялась роем добрых (или злых) ангелов -
невидимыми, но деятельными образами наших духовных побед или наших
духовных падений. Доротея так привыкла в минуты душевных борений и
обретения новой решимости смотреть в даль аллеи на закатное небо в рамке
темных деревьев, что вид этот исполнился особого смысла. Даже выцветший
олень, казалось, глядел на нее понимающими глазами и безмолвно говорил:
"Да, мы знаем". И люди на изящных миниатюрах как будто не скорбели о своем
земном жребии, а с сочувственным интересом внимали ей. Даже таинственная
"тетка Джулия", о которой мистер Кейсобон, когда Доротея пыталась его
расспрашивать, отвечал коротко и неохотно.
Теперь же, после разговора с Уиллом, вокруг тетки Джулии, которая была
бабушкой Уилла, витало много новых образов, и прелестный портрет, так
напоминавший знакомое живое лицо, помогал Доротее разбираться в ее
чувствах. Как жестоко и несправедливо лишить девушку семьи и наследства
только за то, что она отдала сердце бедняку! Доротея, совсем еще крошкой
смущавшая старших вопросами о самых неожиданных вещах, составила
собственное мнение об исторических и политических причинах, объяснявших,
почему старшие сыновья обладают особыми правами и зачем нужны майораты.
Причины эти внушали ей почтение, и она полагала, что, возможно, не
постигает всей их важности, но здесь ведь речь шла только о семейных узах.
Здесь речь шла о дочери, чей сын - даже с точки зрения богатых
бакалейщиков и всех прочих, кто рабски копирует аристократические
институты, хотя их "родовые земли" включают только палисадник да задний
двор, - обладал преимущественным правом. Что должно определять право на
наследство - личные чувства или долг? Для Доротеи тут не могло быть
никаких сомнений. Долг! Исполнение обязательств, которые мы сами на себя
налагаем, когда вступаем в брак и даем жизнь детям.
Мистер Кейсобон действительно в долгу у Ладиславов, сказала она себе, и
обязан вернуть то, что у них несправедливо отняли. Тут ее мысли обратились
к завещанию мужа, которое было составлено перед свадьбой и назначало ее
единственной наследницей с определенными оговорками на случай, если у них
будут дети. Завещание надо безотлагательно изменить! Предложенное Уиллу
Ладиславу место как раз дает возможность устроить все по-иному и
справедливо. Ее муж, конечно, согласится: порукой тому все его прежние
поступки. Он примет более честную точку зрения, если на нее укажет она -
та, кому должно отойти это неправедно завещанное состояние. Его
щепетильность превозмогала и вновь превозможет всякую антипатию. Мистер
Кейсобон, кажется, не одобрил плана дяди, но тем удобнее именно сейчас все
переменить - вместо того чтобы начинать жизнь бедняком и хвататься за
первое предложенное ему место, Уилл начнет жизнь, располагая законным
доходом, который будет выплачивать ему ее муж, немедленно изменив
завещание так, чтобы Уилл продолжал получать этот доход и после его
смерти. Доротее казалось, что на нее хлынул поток солнечного света и
рассеял туман глупой сосредоточенности на самой себе, которая оставляла ее
равнодушной и нелюбопытной к отношениям между ее мужем и другими людьми.
Уилл Ладислав, отказавшись от дальнейшей помощи мистера Кейсобона,
поступил неверно, а мистер Кейсобон не вполне отдавал себе отчет в лежащих
на нем обязанностях.
- Но он все поймет! - воскликнула Доротея. - В том то и заключается
великая сила его характера. Да и на что нам деньги? Мы не тратим и
половины нашего дохода. А мои деньги не приносят мне ничего, кроме
угрызений совести.
Разделение предназначенного ей состояния, которое она всегда считала
чрезмерным, показалось Доротее удивительно заманчивым. Видите ли, она была
слепа к тому, что другим представлялось очевидным, и часто не замечала,
где она и что у нее под ногами, о чем ей в свое время сказала Селия.
Однако ее слепота ко всему, кроме собственных чистых намерений, помогала
ей благополучно проходить мимо пропастей, когда зрячий мог бы стать
жертвой губительного страха.
Мысли, ставшие столь ясными в уединении будуара, продолжали занимать
Доротею весь день - тот день, когда мистер Кейсобон отправил письмо Уиллу.
Ей не терпелось открыть мужу свое сердце, но с разговорами, которые могли
отвлечь его от занятий, не следовало торопиться, а к тому же со времени
его болезни она страшилась взволновать его. Однако когда юная душа жаждет
благородного деяния, оно словно обретает самостоятельное существование и
легко преодолевает любые мысленные препятствия. День прошел уныло - что не
было необычным, хотя мистер Кейсобон был, пожалуй, необычно молчалив. Но
оставались еще ночные часы, пожалуй, даже более подходящие для разговора,
так как Доротея, едва она замечала, что мужа томит бессонница, обыкновенно
вставала, зажигала свечу и читала ему, пока он не засыпал. А в эту ночь,
взволнованная принятым решением, она вовсе не смыкала глаз. Мистер
Кейсобон, как обычно, проспал два-три часа, но Доротея тихонько поднялась
и около часа сидела в темноте, пока он, наконец, не сказал:
- Доротея, раз вы встали, то вам не трудно будет зажечь свечу?
- Вы плохо себя чувствуете, дорогой? - спросила Доротея, исполнив его
просьбу.
- Нет, отнюдь. Но раз уж вы встали, я хотел бы, чтобы вы почитали мне
Лоута (*112).
- А можно мне немножко с вами поговорить? - спросила она.
- Разумеется.
- Я весь день думала о деньгах - о том, что у меня их всегда было
слишком много. А главное, это "слишком" может стать еще больше.
- Такова, дорогая Доротея, воля провидения.
- Но если у одного их слишком много, потому что с другим обошлись
несправедливо, мне кажется, следует повиноваться божьему гласу,
наставляющему нас загладить несправедливость.
- К чему вы это говорите, любовь моя?
- Вы были слишком щедры ко мне... Я имею в виду то, как вы меня
обеспечили. И это меня огорчает.
- Но почему же? У меня ведь нет никаких родственных связей, кроме
довольно дальних.
- Последнее время я все думаю о вашей тетке Джулии и о том, как ее
обрекли на бедность только потому, что она вышла замуж за бедняка. А это
нельзя считать проступком - ведь он был достойным человеком. Вот почему, я
знаю, вы дали образование мистеру Ладиславу и позаботились о его матери.
Доротея сделала паузу в ожидании ответа, который помог бы ей
продолжать. Но мистер Кейсобон молчал, и ее следующие слова показались ей
особенно убедительными потому, что прозвучали среди темного безмолвия.
- Но ведь мы должны признать, что он имеет право на большее, на
половину того, что вы, как я знаю, предназначили мне. И мне кажется, это
достаточное основание, чтобы теперь же возместить ему все. Несправедливо,
если он страдает от бедности, а мы богаты. И раз место, о котором он
говорил, вызывает возражения, то возвращение его законного положения и его
законной доли откроет перед ним возможность отказаться.
- Мистер Ладислав, вероятно, беседовал с вами на эту тему? - желчно
спросил мистер Кейсобон с необычной для него быстротой.
- Разумеется, нет! - воскликнула Доротея. - Как вы могли это подумать?
Ведь он совсем недавно отказался от вашей помощи! Боюсь, дорогой, вы
слишком строги к нему. Он только рассказал мне кое-что о своих родителях и
о деде с бабкой. Да и то в ответ на мои расспросы. Вы так добры, так
благородны и сделали все, что полагали справедливым. Но, по-моему, нельзя
сомневаться, что справедливость требует большего. И я должна была сказать
об этом - ведь вся так называемая выгода от того, что это большее сделано
не будет, достанется мне.
После ощутимой паузы мистер Кейсобон ответил уже не так быстро, но еще
более желчно:
- Доротея, любовь моя, это не первый случай, хотя, будем надеяться,
последний, когда вы судите о предметах, недоступных вашему пониманию. Я не
стану сейчас касаться вопроса о том, в какой мере определенное поведение и
особенно вступление в нежелательный брак можно считать равносильным отказу
от всех семейных прав. Достаточно того, что вы об этом судить
некомпетентны. Я прошу вас только понять, что я не приемлю никаких
замечаний, не говоря уж о требованиях, относительно круга дел, которые
мною обдуманы и решены, как касающиеся только меня. Вам неприлично
вмешиваться в отношения между мной и мистером Ладиславом и тем более
благосклонно выслушивать от него объяснения, подвергающие сомнению мои
действия.
Бедняжку Доротею, укрытую покровом тьмы, обуревали самые разные
чувства. Страх, как бы эта вспышка гнева не причинила мистеру Кейсобону
вреда, помешал бы ей высказать свое возмущение, даже если бы ее уже не
мучили сомнения и угрызения при мысли, что в его последнем упреке
заключена доля истины. Испуганно прислушиваясь к его учащенному дыханию,
она замерла. Все ее существо безмолвно взывало о помощи. Хватит ли у нее
сил и дальше выносить этот кошмар, эту необходимость все время сдерживать
свою энергию, опасливо гасить каждый порыв? Но ничего не произошло. Ни он,
ни она не произнесли больше ни слова, хотя еще долго лежали без сна.
На следующий день мистер Кейсобон получил от Уилла Ладислава следующий
ответ:
"Дорогой мистер Кейсобон! Я с должным уважением отнесся к вашему
вчерашнему письму, но не могу разделить вашу точку зрения на наше взаимное
положение. Во всей полноте признавая ваши щедроты в прошлом, я тем не
менее по-прежнему считаю, что подобное обязательство, вопреки тому, что,
по-видимому, считаете вы, не может и не должно связывать меня по рукам и
ногам. Бесспорно, желания благодетеля имеют силу, однако многое зависит от
того, каковы эти желания. Они ведь могут вступить в противоречие с более
вескими соображениями. Или же вето благодетеля может разбить человеку
жизнь и его жестокие последствия перевесят все блага, дарованные
великодушием. Я просто привожу крайние примеры. В данном же случае я не
могу согласиться с вами, будто, взяв на себя предложенные мне обязанности
- бесспорно, не сулящие денежных выгод, но ни в чем не противоречащие
правилам порядочности, - я нанесу ущерб вашему положению, которое, мне
кажется, настолько солидно, что столь несущественное обстоятельство никак
не может на него повлиять. И хотя я убежден, что в наших отношениях не
может произойти такого изменения (во всяком случае, оно не произошло),
которое сняло бы с меня обязательства, налагаемые прошлым, вы простите
меня, если я не соглашусь, что они лишают меня свободы жить, где я хочу, и
зарабатывать на жизнь любым избранным мной законным способом. Глубоко
сожалея, что мы здесь расходимся во взглядах на отношения, в которых вам
всегда принадлежала роль великодушного благодетеля, остаюсь вечно
обязанный вам
Уилл Ладислав".
Бедный мистер Кейсобон чувствовал (и храня беспристрастность, мы поймем
его), что у него есть все основания негодовать и питать подозрения. Он не
сомневался, что Уилл Ладислав намерен во всем перечить и досаждать ему,
намерен вкрасться в доверие к Доротее и посеять в ее душе семена
неуважения и, быть может, даже отвращения к мужу. Внезапное решение Уилла
отказаться от его помощи и вернуться в Англию, несомненно, было
продиктовано каким-то тайным побуждением. И вот он упрямо и дерзко
вознамерился поселиться вблизи Лоуика, для чего готов даже принять участие
в мидлмарчских прожектах мистера Брука, что прямо противоречит всем его
прежним вкусам, - следовательно, это тайное побуждение должно быть как-то
связано с Доротеей. Мистер Кейсобон ни на миг не заподозрил Доротею в
двуличии. Нет, он ее ни в чем не подозревал, но он убедился на опыте (и
это было немногим лучше), что ее неприятной склонности судить поведение
мужа сопутствует симпатия к Уиллу Ладиславу и разговоры с ним вредно на
нее влияют. А из-за своей гордой замкнутости мистер Кейсобон по-прежнему
был уверен в том, что мистер Брук пригласил Уилла погостить в
Типтон-Грейндже по просьбе Доротеи.
И теперь, прочитав письмо Уилла, мистер Кейсобон должен был решить, в
чем заключается его долг. Он привык смотреть на свои поступки как на
исполнение долга, и ему было бы тяжело признать в них что-нибудь иное.
Однако на этот раз противоборствующие побуждения заводили его в тупик.
Обратиться прямо к мистеру Бруку и потребовать, чтобы этот неуемный
прожектер взял свое предложение назад? Или посоветоваться с сэром Джеймсом
Четтемом, чтобы вместе с ним попытаться отговорить мистера Брука от этого
шага, который касается всей семьи? Но мистер Кейсобон сознавал, что в
обоих случаях надежда на успех невелика. Упомянуть про Доротею было
немыслимо, а мистер Брук, если не указать ему на какую-нибудь несомненную
и близкую опасность, конечно, выслушает все доводы с видимым согласием, а
в заключение скажет: "Не бойтесь, Кейсобон! Поверьте мне, молодой Ладислав
будет достоин вас! Поверьте, я знаю, что делаю". Мысль же о разговоре с
сэром Четтемом на эту тему вызывала у мистера Кейсобона нервный страх:
отношения между ними оставались самыми холодными, и конечно, сэр Джеймс
без всяких упоминаний сразу подумает о Доротее.
Бедный мистер Кейсобон готов был всех подозревать в недоброжелательном
к себе отношении, особенно как к мужу молодой жены. Дать кому-то повод
предположить, что он ревнует, значило бы согласиться с их (предполагаемой)
оценкой его особы. Позволить им догадаться, как мало блаженства принес ему
брак, было бы равносильно признанию, что они были правы, когда (вероятно)
осудили его помолвку. Нет, это немногим лучше, чем допустить, чтобы Карп и
оксфордские светила узнали, как мало продвинулся он в разборе материала
для своего "Ключа ко всем мифологиям". На протяжении всей жизни мистер
Кейсобон даже от себя скрывал мучительную неуверенность в своих силах, а
также склонность к завистливой ревности. И его привычка к гордой
недоверчивой сдержанности оказалась особенно непреодолимой теперь, когда
дело шло о самой щекотливой из всех личных тем.
А потому мистер Кейсобон продолжал хранить высокомерное горькое
молчание. Однако он запретил Уиллу бывать в Лоуик-Мэноре и мысленно
готовил другие меры противодействия.
38
Суждение людей о человеческих поступках
имеет большую силу: рано или поздно оно
окажет свое действие.
Франсуа Гизо (*113)
Сэр Джеймс Четтем думал о новых замыслах мистера Брука без малейшего
удовольствия, но возражать было легче, чем помешать. И как-то раз,
явившись на завтрак к Кэдуолледерам, он следующим образом объяснил, почему
приехал один:
- Я не могу говорить с вами откровенно в присутствии Селии. Это ее
расстроило бы. И вообще это было бы нехорошо.
- Я понимаю - "Мидлмарчский пионер" в Типтон-Грейндже! - воскликнула
миссис Кэдуолледер, едва он договорил. - Это ужасно: накупить свистулек и
дуть в них на глазах у всех! Даже лежать весь день в постели, играя в
домино, как бедный лорд Плесси, было бы гораздо пристойнее.
- Как вижу, "Рупор" начинает нападать на нашего друга Брука, - заметил
мистер Кэдуолледер, откидываясь на спинку кресла и весело улыбаясь, как
улыбнулся бы газетным нападкам на самого себя. - Жгучие сарказмы по адресу
некоего землевладельца, который проживает не так уж далеко от Мидлмарча,
исправно взыскивает арендную плату и ничего не делает для своих
арендаторов.
- Я бы предпочел, чтобы Брук отказался от этого намерения, - заявил сэр
Джеймс, досадливо сдвинув брови.
- Но выдвинут ли его кандидатуру? - сказал мистер Кэдуолледер. - Вчера
я видел Фербратера... Он ведь сам склоняется к вигам, превозносит Брума
(*114) и его "полезные знания" - это самое скверное, что я о нем знаю...
Ну, так он говорит, что Брук сколачивает довольно-таки сильную клику. Его
сторонников возглавляет Булстрод... Ну, этот банкир. Однако он считает,
что кандидатом Бруку не бывать.
- Совершенно верно, - подтвердил сэр Джеймс. - Я наводил справки: ведь
до сих пор я никогда политикой Мидлмарча не интересовался - с меня
довольно графства. Брук рассчитывает, что Оливер не пройдет, потому что он
поддерживает Пиля. Но Хоули сказал мне, что если уж выдвинут вига, то это
несомненно будет Бэгстер, один из тех кандидатов, которые берутся бог
знает откуда, но зато с большим опытом в парламенте и не идут на поводу у
министров. Хоули человек грубый. Он забыл, что говорит со мной, и прямо
заявил: "Если Брук так уж хочет, чтобы его забросали тухлыми яйцами, то
мог бы найти способ подешевле, чем лезть на трибуну".
- Я вас всех предупреждала! - сказала миссис Кэдуолледер, разводя
руками. - Я давно говорила Гемфри, что мистер Брук взбаламутит грязь. Вот
мы и дождались.
- Ну, ему могло взбрести в голову жениться, - заметил ее муж. - А это
было бы, пожалуй, хуже легкого флирта с политикой.
- Не взбрело, так еще взбредет, - предрекла миссис Кэдуолледер. - Когда
он вынырнет из грязи с болотной лихорадкой.
- Меня особенно тревожит то, как его будут чернить, - сказал сэр
Джеймс. - Конечно, меня заботит и семейное имя, но он уже в годах, и мне
неприятно, что он подставляет себя под удар. Ведь они раскопают против
него все, что смогут.
- Я полагаю, переубедить Брука невозможно, - сказал мистер Кэдуолледер.
- В нем так странно сочетаются упрямство и непоследовательность. Вы с ним
говорили?
- Да нет, - ответил сэр Джеймс. - Мне это не совсем ловко. Словно я
требую от него отчета в его действиях. Но я говорил с этим Ладиславом,
которого Брук прочит себе в помощники. Он далеко не глуп, и я решил
послушать, что он скажет. Так по его мнению, Бруку на этот раз выставлять
свою кандидатуру не следует. И я думаю, он убедит его отложить выставление
кандидатуры.
- Да-да, - кивнула миссис Кэдуолледер. - Независимый кандидат еще не
успел выдолбить свои речи.
- Но этот Ладислав... Тут тоже есть некоторая неловкость, - продолжал
сэр Джеймс. - Мы его раза два-три приглашали пообедать у нас (кстати, вы
же с ним тогда познакомились) - ну, как гостя Брука и родственника
Кейсобона. Мы ведь считали, что он здесь только с визитом. А теперь он
вдруг оказался редактором "Мидлмарчского пионера", и в Мидлмарче о нем
идут толки - его называют безродным писакой, иностранным агентом и бог
знает чем еще.
- Кейсобону это не понравится, - заметил мистер Кэдуолледер.
- Но ведь Ладислав по отцу действительно иностранец, - возразил сэр
Джеймс. - Будем все-таки надеяться, что он не станет проповедовать крайних
мнений и не заразит ими Брука.
- О, он опасная каналья, этот мистер Ладислав! - сказала миссис
Кэдуолледер. - Оперные арии, острый язык. Прямо-таки байронический герой -
влюбленный заговорщик. А Фома Аквинский его не слишком обожает. Я это
сразу заметила в тот день, когда он привез картину.
- Мне не хочется говорить об этом с Кейсобоном, - признался сэр Джеймс.
- Хотя у него больше прав вмешиваться, чем у меня. Очень неприятное
положение, как ни взглянуть. Что за роль для человека с приличными
семейными связями - газетный борзописец! Посмотрите хоть на Кэка, который
редактирует "Рупор". Я на днях встретил его с Хоули. Пишет он вполне
здраво, но сам такой темный субъект, что лучше бы уж он выступал не на
нашей стороне.
- Чего еще ждать от грошовых мидлмарчских листков? - сказал мистер
Кэдуолледер. - Где вы найдете порядочного человека, который будет
отстаивать интересы, в сущности ему чуждые, за плату настолько жалкую, что
даже одеться прилично никак невозможно?
- Совершенно верно. Тем более неприятно, что Брук поставил в такое
положение человека, не совсем чужого его семье. И по-моему, Ладислав
сделал глупость, что согласился.
- Это Фома Аквинский виноват, - вставила миссис Кэдуолледер. - Почему
он не воспользовался своим влиянием, чтобы сделать Ладислава третьим
секретарем какого-нибудь посольства или не отправил его в Индию? Хорошие
семьи именно так избавляются от нашаливших молокососов.
- И неизвестно, как это все обернется, - с тревогой сказал сэр Джеймс.
- Но если Кейсобон молчит, что могу сделать я?
- А, дорогой сэр Джеймс, не надо придавать этому такого значения, -
благодушно произнес мистер Кэдуолледер. - Почти наверное никаких
последствий не будет. Через месяц-другой Брук и этот мистер Ладислав
надоедят друг другу. Ладислав отправится восвояси, а Брук продаст газету.
Тем дело и кончится.
- Есть, правда, надежда, что ему не понравится бросать деньги на ветер,
- сказала миссис Кэдуолледер. - Если бы я могла расчесть по статьям
расходы на предвыборную кампанию, я бы его напугала. Общие слова вроде
"затрат" пользы не принесут: я бы не стала рассуждать об отворении крови,
а просто опрокинула на него банку пиявок. Мы, люди скаредные, больше всего
не терпим, чтобы из нас высасывали наши шиллинги и пенсы.
- И ему не понравится, как его будут чернить, - добавил сэр Джеймс. -
За то, например, как он управляет своим поместьем. А они уже начали. И
ведь тут правда на их стороне - мне самому тяжело на это смотреть. Тем
более что такое творится у меня прямо под боком. Я считаю, что мы обязаны
заботиться о своей земле и о своих арендаторах как следует, и уж тем более
в наши тяжелые времена.
- Худа без добра не бывает, и, может быть, "Рупор" заставит его принять
меры, - сказал мистер Кэдуолледер. - Я был бы только рад. Не пришлось бы
выслушивать столько ворчания и жалоб из-за моей десятины." Хорошо хоть,
что Типтон выплачивает ее мне сообща, не то не знаю, как бы я обходился.
- Ему нужен надежный управляющий, и я бы хотел, чтобы он опять взял
Гарта, - сказал сэр Джеймс. - Он отказал ему двенадцать лет назад, и с тех
пор у него все идет вкривь и вкось. Я сам подумываю о том, чтобы
пригласить Гарта. План для моих построек он сделал превосходный. Лавгуду
до него далеко. Но Гарт возьмется управлять Типтоном, только если Брук
предоставит ему полную свободу.
- Так и следует! - отозвался мистер Кэдуолледер. - Гарт, конечно,
бесхитростный чудак, но он натура независимая. Как-то он производил для
меня оценку и прямо заявил, что духовные лица редко понимают в делах и
только устраивают путаницу. Но высказал он все это спокойно и вежливо,
словно рассуждал со мной о моряках. Если Брук отдаст все на его
усмотрение, Гарт сделает из Типтона образцовый приход. Было бы хорошо,
если бы благодаря "Рупору" вам удалось это устроить.
- Возможно, что-нибудь и удалось бы сделать, если бы Доротея чаще
бывала у дяди, - сказал сэр Джеймс. - Она приобрела бы на него влияние, а
положение дел в поместье ее всегда тревожило. У нее были такие прекрасные
идеи! Но теперь она всецело занята Кейсобоном. Селия постоянно на это
сетует. После его припадка она даже ни разу у нас не обедала, - докончил
сэр Джеймс голосом, в котором жалость мешалась с раздражением, и миссис
Кэдуолледер пожала плечами, словно говоря, что она ничего другого и не
ждала.
- Бедняга Кейсобон! - сказал ее муж. - Припадок был, по-видимому,
тяжелый. На завтраке у архидьякона я заметил, что вид у него совсем
разбитый.
- Собственно говоря, - продолжал сэр Джеймс, не желая обсуждать
"припадки", - Брук ничего дурного никому не желает, а своим арендаторам и
подавно, но есть у него эта привычка - всячески урезывать и сокращать
расходы.
- Послушайте! Это же счастье! - воскликнула миссис Кэдуолледер. -
Все-таки занятие по утрам. В своих мнениях он не слишком тверд, зато
твердо знает содержимое своего кошелька.
- Я убежден, что, урезывая расходы на поместье, кошелька не наполнишь,
- ответил сэр Джеймс.
- О, в скаредности, как и в любой другой добродетели, можно зайти
слишком далеко. Конечно, держать своих свиней впроголодь неумно, -
ответила миссис Кэдуолледер, вставая и выглядывая в окно. - Но помяни
независимого политика, и вот он собственной персоной.
- Как? Брук? - спросил ее муж.
- Да. Ударь по нему "Рупором", Гемфри, а я облеплю его пиявками. А вы
что сделаете, сэр Джеймс?
- По правде говоря, мне не хочется начинать этот разговор с Бруком при
наших с ним отношениях. Все это ужасно неприятно. И ведь достаточно вести
себя, как подобает джентльмену, - сказал добрейший баронет с глубокой
верой в эту простую и четкую программу социального процветания.
- И вы тоже тут, э? - заметил мистер Брук, обходя комнату и обмениваясь
рукопожатиями. - Я собирался заехать к вам, Четтем. Но очень приятно
увидеть всех вместе, знаете ли. Ну, что скажете о событиях? Быстровато
развиваются, да, быстровато. Лаффит (*115) совершенно прав: "Со вчерашнего
дня прошло столетие!" Они живут уже в следующем веке, знаете ли. Наши
соседи по ту сторону Ла-Манша. Идут вперед куда быстрее нас.
- А, да! - сказал мистер Кэдуолледер, беря газету. - "Рупор" как раз
обвиняет вас в том, что вы отстаете от века. Вы не читали?
- Э? Нет, - сказал мистер Брук, опуская перчатки в цилиндр и поспешно
вставляя монокль в глаз. Но мистер Кэдуолледер, не отдавая газеты,
продолжал с улыбкой:
- Вот послушайте! Рассуждения о помещике, проживающем неподалеку от
Мидлмарча, который сам собирает арендную плату. Они называют его самым
закоснелым ретроградом в графстве. Боюсь, это словечко они позаимствовали
из вашего "Пионера".
- А, это все Кэк... безграмотный невежда, знаете ли. Ретроград!
Послушайте, это же превосходно! Вместо "радикал". Они ведь хотят
представить меня радикалом, знаете ли, - парировал мистер Брук с бодрой
самоуверенностью, которая черпает поддержку в невежестве противника.
- Нет, мне кажется, он понимает, что пишет. И наносит довольно
чувствительные удары. Вот например: "Если бы нам пришлось описывать
ретрограда в самом дурном смысле этого слова, то мы бы сказали: это
человек, который провозглашает себя сторонником реформ, в то время как
все, о чем он непосредственно обязан заботиться, приходит в запустение;
это филантроп, который вопиет, когда вешают одного негодяя, и равнодушно
взирает на то, как голодают пять его честных арендаторов; человек, который
кричит о коррупции и взимает за свою землю грабительскую плату; до хрипоты
обличает гнилые местечки и палец о палец не ударит, чтобы починить хотя бы
одни гнилые ворота на своих полях; человек, который радеет о Лидсе и
Манчестере и готов назначить любое число представителей, которые будут
оплачивать свое место в парламенте Из собственного кармана, но не желает
употребить хотя бы малую частицу арендной платы на то, чтобы помочь своему
арендатору с покупкой скота, или на то, чтобы починить прохудившуюся крышу
его сарая, или на то, чтобы его жилище меньше походило на лачугу
ирландского издольщика. Но нам всем известен остроумный ответ на вопрос,
что есть филантроп: "Это человек, чье милосердие увеличивается прямо
пропорционально квадрату расстояния". И дальше в том же духе. Рассуждения
о том, какого рода законодатель может выйти из филантропа, - заключил
мистер Кэдуолледер, бросая газету. Он заложил руки за голову и посмотрел
на мистера Брука смеющимися глазами.
- Послушайте, это же прелестно! - сказал мистер Брук, беря газету и
стараясь притвориться равнодушным. Однако он покраснел и улыбка у него
получилась несколько вымученной. - Вот это - "до хрипоты обличает гнилые
местечки". Я не произнес ни одной речи против гнилых местечек. А что до
хрипоты, так эти люди не понимают настоящей сатиры. Сатира, знаете ли,
должна до определенного предела соответствовать истине. Помнится, кто-то
писал об этом в "Эдинбургском обозрении" (*116): "Сатира должна до
определенного предела соответствовать истине".
- Но про ворота сказано не без меткости, - мягко возразил сэр Джеймс,
стараясь направить разговор в нужное русло. - На днях Дэгли жаловался мне,
что у него на ферме все ворота никуда не годны. Гарт придумал новую
навеску ворот, вы бы испробовали ее. На что же и употреблять свой лес, как
не на это.
- Четтем, вы, знаете ли, увлекаетесь всякими новинками в ведении
хозяйства, - ответил мистер Брук, водя глазами по столбцам "Рупора". - Это
ваш конек, и вы не считаетесь с расходами.
- А по-моему, самый дорогой конек - это выставлять кандидатуру в
парламент, - вмешалась миссис Кэдуолледер. - Говорят, последний
провалившийся в Мидлмарче кандидат - как бишь его фамилия? А, Джайлс! -
потратил на подкупы десять тысяч фунтов и потерпел неудачу, потому что
этого оказалось мало. Локти, наверное, себе кусал от досады.
- Кто-то мне говорил, - смеясь, добавил ее муж, - что в смысле подкупов
Ист-Ретфорду до Мидлмарча ох как далеко!
- Ничего подобного! - возразил мистер Брук. - Тори, те подкупают. Хоули
и его компания подкупают даровым угощением - горячая треска, ну и так
далее, и тащат избирателей к урнам мертвецки пьяными. Но в будущем они уже
не смогут поставить на своем - в будущем, знаете ли. Мидлмарч несколько
отсталый город, я не спорю с отсталыми избирателями. Но мы разовьем их, мы
поведем их вперед. На нашей стороне все лучшие люди.
- Хоули говорит, что на вашей стороне такие люди, от которых вам будет
только вред, - сказал сэр Джеймс. - Он говорит, что от этого банкира
Булстрода вам будет только вред.
- И если вас забросают тухлыми яйцами, - вставила миссис Кэдуолледер, -
то добрая половина их будет предназначена главе вашего комитета. Боже
великий! Вы представьте себе, каково это: выдерживать град тухлых яиц во
имя неверных идей. И помнится, что-то рассказывали о том, как одного
кандидата торжественно понесли в кресле, да и вывалили нарочно в мусорную
яму.
- Тухлые яйца - пустяки в сравнении с тем, как они выискивают каждую
прореху в наших ризах, - заметил мистер Кэдуолледер. - Признаюсь, я бы
трусил, если бы нам, духовным лицам, приходилось ораторствовать на
собраниях, чтобы получить приход. А ну как они перечислят все дни, когда я
удил рыбу! Честное слово, по-моему, истина бьет больнее, чем даже камни.
- Короче говоря, - подхватил сэр Джеймс, - тот, кто намерен заняться
политикой, должен быть готов нести последствия. И должен поставить себя
выше клеветы и злословия.
- Дорогой Четтем, все это очень мило, - знаете ли, - сказал мистер
Брук. - Но как можно поставить себя выше клеветы? Почитайте в истории про
остракизм, преследования, мученичество, ну и так далее. Они неизбежно
выпадали на долю самых лучших людей, знаете ли. Но как говорит Гораций?
Fiat justitia, ruat... [да свершится правосудие и да рухнет... (лат.)]
Что-то в этом духе.
- Совершенно верно, - ответил сэр Джеймс с редкой для себя горячностью.
- Я считаю, что стоять выше клеветы - значит быть в состоянии доказать ее
лживость.
- И что это за мученичество - оплачивать собственные счета! - заметила
миссис Кэдуолледер.
Однако мистер Брук был особенно задет осуждением, которого не сумел
скрыть сэр Джеймс.
- Знаете ли, Четтем, - сказал он вставая и, взяв цилиндр, оперся на
трость, - у нас с вами разные системы. По-вашему, на фермы надо
расходовать как можно больше. Я не утверждаю, что моя система самая лучшая
при всех обстоятельствах. При всех обстоятельствах, знаете ли.
- Время от времени необходимо производить новую оценку, - сказал сэр
Джеймс. - Отдельные починки, конечно, не мешают, но я считаю, что верная
оценка важней всего. А как по-вашему, Кэдуолледер?
- Я согласен с вами. На месте Брука я, чтобы сразу заткнуть "Рупор",
непременно пригласил бы Гарта для новой оценки ферм и дал бы ему полную
свободу в отношении ворот и прочих починок. Таков мой взгляд на
политическую ситуацию, - закончил мистер Кэдуолледер, заложил большие
пальцы в прорези жилета и, посмеиваясь, посмотрел на мистера Брука.
- Я ничего не люблю делать напоказ, знаете ли, - сказал мистер Брук. -
Но назовите мне другого землевладельца, который так легко мирился бы с
задержками арендной платы. Я своих старых арендаторов не выгоняю. Я очень
мягок, разрешите вам сказать, очень мягок. У меня свои идеи, знаете ли, и
я от них не отступаю. А в таких случаях человеку непременно приписывают
эксцентричность, непоследовательность, ну и так далее. Если я изменю свою
систему, то только в соответствии с моими идеями.
Тут мистер Брук припомнил, что забыл отправить срочный пакет, и
поспешил откланяться.
- Мне не хотелось еще больше раздражать Брука, - сказал сэр Джеймс. - Я
вижу, он задет. Но то, что он говорил о своих старых арендаторах... На
нынешних условиях никакой новый арендатор эти фермы не возьмет.
- Мне кажется, его мало-помалу удастся убедить, - сказал мистер
Кэдуолледер. - Но ты тянула в одну сторону, Элинор, а мы в другую. Ты
пугала его расходами, а мы пытались напугать его, чтобы он пошел на новые
расходы. Пусть попробует добиться популярности и увидит, какой помехой
явится его репутация скупого помещика. "Мидлмарчский пионер", Ладислав и
речи, которые Брук намерен держать перед мидлмарчскими избирателями, - это
все пустяки. Важно, чтобы моим типтоновским прихожанам жилось сносно.
- Прости, но это вы тянули не в ту сторону, - объявила миссис
Кэдуолледер. - Вам надо было показать ему, сколько он теряет оттого, что
не заботится об арендаторах, вот тогда бы мы объединили усилия. Если вы
позволите ему оседлать политического конька, ничего хорошего не выйдет.
Это вам не дома на палочках скакать и называть их идеями.
39
Коль в женщине Лик чистоты,
Подобно мне, узрев,
Дерзнул любить отныне ты,
"Он" и "Она" презрев,
И от завистливых людей
Сокрыть любовь сумел.
Что насмеялись бы над ней,
То истинно ты смел.
И пред тобой бледнеет честь
Былых твоих предтеч.
Но много выше подвиг есть -
Сокрытое сберечь.
Джон Донн (*117)
Сэр Джеймс Четтем не был особенно изобретательным, но его стремление
"воздействовать на Брука" в сочетании с неизменной верой в благодетельное
влияние Доротеи помогли ему измыслить небольшой план - под предлогом
легкого нездоровья Селии пригласить Доротею (одну) во Фрешит-Холл, а по
дороге завезти ее в Типтон-Грейндж, предварительно рассказав ей обо всем,
к чему привела система мистера Брука в управлении поместьем.
И вот однажды в четыре часа, когда мистер Брук и Ладислав сидели в
библиотеке, дверь отворилась и слуга доложил о миссис Кейсобон.
Уилл изнывал от скуки и, уныло помогая мистеру Бруку разбирать
"документы", живописавшие повешения за кражу овец, доказывал способность
нашего сознания скакать одновременно на нескольких...
