Джордж Элиот. Миддлмарч
страница №15
...ильнее. В голове у нее вихрем закружились догадкио том, к чему может привести сожжение второго завещания. Она должна была,
почти не размышляя, принять трудное решение.
- Я позову его, если вы разрешите позвать мистера Иону и остальных.
- Только его! Мальчика, и никого больше. Я сделаю по своему желанию.
- Подождите до утра, сэр, когда все проснутся. Или, хотите, я разбужу
Симмонса и пошлю его за нотариусом? Он будет здесь через два часа, а может
быть, и раньше.
- За нотариусом? Зачем мне нотариус? Никто не узнает... говорю же тебе,
никто не узнает. Я сделаю по своему желанию.
- Разрешите, сэр, я кого-нибудь позову, - сказала Мэри, стараясь его
убедить. Она боялась оставаться наедине со стариком, который находился во
власти странного нервного возбуждения и, говоря с ней, даже ни разу не
закашлялся, и ей не хотелось все время возражать ему, волнуя его еще
больше.
- Никого мне не надо, говорят же тебе. Послушай, девочка, возьми
деньги. Больше у тебя такого случая не будет. Тут почти двести фунтов, а в
шкатулке еще больше, и никто не знает, сколько там всего было. Возьми их и
сделай, что я сказал.
Красный отсвет огня в камине ложился на полусидящего в постели старика,
на подушки за его спиной, на ключ, зажатый в костлявых пальцах, на деньги
рядом с его рукой. Мэри до конца своих дней запомнила его таким -
человека, который, и умирая, хотел сделать все по своему желанию. Но
упрямая настойчивость, с какой он навязывал ей деньги, заставила ее
сказать еще тверже:
- Не надо, сэр. Я этого не сделаю. Уберите свои деньги, я к ним не
прикоснусь. Если я еще как-то могу помочь вам, только скажите, но ни к
вашим ключам, ни к вашим деньгам я не прикоснусь.
- Еще как-то, еще как-то! - повторил старик, захрипев от ярости. Голос
не слушался его, точно в кошмаре. Он пытался говорить громко, но только
шептал еле слышно. - Мне ничего другого не нужно. Подойди сюда. Да подойди
же.
Мэри приблизилась к нему осторожно, так как хорошо его знала. Он
выпустил ключи и попытался схватить трость, его лицо исказилось от усилия,
стало похожим на морду дряхлой гиены. Девушка остановилась на безопасном
расстоянии.
- Позвольте, я дам вам лекарство, - сказала она мягко. - И постарайтесь
успокоиться. Быть может, вы уснете. А утром сделаете по своему желанию.
Старик все-таки ухватил трость и попытался швырнуть ее в девушку, но
силы ему изменили и трость соскользнула с кровати на пол. Мэри не стала ее
поднимать и вернулась на свое место у камина, решив немного выждать, а
потом дать ему лекарство. Утомление укротит его. Приближался холодный час
рассвета, огонь в камине почти угас, и между неплотно сдвинутыми
занавесками виднелась полоска белесого света, пробивающегося сквозь
ставни. Мэри подложила поленьев в камин, накинула на плечи шаль и снова
села. Мистер Фезерстоун как будто задремал, и она опасалась подходить к
нему, чтобы не вызвать нового взрыва раздражения. После того как он бросил
трость, старик не промолвил ни слова, но она видела, что он снова взял
ключи и положил левую руку на деньги. Однако в шкатулку он их не убрал и,
по-видимому, уснул.
Но сама Мэри, обдумывая недавнюю сцену, пришла в гораздо большее
волнение, чем тогда, когда спорила со стариком; она уже не знала,
правильно ли поступила, отказавшись выполнить его желание, хотя в то
мгновение у нее никаких сомнений не было.
Вскоре сухие поленья вспыхнули ярким пламенем, озарившим все темные
углы, и Мэри увидела, что старик лежит спокойно, чуть повернув голову
набок. Она неслышным шагом подошла к нему и подумала, что его лицо
выглядит странно неподвижным, но в следующий миг пламя затанцевало, все
вокруг словно зашевелилось и Мэри подумала, что ошиблась. Ее сердце
стучало так сильно, что она не доверяла себе и осталась в нерешительности,
даже когда положила руку ему на лоб и прислушалась, дышит ли он. Подойдя к
окну, она осторожно отодвинула занавеску, открыла ставню, и на кровать
упал отблеск утреннего неба.
В следующее мгновение она бросилась к колокольчику и громко позвонила.
Сомнений больше быть не могло: Питер Фезерстоун лежал мертвый, правая его
рука сжимала ключи, а левая накрывала кучку банкнот и золотых монет.
ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ. ТРИ ЛЮБОВНЫЕ ПРОБЛЕМЫ
34
_Первый джентльмен_:
Такие люди - пух, солома, щепки,
Ни веса в них, ни силы.
_Второй джентльмен_:
Легкость их
Свою имеет власть. Бессилье ведь
Есть сила, и движение вперед
Сокрыто в остановке. А корабль
Бывает в бурю выкинут на риф
Затем, что кормчий не сумел найти
Для сил противных равновесья...
Хотя Питера Фезерстоуна хоронили майским утром, май в прозаических
окрестностях Мидлмарча далеко не всегда бывает солнечным и теплым, и в это
утро холодный ветер сыпал на зеленеющие могилы лоуикского кладбища
цветочные лепестки сорванные в соседних садах. Солнечные лучи лишь изредка
прорывались сквозь тучи, озаряя какой-нибудь предмет, красивый или
безобразный, оказавшийся в пределах их золотого потока. На кладбище
предметы эти были весьма разнообразны, так как туда явилось поглазеть на
похороны немало местных жителей. По слухам, погребение ожидалось "пышное"
- поговаривали, что старик оставил подробные письменные распоряжения,
чтобы его похоронили, "как и знать не хоронят". Это соответствовало
истине. Старик Фезерстоун вовсе не походил на Гарпагона (*99), все страсти
которого были пожраны одной ненасытной страстью к накопительству и который
перед смертью, конечно, постарался бы выторговать у гробовщика скидку.
Фезерстоун любил деньги сами по себе, но с удовольствием тратил их на
удовлетворение своих чудаковатых прихотей, и пожалуй, больше всего он
ценил деньги за то, что они давали ему власть над людьми и возможность
доставлять этим людям неприятные минуты. Если кто-нибудь захочет тут
возразить, что не мог Фезерстоун быть вовсе лишен душевной доброты, я не
возьму на себя смелость отрицать это, но ведь душевная доброта по сути
своей скромна и даже робка, и когда в раннюю пору жизни ее бесцеремонно
оттирают в сторону наглые пороки, она обычно затворяется от мира, а потому
в нее легче верить тем, кто создает воображаемый образ старого эгоиста,
чем тем, кто более нетерпим в своих заключениях, опирающихся на личное
знакомство. Как бы то ни было, мистер Фезерстоун хотел, чтобы его
похоронили с большой помпой и чтобы в последний путь его провожали люди,
которые предпочли бы остаться дома. Он даже выразил желание, чтобы за
гробом обязательно следовали его родственницы, и бедная сестрица Марта
ради этого должна была, не считаясь с трудностями, приехать из Меловой
Долины. Она и сестрица Джейн, несомненно, воспряли бы духом (хотя и
скорбя), ибо такое распоряжение было знаком, что братец, не терпевший их
присутствия, пока был жив, потребовал его как завещатель, но, к большому
их огорчению, знак этот утратил определенность, поскольку распространялся
и на миссис Винси, которая не пожалела денег на черный креп, явно
свидетельствовавший о самых неуместных надеждах, тем более
предосудительных, что ее цветущий вид сразу выдавал принадлежность не к
семейному клану, но к пронырливому племени, именуемому родней жены.
Все мы в той или иной степени наделены воображением, ибо образы суть
порождение желаний, и бедняга Фезерстоун, постоянно потешавшийся над тем,
как другие поддаются самообману, тоже не избежал плена иллюзий. Составляя
программу своих похорон, он, несомненно, забывал, что его удовольствие от
спектакля, частью которого будут эти похороны, ограничивается
предвкушением. Посмеиваясь над тем, сколько досады, обид и раздражения
вызовет окостенелая хватка его мертвой руки, старик невольно приписывал
недвижному бесчувственному праху свое нынешнее сознание и, не заботясь о
жизни будущей, смаковал злорадное удовлетворение, которое рассчитывал
получить в гробу. Таким образом, старик Фезерстоун, бесспорно, обладал
своеобразным воображением.
Как бы то ни было, три траурные кареты заполнились в точном
соответствии с письменными указаниями покойного. Шарфы всадников,
сопровождавших гроб, и ленты на их шляпах были из самого дорогого крепа, и
даже знаки скорби на одежде помощников гробовщика отличались добротной
солидностью и обошлись в немалую сумму. Провожающие вышли из карет,
всадники спешились, и черная процессия, вступившая на маленькое кладбище,
выглядела очень внушительно, а насупленные лица людей и их черные одежды,
которые трепал ветер, казалось, принадлежали особому миру, странно
несовместимому с кружащимися в воздухе лепестками и солнечными бликами
среди маргариток. Священником, который встретил процессию, был мистер
Кэдуолледер - также выбор Питера Фезерстоуна, объяснявшийся характерными
для него соображениями. Он презирал младших священников - недомерков, как
он их называл, - и хотел, чтобы его хоронил священник, имеющий приход.
Мистер Кейсобон для этого не годился не только потому, что всегда
перекладывал подобные обязанности на мистера Такера, но и потому, что
Фезерстоун терпеть его не мог - как приходского священника, взимающего
дань с его земли в виде десятины, а также за утренние проповеди, которые
хорошо выспавшийся старик волей-неволей выслушивал, чинно сидя на своей
скамье и внутренне кипя. Он бесился, что его поучает поп, который глядит
на него сверху вниз. Отношения же его с мистером Кэдуолледером были совсем
иного рода: ручей с форелью протекал не только по земле мистера Кейсобона,
но и огибал фезерстоуновское поле, а потому мистер Кэдуолледер был попом,
который просил об одолжении, а не поучал с кафедры. Кроме того, он жил в
четырех милях от Лоуика и принадлежал к местной знати, пребывая таким
образом на одном небе с шерифом графства и другими высокопоставленными
лицами, которые по неисповедимым причинам необходимы для системы всего
сущего. Мысль, что служить по нему заупокойную службу будет мистер
Кэдуолледер, тешила старика еще и потому, что эту фамилию можно было при
желании переиначивать на всякие лады.
Честь, оказанная священнику приходов Типтон и Фрешит, привела к тому,
что в группе лиц, наблюдавших за похоронами Фезерстоуна из окна комнаты на
втором этаже Лоуик-Мэнора, находилась и миссис Кэдуолледер. Она не любила
бывать в этом доме, но, по ее словам, обожала коллекции редких животных,
вроде тех, которые соберутся на эти похороны, а потому уговорила сэра
Джеймса и молодую леди Четтем отвезти ее с мужем в Лоуик, чтобы этот визит
стал совсем уж приятным.
"Я поеду с вами, куда вы захотите, миссис Кэдуолледер, - ответила
Селия, - но я не люблю похорон".
"Ах, душечка, раз у вас в семье есть священнослужитель, вам следует
переменить вкусы. Я проделала это очень давно. Выходя замуж за Гемфри, я
твердо решила, что полюблю проповеди, и начала с того, что с удовольствием
слушала самый конец. Затем это чувство распространилось на середину и на
начало, так как без них не было бы и конца".
"О, разумеется", - величественно подтвердила вдовствующая леди Четтем.
Удобнее всего смотреть на похороны было из той комнаты на втором этаже,
в которой проводил время мистер Кейсобон, когда ему запретили работать.
Однако теперь он вопреки всем предостережениям и предписаниям уже почти
вернулся к привычному образу жизни и, вежливо поздоровавшись с миссис
Кэдуолледер, ускользнул в библиотеку, чтобы продолжать пережевывать жвачку
ученой ошибки, касавшейся Куша и Мицраима.
Если бы не гости, Доротея тоже затворилась бы в библиотеке и не увидела
бы похорон старика Фезерстоуна, которые, как ни далеки они казались от
всего строя ее жизни, впоследствии постоянно вставали перед ней, когда
что-то задевало некие чувствительные струны ее памяти, - точно так же, как
собор святого Петра в Риме был для нее неразрывно слит с ощущением уныния
и безнадежности. Сцены, связанные с важнейшими переменами в судьбе других
людей, составляют лишь фон нашей жизни, но, как поля и деревья в особом
освещении, они ассоциируются для нас с определенными моментами нашей
собственной истории и становятся частью того единства, в которое слагаются
самые яркие наши впечатления.
Такое приобщение чего-то чуждого и малопонятного к заветнейшим тайнам
души, невнятное, как сонное видение, словно отражало то ощущение
одиночества, на которое обрекала Доротею пылкость ее натуры.
Провинциальная знать былых времен обитала в разреженном социальном
воздухе: из уединенных приютов на горных вершинах они взирали на кишевшую
внизу жизнь близорукими глазами. Но Доротее было на этих высотах тоскливо
и холодно.
- Я не стану больше смотреть, - сказала Селия, когда процессия скрылась
в дверях церкви, и встала позади мужа, чтобы тайком касаться щекой его
плеча. - Возможно, это во вкусе Додо: ведь ей нравятся всякие печальные
вещи и безобразные люди.
- Мне нравится узнавать новое о людях, среди которых я живу, - ответила
Доротея, следившая за похоронами с интересом монахини, отправившейся
странствовать но белому свету. - Мне кажется, мы ничего не знаем о наших
соседях, кроме самых бедных арендаторов. А ведь невольно задумываешься над
тем, как живут другие люди и как они смотрят на мир. Я очень благодарна
миссис Кэдуолледер за то, что она приехала к нам и позвала меня сюда из
библиотеки.
- И есть за что! - отозвалась миссис Кэдуолледер. - Ваши богатые
лоуикские фермеры занятны не меньше всяких буйволов и бизонов, а ведь в
церкви, полагаю, вам их приходится видеть не так уж часто. Они совсем не
похожи на арендаторов вашего дяди или сэра Джеймса: настоящие чудища -
фермеры, которые владеют собственной землей. Даже непонятно, к какому
сословию их относить.
- Ну, в этой процессии лоуикских фермеров не так уж много, - заметил
сэр Джеймс. - По-моему, это наследники из Мидлмарча и всяких отдаленных
мест. Лавгуд говорил, что старик оставил не только землю, но и порядочный
капитал.
- Только подумать! А младшие сыновья хороших фамилий иной раз не могут
даже пообедать на собственный счет! - воскликнула миссис Кэдуолледер. - А!
- произнесла она, оборачиваясь на скрип двери. - Вот и мистер Брук! Меня
все время мучило ощущение, что тут кого-то не хватает, и вот объяснение.
Вы, разумеется, приехали посмотреть эти странные похороны?
- Нет, я приехал взглянуть на Кейсобона, посмотреть, как он себя
чувствует, знаете ли. И сообщить одну новость, да, новость, милочка, -
объявил мистер Брук, кивая Доротее, которая подошла поздороваться с ним. -
Я заглянул в библиотеку и увидел, что Кейсобон сидит над книгами. Я сказал
ему, что так не годится, я сказал ему: "Так не годится, знаете ли.
Подумайте о своей жене, Кейсобон". И он обещал подняться сюда. Я не
сообщил ему мою новость. Я сказал, чтобы он поднялся сюда.
- А, они выходят из церкви! - вскричала миссис Кэдуолледер. - До чего
же удивительная смесь! Мистер Лидгейт... как врач, я полагаю. Какая
красивая женщина! А этот белокурый молодой человек, наверное, ее сын. Вы
не знаете, сэр Джеймс, кто они?
- Рядом с ними идет Винси, мидлмарчский мэр. По-видимому, это его жена
и сын, - ответил сэр Джеймс, бросая вопросительный взгляд на мистера
Брука. Тот кивнул и сказал:
- Да, и очень достойная семья. Винси - превосходный человек и
образцовый фабрикант. Вы встречали его у меня, знаете ли.
- Ах да! Член вашего тайного кабинета, - поддразнила его миссис
Кэдуолледер.
- Любитель скачек! - заметил сэр Джеймс с пренебрежением любителя
лисьей травли.
- И один из тех, кто отнимает последний кусок хлеба у несчастных ткачей
в Типтоне и Фрешите (*100). Вот почему у его семейства такой сытый и
ухоженный вид, - сказала миссис Кэдуолледер. - Эти темноволосые люди с
сизыми лицами служат им отличным фоном. Ну, просто набор кувшинов! А
Гемфри! В белом облачении он выглядит среди них настоящим архангелом, хотя
и не блещет красотой.
- А все-таки похороны - торжественная штука, - сказал мистер Брук. -
Если взглянуть на них в таком свете, знаете ли.
- Но я на них в таком свете не гляжу. Я не могу все время благоговеть,
не то мое благоговение скоро истреплется. Старику была самая пора умереть,
и никто из них там никакого горя не испытывает.
- Как это ужасно! - воскликнула Доротея. - Ничего более унылого, чем
эти похороны, мне видеть не доводилось. Из-за них утро словно померкло.
Страшно подумать, что кто-то умер и ни одно любящее сердце о нем не
тоскует.
Она собиралась сказать еще что-то, но тут вошел ее муж и сел в
некотором отдалении от остальных. В его присутствии ей было трудно
говорить. Нередко у нее возникало ощущение, что он внутренне не одобряет
ее слова.
- А вот кто-то совсем новый! - объявила миссис Кэдуолледер. - Вон
позади того толстяка. И пожалуй, самый забавный: приплюснутый лоб и
выпученные глаза. Ну настоящая лягушка! Да посмотрите же! Наверное, он
другой крови, чем они все.
- Дайте я погляжу! - сказала Селия, с любопытством наклоняясь через
плечо миссис Кэдуолледер. - Какая странная физиономия! - И внезапно с
удивлением, но уже совсем другим тоном, она добавила: - А ты мне не
говорила, Додо, что приехал мистер Ладислав!
Сердце Доротеи тревожно сжалось. Она тотчас повернулась к дяде, и все
заметили, как она побледнела. Мистер Кейсобон не спускал с нее глаз.
- Он приехал со мной, знаете ли. Как мой гость - он гостит у меня в
Типтон-Грейндже, - объяснил мистер Брук самым непринужденным тоном и
кивнул Доротее, словно она была обо всем осведомлена заранее. - И мы
привезли картину, привязали ее к верху кареты. Я знал, что вы будете
довольны моим сюрпризом, Кейсобон. И он совсем как живой, то есть я имею в
виду Фому Аквинского. Очень, очень мило. Вам надо послушать, как говорит о
картине Ладислав. Он прекрасно говорит, указывает на то и на это... Весьма
осведомлен в искусстве, ну и так далее. И превосходный собеседник: может
поддержать разговор о чем угодно. Мне давно требовалось что-нибудь такое,
знаете ли.
Мистер Кейсобон поклонился с холодной учтивостью. Он справился со своим
раздражением, но настолько лишь, чтобы промолчать. Он, как и Доротея,
прекрасно помнил о письме Уилла и, не обнаружив его среди писем, которые
разбирал после своего выздоровления, заключил про себя, что Доротея
известила Уилла, чтобы он не приезжал в Лоуик, а болезненная гордость не
позволила ему вновь коснуться этой темы. Теперь он решил, что она
попросила дядю пригласить Уилла в Типтон-Грейндж. Доротея догадывалась о
его мыслях, но сейчас было не время для объяснений.
Миссис Кэдуолледер оторвалась от созерцания кладбища и, увидев не
вполне понятную ей немую картину, не удержалась от вопроса:
- А кто такой этот мистер Ладислав?
- Молодой родственник мистера Кейсобона, - тотчас ответил сэр Джеймс.
Сердечная доброта делала его чутким: он заметил взгляд, который Доротея
бросила на мужа, и понял, что она встревожена.
- Очень приятный молодой человек, и всем обязан Кейсобону, - объяснил
мистер Брук. - И вполне оправдывает ваши затраты на него, Кейсобон, -
продолжал он, одобрительно кивая. - Надеюсь, он погостит у меня подольше и
мы разберем мои документы. У меня есть множество идей и фактов, знаете ли,
а он как раз такой человек, который может придать им надлежащую форму...
Умеет подобрать подходящую цитату - omne tulit punctum [снискал всеобщее
одобрение (лат.)], ну и так далее - и придает предмету особый поворот. Я
пригласил его некоторое время тому назад. Когда вы хворали, Кейсобон,
Доротея сказала, что вы никого не можете принять у себя, и попросила меня
написать.
Бедняжка Доротея чувствовала, что каждое слово ее дяди доставляло
мистеру Кейсобону такое же удовольствие, как соринка в глазу. Теперь было
уже совсем невозможно сказать, что она вовсе не желала, чтобы мистер Брук
посылал приглашение Уиллу Ладиславу. Она не понимала причин неприязни
своего мужа к молодому родственнику - неприязни, в которой ее так жестоко
убедила сцена в библиотеке, но не считала возможным хотя бы косвенно
посвящать в это посторонних. По правде говоря, сам мистер Кейсобон не
вполне отдавал себе отчет в этих причинах - он испытывал раздражение и,
подобно всем нам, склонен был искать ему оправдания, вместо того чтобы
разбираться в своих побуждениях. Но он не хотел выдавать себя, и только
Доротея уловила, что он несколько переменился в лице, когда произнес с еще
большим достоинством и напевностью, чем обычно:
- Вы чрезвычайно гостеприимны, любезный сэр. И я весьма вам обязан за
то, что вы приняли у себя моего родственника.
Похороны кончились, и кладбище уже почти опустело.
- Вон он, миссис Кэдуолледер, - сказала Селия. - И как две капли воды
похож на миниатюру тетки мистера Кейсобона в будуаре Доротеи. У него очень
приятное лицо.
- Да, смазливый мальчик, - сухо произнесла миссис Кэдуолледер. - Чем
занимается ваш племянник?
- Прошу прощения, он мне не племянник. Родство между нами довольно
дальнее.
- Он, знаете ли, еще пробует свои крылья, - вмешался мистер Брук. -
Такие молодые люди взлетают очень высоко. И я буду рад ему содействовать.
Он может быть прекрасным секретарем - как Гоббс (*101), Мильтон или Свифт,
знаете ли.
- А, понимаю, - сказала миссис Кэдуолледер. - Такой, который умеет
писать речи.
- Так я позову его, э, Кейсобон? - спросил мистер Брук. - Он не хотел
входить, пока я не сообщу о его приезде, знаете ли. И мы все спустимся
взглянуть на картину. Вы на ней совсем как живой - глубокий тонкий
мыслитель, и указательный палец упирается в книгу, а святой Бонавентура
или какой-то еще святой, довольно толстый и цветущий, смотрит вверх на
Троицу. И все это символы, знаете ли - очень высокая форма искусства. Мне
она нравится - до определенного предела, конечно: ведь все время за ней
поспевать - это, знаете ли, утомительно. Но вы-то, Кейсобон, в таких вещах
как у себя дома. И ваш художник отлично пишет тело - весомость,
прозрачность, ну и так далее. Одно время я серьезно этим занимался.
Впрочем, я схожу за Ладиславом.
35
О, что за зрелище: наследников толпа
В слезах и в трауре, на лицах всех страданье,
Пока нотариус вскрывает завещанье
(Ну что? - у всех в глазах застыл немой вопрос),
В котором им мертвец натягивает нос.
Чтоб только посмотреть картину скорби эту;
Я, кажется, готов с того вернуться свету.
Реньяр (*102), "Единственный наследник"
Когда животные парами вступали в ковчег, родственные виды, надо
полагать, отпускали по адресу друг друга всяческие замечания "в сторону" и
были склонны думать, что вполне можно было бы обойтись без такого
множества претендентов на одни и те же запасы корма, поскольку это
урезывает порцию наиболее достойных. (Боюсь, что роль, которая тогда
выпала на долю стервятников, слишком неприглядна, чтобы воспроизводить ее
средствами искусства: ведь их жадные зобы ничем, к их несчастью, не
прикрыты, а сами они, по-видимому, не придерживаются никаких обрядов и
церемоний.)
Подобному же искушению подверглись и христианские хищники, которые
провожали гроб Питера Фезерстоуна, - все их мысли были сосредоточены на
одних и тех же запасах житейских благ, и каждый жаждал получить наибольшую
их долю. Давно известные кровные родственники, а также родственники обеих
жен покойного уже составляли вполне солидное число, которое, умноженное на
всяческие другие возможности, открывало самое широкое поле для завистливых
расчетов и безнадежного отчаяния. Зависть к Винси объединила узами общей
вражды всех, в чьих жилах текла фезерстоуновская кровь: поскольку не
имелось никаких признаков, что кто-то из них получит больше остальных, их
сплачивал общий страх, как бы земля не досталась длинноногому Фреду Винси,
но страх этот, впрочем, оставлял достаточно места для более смутных
опасений, связанных, например, с Мэри Гарт. Соломон нашел время
поразмыслить о том, что Иона не достоин стать наследником, а Иона мысленно
хулил алчность Соломона. Джейн, старшая сестра, полагала, что детям Марты
не к лицу рассчитывать на равную долю с молодыми Уолами, а Марта, не столь
свято чтившая права первородства, огорчалась про себя, что Джейн такая
"загребущая". Все эти ближайшие родственники, естественно, негодовали на
необоснованные претензии всяких там двоюродных и троюродных и прикидывали,
в какой огромный итог сложатся мелкие суммы, если их будет завещано
слишком много. А зачтения завещания вместе с ними ожидали два двоюродных
брата и один троюродный (не считая мистера Трамбула). Этот троюродный брат
был мидлмарчским галантерейщиком с учтивыми манерами и простонародным
выговором. Двоюродные братья оба проживали в Брассинге - один из них
считал, что имеет определенные права, ввиду устриц и других
гастрономических подарков, преподнесенных в ущерб себе богатому кузену
Питеру, а другой, с мрачной миной уперший подбородок в руки, сложенные на
набалдашнике трости, полагался не на прежние корыстные услуги, но на
признание общих своих достоинств. Оба эти беспорочные обитателя Брассинга
от души жалели, что там проживает Иона Фезерстоун: семейные острословы
обычно встречают больше радушия у чужих людей.
- Ну, Трамбул не сомневается, что получит пять сотен фунтов, можете мне
поверить. Не удивлюсь даже, если мой братец их прямо ему обещал, - заметил
Соломон, беседуя с сестрами вечером накануне похорон.
- Ох-хо-хо! - вздохнула неимущая сестрица Марта, представление которой
о сотнях, как правило, не шло дальше просроченной арендной платы.
Однако утром все прошлые расчеты и предположения нарушил неизвестный в
траурной одежде, который появился среди них неведомо откуда. Именно его
миссис Кэдуолледер уподобила лягушке. Это был человек лет тридцати двух -
тридцати трех. Выпученные глаза, изогнутые книзу тонкие губы, скошенный
лоб и гладко прилизанные волосы действительно придавали его лицу
неподвижное лягушачье выражение. Конечно, еще один наследник, а то почему
бы его пригласили на похороны? И сразу возникли новые возможности, новые
неясности, и в траурных каретах воцарилось почти полное молчание. Всех нас
расстраивает внезапное открытие факта, который существовал давным-давно и,
быть может, прямо-таки бросался в глаза, а мы тем временем устраивали свой
мирок в полном о нем неведении. Никто, кроме Мэри Гарт, прежде не видел
этого сомнительного незнакомца, да и она знала о нем только, что он дважды
приезжал в Стоун-Корт, пока мистер Фезерстоун еще был на ногах, и провел
несколько часов наедине со стариком. Она выбрала минуту сказать об этом
отцу, и пожалуй, только Кэлеб (если не считать нотариуса) посматривал на
незнакомца с любопытством, а не со злобой или подозрением. Кэлеб Гарт,
которого не терзали ни надежды, ни алчность, интересовался лишь тем,
насколько правильными окажутся его догадки, и спокойствие, с каким он
внимательно разглядывал этого неизвестного человека и потирал подбородок,
словно определяя ценность дерева, приятно контрастировало с тревогой и
желчностью, появившимися на многих лицах, едва таинственный незнакомец,
чья фамилия, как выяснилось, была Ригг, вошел в большую гостиную и
опустился на стул у двери, чтобы вместе с остальными присутствовать при
оглашении завещания. Мистер Соломон и мистер Иона как раз отправились с
нотариусом в спальню на поиски этого документа, и миссис Уол, заметив, что
два стула между ней и мистером Бортропом Трамбулом освободились, смело
воспользовалась случаем подсесть к признанному авторитету, который
поигрывал печатками и обводил пальцем контуры своего лица, дабы случайно
не выдать удивления или недоумения, не подобающего осведомленному
человеку.
- Уж, наверное, мистер Трамбул, вам известны все распоряжения покойного
братца, - произнесла миссис Уол самым глухим своим голосом, наклонив
отороченный крепом чепец к уху аукционщика.
- Дражайшая дама, все, что могло быть мне сказано, было сказано
конфиденциально, - заметил мистер Трамбул, прикладывая ладонь ко рту, дабы
еще надежнее спрятать этот секрет.
- Те, кто сейчас потирает руки, еще могут остаться ни с чем, -
продолжала миссис Уол, пользуясь случаем облегчить душу.
- Надежды нередко бывают обманчивы, - заметил мистер Трамбул все еще
под защитой ладони.
- А-а! - произнесла миссис Уол, поглядев в ту сторону, где сидели
Винси, и вернулась на свой стул рядом с сестрицей Мартой.
- Только диву даешься, до чего бедный Питер был скрытен, - заметила она
все тем же глухим шепотом. - Ведь никто из нас понятия не имеет, что у
него было на уме. Я только на то уповаю, Марта, что он не был хуже, чем мы
думаем.
Бедная миссис Крэнч была дородна и дышала астматически, отчего вдвойне
старалась придавать своим словам неопределенность и расплывчатость, - даже
ее шепот был громким, а время от времени становился пронзительным, как это
случается с расстроенными шарманками.
- Я, Джейн, никогда завистливой не была, - ответила она, - но у меня
шестеро детей, да еще трех я схоронила, а замуж я не за богача вышла.
Моему старшему, что тут сидит, только девятнадцать сравнялось - вот сама
посуди. А скотины маловато, и земля не родит. Но если я когда плакалась
кому или просила у кого, так у одного у бога всемогущего. А только когда у
тебя один брат холостой, а другой бездетный, пусть и дважды женатый... так
всякий мог бы надеяться.
Тем временем мистер Винси, поглядев на невозмутимую физиономию мистера
Ригга, достал было табакерку и постучал по ней, однако не открыл и снова
опустил в карман, словно в последнюю минуту спохватился, что удовольствие
это, как ни проясняет мысли хорошая понюшка, все же не соответствует
случаю.
- Не удивлюсь, если окажется, что все мы были несправедливы к
Фезерстоуну, - сказал он на ухо жене. - Эти похороны свидетельствуют, что
он о каждом вспомнил: похвально, когда человек хочет, чтобы его в
последний путь проводили друзья, и не стыдится тех, чей жребий скромен. Я
буду только рад, если он отказал понемногу многим. Небольшая сумма может
очень выручить человека, если он ее не ждет.
- Все в самом лучшем вкусе - и креп, и шелк, и все прочее, - благодушно
отозвалась миссис Винси.
Но приходится с сожалением сказать, что Фред лишь с трудом удерживался
от смеха, который был бы еще более неуместен, чем табакерка его отца. Он
случайно услышал, как мистер Иона, взглянув на незнакомца, пробормотал:
"Дитя любви", и теперь, стоило ему взглянуть на физиономию мистера Ригга,
сидевшего прямо напротив, его начинал разбирать смех. Мэри Гарт заметила,
как подрагивают уголки его рта, как он покашливает, догадалась, что с ним
происходит, и поспешила на выручку, попросив уступить ей стул и таким
образом водворив его в полутемный угол. Фред был полон самых дружеских
чувств ко всему миру, включая Ригга. Испытывая теперь к собравшимся лишь
снисходительную жалость, потому что их обошла стороной удача, по его
мнению, улыбнувшаяся ему, он всеми силами старался соблюдать
благопристойность. Но ведь когда на душе легко, так и хочется смеяться.
Тут вернулся нотариус с братьями покойного, и все глаза устремились на
них.
Нотариус, известный нам мистер Стэндиш, приехал утром в Стоун-Корт в
полном убеждении, что ему хорошо известно, кто будет в этот день
обрадован, а кто разочарован. Завещание, которое ему, как он полагал,
предстояло огласить, было третьим из тех, что он в свое время составил для
мистера Фезерстоуна. Мистер Стэндиш по обыкновению держался со всеми
одинаково - учтиво, но непринужденно, словно для него все собравшиеся тут
были равны, и его бас сохранял неизменную любезность, хотя придерживался
он главным образом таких тем, как травы ("отличное будет сено, черт
побери!"), последние бюллетени о здоровье короля и герцог Кларенс (*103) -
настоящий моряк, словно созданный управлять таким островом, как Британия.
Старик Фезерстоун, размышляя у камина, нередко представлял себе, как
удивится Стэндиш. Правда, если бы в последний час он сделал по своему
желанию и сжег завещание, составленное другим нотариусом, он не достиг бы
этой второстепенной цели. Тем не менее он успел сполна насладиться
предвкушением. И действительно, мистер Стэндиш удивился, но не
почувствовал никакого огорчения - наоборот, если прежде он просто смаковал
сюрприз, который ожидал Фезерстоунов, то обнаруженное новое завещание
пробудило в нем к тому же и живейшее любопытство.
Соломон и Иона пока воздерживались от каких-либо чувств: оба полагали,
что прежнее завещание должно обладать определенной силой, и если между
первоначальными и заключительными распоряжениями бедного Питера могут
возникнуть противоречия, начнутся бесконечные тяжбы, мешая кому бы то ни
было вступить в права наследства, - однако это неприятное обстоятельство
уравнивало всех. Вот почему братья, войдя вслед за мистером Стэндишем в
гостиную, хранили на лицах только выражение ни о чем не говорящей скорби.
Впрочем, Соломон вновь достал белоснежный носовой платок, полагая, что
завещание в любом случае будет содержать немало трогательного, а глаза на
похоронах, пусть и совершенно сухие, принято утирать батистом.
Пожалуй, самое жгучее волнение испытывала в эту минуту Мэри Гарт,
сознававшая, что второе завещание, которое могло решающим образом повлиять
на жизнь кого-то из присутствующих, оказалось в руках нотариуса только
благодаря ей. Но о том, что произошло в ту последнюю ночь, знала она одна.
- Завещание, которое я держу в руках, - объявил мистер Стэндиш,
который, усевшись за столик посреди комнаты, нисколько не спешил начать и
даже откашлялся весьма неторопливо, - это завещание было составлено мною и
подписано нашим покойным другом девятого августа одна тысяча восемьсот
двадцать пятого года. Но оказалось, что существует другой документ, прежде
мне неизвестный, который датирован двадцатым июля одна тысяча восемьсот
двадцать шестого года, то есть он был составлен менее чем через год после
предыдущего. Далее, как я вижу... - мистер Стэндиш вперил в завещание
внимательный взгляд через очки, - тут имеется добавление, датированное
первым марта одна тысяча восемьсот двадцать восьмого года.
- Ох-хо-хо! - невольно вздохнула сестрица Марта, не выдержав этого
потока дат.
- Я начну с оглашения более раннего завещания, - продолжал мистер
Стэндиш, - ибо, по-видимому, таково было желание усопшего, поскольку он
его не уничтожил.
Это вступление показалось присутствующим невыносимо долгим, и не только
Соломон, но еще несколько человек печально покачивали головами, уставясь в
пол. Все избегали смотреть друг на друга и пристально разглядывали узор
скатерти или лысину мистера Стэндиша. Только Мэри Гарт, заметив, что на
нее никто не смотрит, позволила себе тихонько наблюдать за окружающими. И
едва прозвучало первое "завещаю и отказываю", она увидела, что по всем
лицам словно пробежала легкая рябь. Один лишь мистер Ригг сохранил прежнюю
невозмутимость. Впрочем, остальным теперь было не до него: они взвешивали,
рассчитывали и ловили каждое слово распоряжений, которые, быть может,
отменялись в следующем завещании. Фред покраснел, а мистер Винси, не
совладав с собой, вытащил табакерку, хотя и не стал ее открывать.
Вначале перечислялись мелкие суммы, и даже мысль о том, что имеется
другое завещание и бедный Питер, возможно, опомнился, не могла угасить
нарастающего негодования и возмущения. Каждому человеку хочется, чтобы ему
воздавалось должное в любом времени - прошедшем, настоящем и будущем. А
Питер пять лет назад не постыдился оставить всего по двести фунтов своим
родным братьям и сестрам, лишь по сто фунтов своим родным племянникам и
племянницам. Гарты упомянуты не были вовсе, но миссис Винси и Розамонда
получали по сто фунтов каждая. Мистеру Трамбулу была завещана трость с
золотым набалдашником и пятьдесят фунтов; второй троюродный брат и оба
двоюродных получали каждый такую же внушительную сумму - наследство, как
выразился мрачный двоюродный брат, с которым не поймешь что и делать.
Далее следовали подобные же оскорбительные крохи, брошенные лицам, здесь
не присутствовавшим, никому не известным и едва ли не принадлежащим к
низшим сословиям. Многие тотчас подсчитали, что всего таким образом было
завещано около трех тысяч фунтов. Так как же Питер распорядился остальными
деньгами? И землей? Что отменит последнее завещание, а что не отменит? К
лучшему или к худшему? Ведь все чувства, испытываемые теперь, были, так
сказать, черновыми и могли оказаться совершенно напрасными. У мужчин
хватило сил сохранять внешнее спокойствие, как ни томительна была
неизвестность, - одни оттопыривали губы, другие поджимали их, смотря по
тому, что было привычнее. Но Джейн и Марта, не выдержав вихря
предположений, расплакались - бедная миссис Крэнч несколько утешилась
мыслью о сотнях фунтов, которые без всякого труда предстояло получить ей и
ее детям, хотя и мучилась оттого, что их могло быть и больше, тогда как
миссис Уол чувствовала одно: ей, кровной сестре, досталось так мало, а
кому-то предстоит получить так много! Почти все присутствующие уже не
сомневались, что "много" достанется Фреду Винси, но сами Винси удивились,
когда ему было отказано десять тысяч фунтов, размещенных так-то и так-то.
Ну, а земля?.. Фред кусал губы, с трудом сдерживая улыбку. А миссис Винси
чувствовала себя на седьмом небе: мысль о том, что завещатель мог изменить
свою волю, утонула в розовом сиянии.
Кроме земли, оставались еще деньги и другое имущество, но все это
целиком было завещано одному человеку, и человеком этим оказался... О,
неисчислимые возможности! О, расчеты, опиравшиеся на "благоволение"
скрытного старика! О, бесконечные восклицания, которым все же не под силу
передать всю степень человеческого безумия!.. Человеком этим оказался
Джошуа Ригг, назначавшийся также единственным душеприказчиком и
принимавший отныне фамилию Фезерстоун.
По комнате, словно судорожная дрожь, пробежал шорох. Все вновь
уставились на мистера Ригга, который как будто совершенно не был удивлен.
- Поистине странные завещательные распоряжения! - воскликнул мистер
Трамбул, против обыкновения предпочитая, чтобы его сочли неосведомленным.
- Однако есть второе завещание, отменяющее первое. Пока еще мы не знаем
последней воли покойного.
Но то, что им предстояло услышать, подумала Мэри Гарт, вовсе не было
последней волей старика. Второе завещание отменяло все распоряжения
первого за исключением тех, которые касались мелких сумм, оставленных
упомянутым выше лицам низших сословий (кое-какие изменения тут
перечислялись в добавлении), а также статей, по которым вся земля в
пределах Лоуикского прихода со всем движимым и недвижимым имуществом
отходила Джошуа Риггу. Прочее имущество завещалось на постройку и
содержание богадельни для стариков, которую надлежало назвать
Фезерстоуновской богадельней и воздвигнуть на участке земли неподалеку от
Мидлмарча, приобретенном для этой цели завещателем, "дабы (как говорилось
в документе) угодить Всевышнему Богу". Никто из присутствующих не получил
ни фартинга, хотя мистеру Трамбулу была-таки отказана трость с золотым
набалдашником. Прошло несколько мгновений, прежде чем общество вновь
обрело дар речи. Мэри не решалась поглядеть на Фреда.
Первым заговорил мистер Винси - после энергичной понюшки, - и заговорил
он громким негодующим голосом:
- О таком вздорном завещании мне еще слышать не приходилось! Мне
кажется, он составил его в помрачении ума. Мне кажется, это последнее
завещание недействительно, - закончил мистер Винси, чувствуя, что ставит
все на свои места. - Как по-вашему, Стэндиш?
- По моему мнению, наш покойный друг всегда отдавал себе отчет в своих
действиях, - сказал мистер Стэндиш. - Все формальности соблюдены. К
завещанию приложено письмо Клемменса. Весьма уважаемого нотариуса в
Брассинге.
- Я ни разу не замечал никакого расстройства рассудка, никакого
ослабления умственных способностей у покойного мистера Фезерстоуна, -
объявил Бортроп Трамбул, - но завещание это я назвал бы эксцентричным. Я
всегда с охотой оказывал услуги старичку, и он ясно давал понять, что
считает себя обязанным мне и выразит это в завещании. Трость с золотым
набалдашником - это насмешка, если видеть в ней выражение признательности,
но, к счастью, я стою выше корыстных соображений.
- На мой взгляд, ничего удивительного в этом завещании нет, - заметил
Кэлеб Гарт. - Куда удивительнее было бы, если бы оно оказалось таким,
какого можно ожидать от прямодушного и справедливого человека. Но я вообще
против завещаний.
- Странные слова в устах христианина, черт побери! - сказал нотариус. -
Какими же доводами можете вы их подкрепить, Гарт?
- Да что здесь говорить... - пробормотал Кэлеб, аккуратно складывая
кончики пальцев и наклоняясь вперед, чтобы удобнее было рассматривать пол.
Ему всегда казалось, что объяснения - самая трудная сторона "дела".
Тут раздался голос мистера Ионы Фезерстоуна:
- Он всегда был на редкость лицемерен, мой братец Питер. Но уж тут он
показал себя во всей красе. Знай я, так меня бы и силком из Брассинга не
вытащили. Завтра же надену белую шляпу и коричневый сюртук.
- Ох-хо-хо! - всхлипнула миссис Крэнч. - А мы так на дорогу
потратились, и мой бедный сынок столько времени просидел сложа руки. В
первый раз слышу, чтобы братец Питер думал о том, как бы угодить богу. Но
пусть у меня язык отнимется, а все-таки это жестоко... По-другому и не
скажешь.
- Это ему отзовется там, где он теперь, вот что я думаю, - сказал
Соломон с горечью, которая была поразительно искренней, хотя его голос
сохранял обычную вкрадчивость. - Питер вел дурную жизнь, и богадельнями ее
не прикрыть, после того как у него хватило бесстыдства напоследок
выставить ее всем напоказ.
- И все-то это время у него была собственная кровная родня, братья,
сестры, племянники и племянницы. И он с ними рядом в церкви сидел, когда
выбирал время сходить в церковь, - заявила миссис Уол. - И мог
собственность свою им завещать, как у хороших людей водится, тем, кто
мотать не привык и во всем себя соблюдает; да и сами не нищие и каждый
пенни сохранили бы и приумножили. И я-то, я-то... подумать только, сколько
раз я сюда приезжала по-сестрински, а он уже тогда замыслил такое, что и
подумать страшно. Но если всемогущий допустил это, так для того только,
чтобы покарать его. Братец Соломон, я бы поехала, если вы меня подвезете.
- Ноги моей здесь больше не будет, - сказал Соломон. - У меня у самого
есть что завещать - и земля и другое имущество.
- Вот так оно в мире и заведено: ни удачи по заслугам, ни
справедливости! - воскликнул Иона. - А уж если есть в тебе настоящая
закваска, так и вовсе беда. Куда лучше быть собакой на сене. Но тем, кто
еще по земле ходит, следовало бы из этого извлечь урок. Одной дурацкой
духовной в семье с избытком хватит.
- Ну, свалять дурака можно по-разному, - заметил Соломон. - Я своими
деньгами распоряжусь как следует, на ветер их не выброшу и найденышам
африканским не оставлю. По мне, Фезерстоуны - это те, кто так
Фезерстоунами и родились, а не нацепили на себя фамилию, точно ярлык.
Соломон адресовал эти громогласные "реплики в сторону" миссис Уол,
направляясь вслед за ней к дверям. По мнению братца Ионы, сам он сумел бы
отпустить шуточку куда язвительнее, но прежде чем оскорблять нового
хозяина Стоун-Корта, следовало убедиться, что он не намерен привечать у
себя остроумцев, фамилию которых собирается принять.
Впрочем, мистер Джошуа Ригг, казалось, пропустил все намеки и шпильки
мимо ушей, хотя весь как-то переменился. Он невозмутимо подошел к мистеру
Стэндишу и с той же невозмутимостью начал задавать нотариусу деловые
вопросы. У него оказался высокий чирикающий голос и невозможно
простонародный выговор. Фред, у которого он больше не вызывал смеха,
подумал, что никогда еще не видел такого мерзкого плебея. На душе у Фреда
скребли кошки. Мидлмарчский галантерейщик выжидал случая завести разговор
с мистером Риггом: как знать, скольким парам ног покупает чулки новый
владелец Стоун-Корта, а прибыль - вещь куда более надежная, чем любое
наследство. К тому же галантерейщик, как троюродный брат, был достаточно
беспристрастен и испытывал только обыкновенное любопытство.
Мистер Винси после своей вспышки хранил гордое молчание, но был так
расстроен, что продолжал сидеть, поглощенный мрачными мыслями, пока вдруг
не заметил, что его жена отошла к Фреду и тихо плачет, сжимая руку своего
любимца. Он тотчас поднялся и, повернувшись спиной к остальному обществу,
сказал ей вполголоса:
- Крепись, Люси. Не позорь себя перед этими людьми, душа моя.
Затем произнес обычным громким голосом:
- Фред, поди распорядись, чтобы подали фаэтон. У меня нет лишнего
времени.
Мэри Гарт заранее уложила свои вещи, чтобы вернуться домой вместе с
отцом. Они с Фредом встретились в передней, и только теперь Мэри собралась
с духом и посмотрела на него. Его лицо покрывала та землистая бледность,
которая порой старит юные лица, а рука, которой он пожал ее руку, была
холодна, как лед. Мэри тоже мучилась: она сознавала, что роковым образом,
хотя и не по своей воле, изменила всю судьбу Фреда.
- До свидания, Фред, - сказала она с грустной нежностью. - Будьте
мужественным. Я верю, что эти деньги не принесли бы вам ничего хорошего.
Какая польза была от них мистеру Фезерстоуну?
- Все это прекрасно, - с сердцем сказал Фред. - А я-то в каком
положении? Теперь уж мне придется стать священником! (Он знал, что его
слова заденут Мэри - ну и очень хорошо! Пусть скажет, что еще ему
остается!) И ведь я думал, что сразу отдам долг вашему отцу и все
поправлю. А вам он даже ста фунтов не оставил. Что вы теперь будете
делать, Мэри?
- Постараюсь поскорее найти другое место, что же еще? Отцу и без меня
хватает кого содержать. Ну, до свидания.
Очень скоро в Стоун-Корте не осталось ни одного прирожденного
Фезерстоуна и никого из обычных гостей. В окрестностях Мидлмарча появился
еще один чужой человек, но на этот раз главное неудовольствие вызывали
непосредственные следствия появления здесь мистера Ригга Фезерстоуна, а не
возможные плоды, которые могло принести оно в будущем. Не нашлось ни одной
пророческой души, которая провидела бы то, что могло бы открыться на суде
над Джошуа Риггом.
И тут мне приходится поразмыслить над средствами, которыми можно
возвысить низкую тему. Особенно полезны тут исторические параллели. Однако
против них есть свои возражения: добросовестному повествователю может не
хватить места или же (что, в сущности, то же самое) он не сумеет подобрать
достаточно уместные примеры, хотя и сохранит философское убеждение, что
они очень многое осветили бы, если бы их удалось отыскать. Гораздо легче и
достойнее указать - поскольку всякую истинную историю можно изложить в
виде аллегории, заменив мартышку на маркграфа и наоборот, - что все
рассказанное (и пока еще не рассказанное) здесь о людях низкого
происхождения можно облагородить, признав это аллегорией, так, чтобы
читатель мог спокойно считать дурные привычки и их скверные последствия
всего лишь фигурально неблагородными и ощущать себя в обществе знатных
людей. Таким образом, пока я рассказываю правду о деревенских увальнях,
моему читателю совершенно не обязательно изгонять лордов из своих мыслей,
а ничтожные суммы, недостойные внимания высокопоставленных банкротов,
можно возвести до уровня крупных коммерческих сделок с помощью ничего не
стоящего добавления нескольких нулей.
Ну, а провинциальная история, в которой все действующие лица блистают
высокой нравственностью, может относиться только ко времени гораздо более
позднему, чем эпоха первого билля о реформе. Питер же Фезерстоун - вы,
несомненно, заметили это - скончался и был погребен за несколько месяцев
до того, как главой кабинета стал лорд Грей (*104).
36
Сколь странны склонности великих душ,
Хоть их должна бы мудрость осенять
Великим душам нравится блистать,
А потому они бывают там,
Где дань восторгов можно пожинать,
И, презирая нас, приходят к нам.
Им мнится, что благоговейно чтим
Мы речи их любые и дела.
Но наш восторг умножить нужно им,
И верят, будто новая хвала
Раздастся, коль покажут нам они
Величье дум своих.
Даниел, "Филотас"
Мистер Винси вернулся домой после оглашения завещания, заметно
переменив точку зрения на многие предметы. Он не отличался скрытностью,
однако был склонен выражать свои чувства обиняком. Когда его шелковые
шнурки залеживались на складе, он кричал на конюха; когда его зять
Булстрод досаждал ему, он поносил методизм; теперь же он выбросил из
курительной комнаты в прихожую вышитую шапочку, из чего следовало, что он
смотрит на болезнь Фреда без прежней снисходительности.
- Ну-с, сударь, - сказал он, когда этот молодой джентльмен собрался
идти спать, - надеюсь, вы подумываете о том, чтобы возоб...
