Джордж Элиот. Миддлмарч
страница №23
... забывать все, что происходило ранеечем минуту назад.
- Дела идут недурно, э? - говорил мистер Брук, поглядывая на
собиравшуюся толпу. - По крайней мере, на публику я пожаловаться не могу.
Право же, это приятно - выступать перед собственными, знаете ли, соседями.
Ткачи и кожевники Мидлмарча, в отличие от мистера Момси, не считали
мистера Брука своим соседом и испытывали к нему не больше привязанности,
чем если бы он только сию минуту был прислан к ним из Лондона в посылке.
Впрочем, они довольно благосклонно выслушали ораторов, представлявших им
кандидата, хотя один из них - политический деятель из Брассинга, прибывший
сообщить обитателям Мидлмарча, в чем заключается их долг, - произнес речь
столь пространную, что она вызвала опасения, удастся ли кандидату
что-нибудь к ней добавить. Тем временем толпа становилась гуще, и когда
деятель завершал свою речь, мистер Брук, который по-прежнему вертел в
руках очки, перебирал лежавшие перед ним бумаги и переговаривался с
членами комитета с видом человека, которого не страшит приближающееся
испытание, вдруг утратил всю свою уверенность.
- Я выпью еще рюмку хереса, Ладислав, - с беззаботным видом обратился
он к Уиллу, который стоял у него за спиной и тут же вручил ему сей
бодрящий напиток. Это было ошибкой, ибо вторая рюмка хереса, последовавшая
вскоре после первой, оказала сильное воздействие на организм мистера
Брука, всегда воздержанного в питье, и вместо того чтобы сосредоточить его
силы, распылила их. Посочувствуем ему: сколько английских джентльменов
тяжко страждут, витийствуя по поводу сугубо частных дел! А ведь мистер
Брук желал служить отечеству, войдя в парламент, что, впрочем, также могло
бы остаться его сугубо частным делом, если бы, вступив однажды на этот
путь, он не обязал себя витийствовать при любых обстоятельствах.
Начало речи не тревожило мистера Брука; он не сомневался, что здесь все
будет хорошо, со вступлением он справится шутя, выпалит его гладко, как
стихотворную цитату из Попа. Отчалить от берега будет несложно, но его
страшило плавание в открытом море.
"А вопросы? - напомнил бес, внезапно шевельнувшийся где-то под
ложечкой. - Кто-нибудь может спросить о программе".
- Ладислав, - вслух произнес мистер Брук. - Дайте-ка мне заметки по
поводу нашей программы.
Когда мистер Брук явился на балконе, гул приветствий прозвучал ничуть
не тише, чем вопли, крики, рев и прочие проявления несогласия, оказавшиеся
столь умеренными, что мистер Стэндиш (стреляный воробей) шепнул на ухо
соседу: "Скверный признак, черт побери! Хоули наверняка приготовил
какую-то каверзу". Впрочем, приветствия всегда приятны, и ободренный
мистер Брук выглядел образцовым кандидатом, когда, с торчавшими из
нагрудного кармана заметками, поигрывал очками правой рукой, а левой
опирался на перила. Особенно неотразимы были бледно-желтый жилет, коротко
остриженные светлые волосы и непроницаемое выражение лица. Он начал не без
бойкости:
- Джентльмены... избиратели Мидлмарча!
Начало оказалось столь удачным, что небольшая пауза напрашивалась сама
собой.
- Я невероятно рад, что стою здесь... ни разу в жизни не был я так горд
и счастлив... так счастлив, знаете ли.
Дерзко употребленный мистером Бруком ораторский прием таил в себе
опасность: вступление, которое он собирался выпалить играючи, вдруг
завязло, ведь даже цитата из Попа может, "ускользая, раствориться", если
нас снедает страх и лишняя рюмочка хереса как дымок окутывает мысли.
Ладислав, стоявший за его спиною у окна, подумал: "Сорвалось. Теперь одна
надежда: рывок не вышел, так, может быть, выберется хоть ползком". А тем
временем мистер Брук, растеряв все прочие путеводные нити, обратился к
собственной особе и ее талантам - предмет и выигрышный, и уместный в речи
любого кандидата.
- Я ваш близкий сосед, добрые друзья мои... известен вам как судья... я
неизменно занят общественными вопросами... например, возьмем машины и
следует ли их ломать... многие из вас работают с машинами, и в последнее
время я занимался этим предметом. Машины, знаете ли, ломать не стоит:
пусть все развивается - ремесла, промышленность, коммерция, обмен
товарами... и тому подобное... с времен Адама Смита все это должно
развиваться. Взглянем на глобус. "Взгляд наблюдателя, не зная преград,
должен охватить все, от Китая до Перу" (*145), - сказал кто-то там,
по-моему, Джонсон... "Рассеянный" (*146), знаете ли. Я это в каких-то
пределах осуществил... правда, до Перу не добрался... но за границу все же
ездил... иначе нельзя. Я побывал в Леванте, куда мы посылаем кое-что,
производимое в Мидлмарче... ну, и опять же на Балтийском море. На
Балтийском, да.
Так, блуждая среди воспоминаний, мистер Брук, быть может, благополучно
воротился бы из далеких морей к собственной особе, если бы не дьявольская
выходка его неприятелей. В один и тот же миг ярдах в десяти от мистера
Брука и почти напротив него поднялось над толпой чучело намалеванного на
тряпке оратора: светло-желтый жилет, очки, непроницаемое выражение лица; и
тут же воздух огласили повторяемые голосом Панча слова, которые произносил
мистер Брук. Все посмотрели на открытые окна в домах, расположенных против
балкона: одни были пусты, в других виднелись смеющиеся лица слушателей.
Повторенные даже без злого умысла слова оратора, выступающего с жаром,
непременно звучат издевательски; здесь же, без сомнения, наличествовал
злой умысел - невидимый насмешник либо повторял за мистером Бруком каждое
слово, либо норовил выбрать из речи что-нибудь посмешней. То здесь, то там
слышался смех, и когда голос выкрикнул: "На Балтийском, да", все слушатели
разразились дружным хохотом, и, если бы членов комитета не удерживало
чувство солидарности и преданность великому делу, символом которого волей
судеб стал "Брук из Типтона", они, возможно, засмеялись бы тоже. Мистер
Булстрод возмущенно спросил, чем занята полиция, но голос за шиворот не
схватишь, а попытка изловить чучело кандидата была небезопасной, ибо,
возможно, как раз этого и добивался Хоули.
Что до оратора, он не мог осознать ничего, кроме того, что мысли от
него куда-то ускользают: у него даже немного шумело в ушах, и,
единственный из всех присутствующих, он так и не расслышал вторивший ему
голос и не заметил своего изображения. Не много сыщется эмоций,
поглощающих нас столь же безраздельно, как волнение по поводу того, что мы
собираемся сказать. Мистер Брук слышал смех, но он был готов к тому, что
тори затеют во время его речи суматоху, к тому же его будоражило и
отвлекало в этот миг радостное предчувствие: казалось, затерявшееся в
начале речи вступление вот-вот готово воротиться и вызволить его из
балтийских морей.
- Это напоминает мне, - продолжил мистер Брук, с непринужденным видом
засовывая в карман руку, - если бы я, знаете ли, нуждался в прецеденте...
но когда ты прав, прецеденты не нужны, впрочем, возьмем Чэтема (*147), не
могу утверждать, что я стал бы поддерживать Чэтема или Питта... Питта
Младшего... он не был человек с идеями, а нам, знаете ли, нужны идеи.
- К черту идеи! Нам нужен билль, - выкрикнул в толпе грубый голос.
И тотчас же невидимый Панч, до тех пор копировавший мистера Брука,
повторил: "К черту идеи! Нам нужен билль". Публика расхохоталась еще
громче, а мистер Брук, прервавший в этот миг свою речь, наконец-то
расслышал давно уже вторившее ему эхо. Но поскольку оно передразнивало
того, кто его перебил, и ввиду этого казалось дружественным, он учтиво
отозвался:
- Вы не так уж неправы, мой добрый друг, мы ведь и встретились для
того, чтобы поговорить откровенно... Свобода мнений, свобода печати,
свобода... в этом роде, да? Что касается билля, то вы получите билль. -
Тут мистер Брук, замолкнув на мгновение, надел очки и вытащил из
нагрудного кармана заметки жестом делового человека, намеренного перейти к
подробностям. Панч подхватил:
- Вы получите билль, мистер Брук, путем предвыборной обработки
избирателей, и место за пределами парламента получите, а с вас позвольте
получить круглую сумму - пять тысяч фунтов семь шиллингов и четыре пенса.
Грянул дружный хохот, а мистер Брук, побагровев, уронил очки,
растерянно огляделся и увидел наконец чучело, продвинувшееся ближе к
балкону. Затем он увидел, что оно самым плачевным образом замарано яйцами.
Мистер Брук, вспылив, ощутил подъем душевных сил и поднял голос.
- Шутовские выходки, проказы, издевательства над преданностью истине...
все это прекрасно. - Тут тухлое яйцо угодило в плечо мистеру Бруку, а
голос повторил: "Все это прекрасно", после чего яйца посыпались градом,
нацеленные по большей части в чучело, но иногда, как бы случайно, попадая
и в оригинал. В толпе сновало множество никому не известных людей, свист,
вопли, рев, завывание дудок слились в невообразимый шум, еще более
оглушительный из-за криков тех, кто пробовал унять смутьянов. Перекричать
такой шум было решительно невозможно, и мистер Брук капитулировал.
Поражение казалось бы не столь досадным, если бы вся баталия не выглядела
как ребяческая шалость. Грозное нападение, в результате которого репортер
мог бы сообщить читателям об "опасности, коей подверглись ребра
высокоученого джентльмена", или почтительнейше засвидетельствовать, что
над "перилами мелькнули подметки башмаков этого джентльмена", быть может,
оказалось бы менее огорчительным.
Мистер Брук, вернувшись в комнату, где собрались члены комитета,
небрежно произнес:
- Довольно неудачно вышло, знаете ли. Мало-помалу я завладел бы
вниманием слушателей... но попросту не успел. Я подобрался бы и к биллю, -
добавим он, взглянув на Ладислава. - Впрочем, в день выдвижения кандидата
все наладится.
Но члены комитета не были убеждены, что все наладится; наоборот, они
имели вид довольно мрачный, а политический деятель из Брассинга что-то
бойко строчил, словно строил уже новые планы.
- Это штучки Боуера, - уклончиво заявил мистер Стэндиш. - Уверен в этом
столь же твердо, как если бы его имя было напечатано на афише. Боуер -
великий мастер чревовещания и, черт побери, проявил сейчас незаурядное
мастерство! Хоули недавно угощал его обедом: у Боуера множество всяких
талантов.
- Вы, Стэндиш, знаете ли, никогда не говорили мне о нем, не то я тоже
пригласил бы его обедать, - сказал бедный мистер Брук, то и дело ради
блага родины приглашавший к себе кого-нибудь отобедать.
- Во всем Мидлмарче не найти такого ничтожества, как Боуер, - негодующе
сказал Ладислав, - но, кажется, у нас все зависит от ничтожеств.
Уилл, порядком разгневанный и на себя и на патрона, ушел домой и
заперся, всерьез подумывая распрощаться с "Пионером", а заодно и с
мистером Бруком. Что его удерживает тут? Если ему суждено уничтожить
непреодолимую пропасть между собой и Доротеей, то лишь уехав из Мидлмарча
и добившись совсем иного положения, а отнюдь не прозябая в этом городишке,
где, как прислужник Брука, он пользуется все большим и большим
презрением... и по заслугам. Затем он принялся мечтать об успехах, которых
достигнет... ну, скажем, через пять лет: сейчас, когда общественная
деятельность становится все популярней и распространяется по всей стране,
умение говорить речи и писать статьи на политические темы приобретает
большую ценность, и он сможет завоевать высокое положение в свете,
уравнявшись с Доротеей. Пять лет... если бы только знать, что для нее он -
не то что другие, если бы как-нибудь дать ей понять, что он устраняется
лишь до тех пор, пока не сможет рассказать ей о своей любви, не унижая
себя. О, тогда бы ему ничего не стоило уехать и сделать карьеру,
представлявшуюся вполне осуществимой в двадцать пять лет, когда не
возникает сомнений, что талант влечет за собой славу, а слава -
восхитительнейшее из житейских благ. Он недурно говорит и пишет; какое бы
поприще он ни избрал, он преуспеет на нем и, уж разумеется, употребит весь
свой пыл только ради торжества здравого смысла и справедливости. И так ли
уж невероятно, что в один прекрасный день он вознесется над простыми
смертными, чувствуя себя вполне достойным этого? Без сомнения, ему следует
покинуть Мидлмарч, отправиться в столицу и, изучив юриспруденцию, обрести
славу.
Только не тотчас: сперва необходимо как-то известить о своих намерениях
Доротею. Ему не будет покоя, пока она не поймет, почему он не мог бы на
ней жениться, даже если бы оказался ее избранником. А до этих пор он
останется на месте и еще некоторое время будет терпеть мистера Брука.
Но вскоре у него появились основания подозревать, что мистер Брук готов
предупредить его намерение. Глас народа и внутренний голос, слившись
воедино, побудили этого филантропа принять ради блага человечества более
решительные меры, чем обычно, а именно - отказаться от борьбы в пользу
другого кандидата, передав последнему все средства, коими он пользовался в
борьбе за голоса. Мистер Брук сам назвал эту меру решительной, но при этом
добавил, что его организм оказался более чувствительным к волнениям, чем
он представлял себе вначале.
- У меня возникло неприятное ощущение в груди... следует быть
поосторожней, - сказал он, объясняя Ладиславу положение дел. - Я должен
вовремя остановиться. Пример бедняги Кейсобона - это, знаете ли,
предупреждение. Порой я двигался тяжеловесно, однако проложил дорогу.
Нелегкая это работа - бороться за голоса избирателей, верно, Ладислав?
Полагаю, она вам надоела. Впрочем, наш "Пионер" подготовил почву...
указал, в каком направлении надо двигаться, и тому подобное. Теперь и
более заурядный человек, чем вы, мог бы продолжить вашу работу... более
заурядный, знаете ли.
- Вам угодно, чтобы я отказался от места? - вспыхнув, сказал Уилл,
вскочил из-за стола и сделал несколько шагов, держа руки в карманах. - Я
готов уйти, как только вы пожелаете.
- Что касается моих лично желаний, дорогой Ладислав, то я, знаете ли,
придерживаюсь самого лестного мнения о ваших способностях. А вот по поводу
"Пионера" у меня состоялся разговор кое с кем из наших приверженцев, и они
склонны взять газету в свои руки... в известной мере, компенсировав мне
это... иными словами, они намерены сами заняться "Пионером". А при таком
обороте дела вы, возможно, предпочтете оставить работу в газете...
приискать более подходящее поле деятельности. Эти люди, может быть, не
оценят вас в такой степени, в какой всегда ценил вас я, почитая своим
alter ego, правой рукой... хотя я никогда не сомневался, что вас ждет иная
деятельность. Я собираюсь во Францию. Но я вам напишу всевозможные
рекомендательные письма... к Олторпу (*148), к кому угодно. Я знаком с
Олторпом.
- Чрезвычайно вам обязан, - гордо ответил Ладислав. - Коль скоро вы
расстаетесь с "Пионером", не стану утруждать вас заботой о моих дальнейших
действиях. Возможно, я предпочту остаться тут еще на некоторое время.
Когда мистер Брук ушел, Уилл подумал: "Родственники, как видно,
требуют, чтобы он отделался от меня, и он уже не стремится меня удержать.
Я пробуду здесь так долго, как сумею. Уеду же когда мне вздумается и вовсе
не потому, что они меня испугались".
52
И не было столь низкого служенья,
Чтоб сердцу этому казалось низко.
Уильям Вордсворт
В этот июньский вечер, когда мистер Фербратер объявил своим домашним,
что ему предложили Лоуикский приход, все сияло счастьем в старомодной
гостиной и даже знаменитые юристы на портретах имели довольный вид.
Матушка мистера Фербратера не притронулась ни к чаю, ни к тостам и,
сохраняя всегдашнюю грациозную сдержанность манер, а свое волнение
обнаруживая только румянцем и блеском глаз, внезапно делающими старую
женщину такой, какой она бывала в юности, с убеждением сказала:
- Мне особенно приятно, Кэмден, что ты это заслужил.
- Когда человеку достается хорошее место, матушка, все его заслуги еще
впереди, - ответил сын, не пытаясь скрыть ликования. Радость, сиявшая на
его лице, была столь выразительной, что, казалось, выставляла напоказ и
его внутренний мир: не только восторженное состояние души, но даже мысли
как бы читались в его взгляде.
- Теперь уж, тетушка, - продолжал он, потирая руки и переводя взгляд на
мисс Ноубл, что-то негромко попискивавшую про себя, - на столе у нас
всегда найдутся леденцы, которые вы будете утаивать для детишек, и вы
сможете раздаривать великое множество новых чулок и еще усерднее штопать
свои собственные.
Мисс Ноубл кивнула племяннику с приглушенным робким смешком, ибо в
честь полученного им назначения уже смахнула в корзиночку лишний кусок
сахара.
- Что касается тебя, Уинни, - говорил священник, - я не стану
препятствовать твоему браку с любым из лоуикских холостяков, например, с
мистером Соломоном Фезерстоуном, если окажется, что ты в него влюблена.
Мисс Уинифред, которая весь вечер смотрела на брата, как всегда на
радостях плача от души, сквозь слезы улыбнулась и сказала:
- Ты должен показать мне пример, Кэм: это тебе теперь нужно жениться.
- С удовольствием. Но кто же влюбится в меня? Я такой неказистый и
старый, - сказал священник, встав, отодвигая стул и окидывая себя
взглядом. - Как по-вашему, матушка?
- Ты красивый мужчина, Кэмден, хоть и не такой представительный, как
твой отец, - ответила старая дама.
- Я бы хотела, чтобы ты женился на мисс Гарт, братец, - сказала мисс
Уинифред. - Нам так весело жилось бы с нею в Лоуике.
- Вот прекрасно! По-твоему выходит, невест можно выбирать, как кур на
рынке, стоит мне вымолвить слово, и любая согласится, - сказал мистер
Фербратер, не называя той, кого ему прочили в невесты.
- Нам любая не нужна, - сказала мисс Уинифред. - Но вы-то, матушка, вы
были бы довольны, если бы он женился на мисс Гарт, ведь верно?
- Я всегда одобрю выбор сына, - с величавой скромностью произнесла
миссис Фербратер, - и буду очень рада твоей женитьбе, Кэмден. Когда мы
переедем в Лоуик, тебе придется дома играть в вист, а Генриетта Ноубл -
игрок никудышный. (Миссис Фербратер всегда именовала так торжественно свою
миниатюрную сестру.)
- Я обойдусь теперь без виста, матушка.
- Чего ради, Кэмден? В мое время вист не считался предосудительным
развлечением для духовных лиц, - довольно резко возразила миссис
Фербратер, не ведавшая, какое значение имеет в жизни ее сына вист, и не
одобрявшая новых веяний.
- Мне теперь некогда играть, у меня будет два прихода, - сказал
священник, уклоняясь от обсуждения достоинств этой игры.
Он уже сказал по этому поводу Доротее:
- Я не считаю себя обязанным отказываться от прихода святого Ботольфа,
но возьму в тот приход младшего священника, который будет получать большую
часть денег. Так я выражу свое согласие с теми, кто требует, чтобы одно
духовное лицо не занимало нескольких мест. Главное - не отказываться от
духовной власти, а добросовестно использовать ее.
- Я об этом думала, - сказала Доротея. - Если бы речь шла только обо
мне, то мне легче отказаться и от власти и от денег, чем сохранять их. Мне
кажется, я совершенно недостойна права назначать священника, и в то же
время я чувствую, что не должна передавать это право другим, коль скоро
оно мне поручено.
- Это уж моя обязанность поступать так, чтобы вы не раскаялись в том,
как осуществили свое право, - сказал мистер Фербратер.
Он принадлежал к тем людям, чья совесть становится более чуткой, когда
тяготы жизни перестают их терзать. Не выставляя напоказ свое раскаяние, он
устыдился в глубине души, что вел себя менее достойно, чем иные миряне.
- Я не раз сожалел, что сделался священником, - сказал он как-то
Лидгейту, - но, наверное, лучше не сожалеть, а постараться быть хорошим
священником. Вот как просто все становится, когда получаешь богатый
приход, - добавил он с улыбкой.
Говоря это, мистер Фербратер полагал, что исполнение долга не окажется
обременительным. Однако Долг любит подсовывать неожиданные сюрпризы, он
похож на нескладеху приятеля, которого любезно пригласили в гости, а он
вдруг сломал ногу, входя в ворота.
Не прошло и недели, как Долг нагрянул к нему в кабинет, приняв личину
Фреда Винси, только что возвратившегося домой со степенью бакалавра.
- Неловко вас беспокоить, мистер Фербратер, - сказал Фред, и на его
красивом открытом лице появилось трогательно смущенное выражение, - но вы
единственный из моих друзей, с кем я мог бы посоветоваться. Как-то я уже
делился с вами своими сомнениями, и вы были так добры, что я не удержался
и пришел к вам снова.
- Садитесь и рассказывайте, Фред, я сделаю все, что в моих силах, -
сказал священник и продолжал, готовясь к переезду, упаковывать в свертки
разные вещицы.
- Я хотел вам сказать... - Фред замялся, потом решительно продолжил: -
Я могу сейчас принять сан, и, говоря по правде, ничего другого мне не
остается. У меня нет охоты стать священником, но было бы жестоко сказать
об этом отцу, после того как он потратил столько денег на мое образование.
- Фред опять немного помолчал и повторил: - Ничего другого мне не
остается.
- А я ведь уже разговаривал по этому поводу с вашим отцом, Фред, но
разговор ни к чему не привел. По его мнению, менять что-нибудь поздно.
Впрочем, одну преграду вы уже преодолели. Что еще вас беспокоит?
- Да просто то, что мне это не по душе. Я не люблю богословия,
проповедей, не люблю напускать на себя серьезный вид. Мне нравится ездить
верхом и делать то же, что и все другие. Это совсем не значит, что меня
тянет к недозволенным вещам, но быть таким, как полагается священнику, у
меня нет желания. Ну а что же мне остается еще? Я бы занялся сельским
хозяйством, но отец не может выделить мне капитал. Сделать меня своим
компаньоном он тоже не может. И уж конечно, мне нельзя сейчас начинать
учиться сызнова, чтобы стать адвокатом или врачом, так как отец считает,
что мне уже пора хоть что-нибудь зарабатывать. Легко, конечно, говорить,
что, мол, не следует мне идти в священники; с тем же успехом мне могут
посоветовать уйти в лес и жить среди зверей.
Голос Фреда звучал ворчливо и обиженно, и мистер Фербратер не удержался
бы от улыбки, если бы не старался угадать, о чем умалчивает Фред.
- Вы в чем-нибудь не согласны с догматами... с нашим символом веры? -
спросил он, добросовестно пытаясь выяснить, что беспокоит его гостя.
- Нет, символ веры тут ни при чем. Куда уж мне опровергать его, когда
люди гораздо ученее и умнее меня целиком с ним согласны. По-моему, с моей
стороны было бы довольно глупо высказывать разные сомнения, какой же я
судья в таких делах, - простодушно ответил Фред.
- Если так, то вам, наверно, приходило в голову, что, даже не ощущая
особого призвания, вы могли бы стать хорошим приходским священником?
- Конечно, если мне придется быть священником, я постараюсь исполнять
свои обязанности честно, хотя они едва ли будут мне по нраву. Вы считаете
это достойным осуждения?
- То, что вы примете сан под давлением обстоятельств? Это зависит от
вашей совести, Фред... от того, насколько вы все взвесили и ясно ли себе
представили, чего от вас потребует ваше положение. О себе могу только
сказать, что я был небезупречен, и это меня удручает.
- Но есть еще одно препятствие, - краснея, продолжал Фред. - Я об этом
раньше не рассказывал, но вы, может быть, догадались, я иногда, наверное,
проговаривался. Мне очень нравится одна девушка, я люблю ее с детства.
- Мисс Гарт, я думаю? - спросил священник, очень внимательно
разглядывая какие-то ярлычки.
- Да, она. Если бы Мэри вышла за меня, я бы на все согласился. И я
знаю, с ней я стал бы порядочным человеком.
- Так вы полагаете, что она отвечает вам взаимностью?
- Она никогда этого сама не скажет; а с меня уже давно взяла слово, что
я больше не буду с ней разговаривать на эту тему. Так вот Мэри-то больше
всех настроена против того, чтобы я сделался священником, я это знаю. А я
не могу от нее отказаться. Мне кажется, я ей по сердцу Вчера вечером я
видел миссис Гарт, и она сказала, что Мэри сейчас гостит в Лоуике у мисс
Фербратер.
- Да, она любезно согласилась помочь моей сестре. Вы хотите поехать в
Лоуик?
- Нет, но у меня к вам огромная просьба. Мне неловко вам докучать, но
если вы коснетесь этого вопроса, вас-то Мэри, наверное, выслушает...
словом, насчет того, идти ли мне в священники.
- Довольно щекотливое поручение вы мне даете, милый Фред. Оно
предполагает, что мне известны ваши чувства, и в этом случае заговорить с
мисс Гарт о вашем будущем - все равно что спросить ее, отвечает ли она вам
взаимностью.
- Именно это мне и надо выяснить, - без обиняков подтвердил Фред. - Я
ничего не смогу решить, пока не узнаю, как она ко мне относится.
- То есть от полученного вами ответа зависит, станете ли вы
священником?
- Если Мэри скажет, что не пойдет за меня, кем бы я ни стал, из меня не
выйдет толку.
- Глупости, Фред. Любовь проходит, а последствия опрометчивых решений
остаются.
- Не такая любовь, как моя: сколько я себя помню, я всегда любил Мэри.
Отказаться от надежды для меня все равно что вдруг сделаться безногим
калекой.
- Не обидится ли мисс Гарт на мое непрошеное вмешательство?
- Не обидится, уверен, что не обидится. Вас она больше всех уважает,
она не станет с вами, как со мной, переводить разговор на шутки. Мне бы и
в голову не пришло ни к кому, кроме вас, обращаться с такими разговорами и
просьбами. Ведь вы единственный наш общий добрый друг. - Фред немного
помолчал и жалобно добавил: - Все-таки она не может не признать: я
порядком потрудился, чтобы получить степень. Должна же она наконец
почувствовать, что я всегда буду ради нее стараться, не жалея сил.
После недолгой паузы мистер Фербратер отложил в сторону готовые свертки
и, протянув Фреду руку, сказал:
- Хорошо, мой мальчик. Я исполню вашу просьбу.
В тот же день мистер Фербратер отправился в Лоуик на недавно
приобретенной лошадке. "Я замшелый старый пень, - думал он, - забивает
меня молодая поросль".
Он нашел Мэри в саду, где она обрывала лепестки роз и сбрызгивала их
водой, разложив на простыне. Солнце клонилось к закату, и тень от высоких
деревьев покрыла травянистые тропинки, по которым Мэри ходила без зонтика
и шляпы. Не заметив мистера Фербратера, неслышно подошедшего по траве, она
наклонилась, чтобы сделать выговор черному с рыжими подпалинами терьеру,
который упорно забирался на простыню и нюхал сбрызнутые водой лепестки.
Левой рукой взяв песика за передние лапы, она укоризненно грозила ему
указательным пальцем правой, а он смущенно морщил лоб.
- Жучок, Жучок, мне стыдно за тебя, - строго выговаривала ему Мэри
звучным низким голосом. - Умные собаки так себя не ведут: все подумают,
что ты глупенький молодой джентльмен.
- Вы суровы к молодым джентльменам, мисс Гарт, - проговорил за ее
спиной священник.
Мэри выпрямилась и покраснела.
- С Жучком иначе нельзя, - ответила она, смеясь.
- А с молодыми джентльменами можно?
- С некоторыми, наверное, можно, поскольку некоторые из них со временем
превращаются в очень достойных людей.
- Рад, что вы это признаете, ибо я как раз собираюсь походатайствовать
перед вами за одного молодого джентльмена.
- Надеюсь, не за глупого, - сказала Мэри, снова наклоняясь к розам, и
ее сердце тревожно забилось.
- Нет, хотя главное его достоинство не мудрость, а искренность и
любящее сердце. Впрочем, оба эти свойства даруют человеку больше мудрости,
чем многие думают. Я полагаю, вы уже догадались по приметам, кто этот
юноша?
- По-моему, да, - смело ответила Мэри, и руки у нее похолодели, а лицо
стало серьезным, - мне кажется, это Фред Винси.
- Он попросил меня узнать, как бы вы отнеслись к тому, чтобы он стал
священником? Надеюсь, вы не сочтете, что я позволил себе слишком многое,
обещав выполнить его просьбу.
- Нет, что вы, мистер Фербратер, наоборот, - сказала Мэри, оставив,
наконец, в покое розы и скрестив руки, но все еще не поднимая глаз, -
всякий раз, когда вы со мной говорите, я радуюсь и чувствую себя
польщенной.
- Однако прежде, чем мы приступим к обсуждению этой темы, я хотел
коснуться одного вопроса, о котором мне сообщил по секрету ваш батюшка -
кстати, это случилось в тот самый вечер, когда я в прошлый раз исполнил
просьбу Фреда, сразу же после того, как он уехал готовиться к экзамену.
Мистер Гарт мне рассказал, что произошло в ту ночь, когда умер
Фезерстоун... о том, как вы отказались сжечь завещание. Он сказал, что вас
мучают угрызения совести, так как вы невольно помешали Фреду получить в
наследство десять тысяч фунтов. По этому поводу я хочу вам сообщить одну
вещь, которая, может быть, вас успокоит, убедив, что от вас не требуется
искупительной жертвы.
Мистер Фербратер замолчал и посмотрел на Мэри. Он не собирался лишать
Фреда ни малейших преимуществ, но, приступая к разговору с Мэри, считал,
что и ее необходимо освободить от заблуждений, под влиянием которых иные
женщины выходят замуж, считая, что таким образом они заглаживают свою вину
перед будущим мужем, а сами делают его на всю жизнь несчастным. Мэри
покраснела и не произнесла ни слова.
- Я хочу сказать, что ваш поступок не отразился на судьбе Фреда. Как я
выяснил, предыдущее завещание не имеет силы, если последующее уничтожено.
Его легко было оспорить, и это сделали бы наверняка. Так что вы можете не
тревожиться.
- Благодарю вас, мистер Фербратер, - взволнованно сказала Мэри, - я
очень тронута вашей заботой.
- Ну, а теперь я могу продолжать. Фред, как вам известно, получил
степень бакалавра. С этой задачей он справился, и таким образом возник
вопрос, как он поступит далее? Его положение настолько сложно, что он
готов послушаться отца и стать священником, хотя вам лучше, чем кому-либо,
известно, как решительно он противился этому прежде. Я с ним побеседовал
на эту тему и, признаюсь, не вижу непреодолимых препятствий к тому, чтобы
он принял сан. Фред говорит, что он приложит все старания, чтобы как можно
лучше выполнять свои обязанности, однако при одном условии. Если условие
это окажется исполнимым, я помогу Фреду всем, что в моих силах. Спустя
некоторое время - разумеется, не сразу - он может стать младшим
священником в приходе святого Ботольфа, где у него найдется столько дел,
что положенное ему жалованье будет немногим меньше того, которое я получал
там как приходский священник. Но повторяю: есть одно условие, без
соблюдения которого все эти блага не осуществятся. Он открыл мне свое
сердце, мисс Гарт, и просил походатайствовать за него перед вами.
Выполнение этого условия полностью зависит от ваших чувств.
Мэри казалась столь взволнованной, что мистер Фербратер сказал:
"Давайте немного пройдемся", - и когда они шли по дорожке, добавил:
- Попросту говоря, Фред не предпримет ничего, что помешает ему
сохранить ваше расположение, зато, надеясь стать вашим мужем, он будет
ревностно заниматься любым делом, к которому вы отнесетесь одобрительно.
- Я не могу обещать, мистер Фербратер, что выйду за него замуж, но одно
я знаю твердо: если он станет священником, я не буду его женой. Все, что
вы говорите, свидетельствует о вашем благородстве и доброте, я вовсе не
собираюсь разубеждать вас. Но все девушки насмешницы, у нас свой,
особенный подход, - добавила Мэри немного лукаво, отчего ее застенчивый
ответ прозвучал еще милее.
- Он просит точно передать ему, что вы об этом думаете, - сказал мистер
Фербратер.
- Я не могу любить того, кто смешон, - сказала Мэри, ограничиваясь лишь
этим доводом. - У Фреда достаточно знаний и здравого смысла, чтобы создать
себе доброе имя на каком-нибудь мирском поприще, но стоит мне представить,
как он читает проповедь, благословляет прихожан и наставляет их на путь
истинный или молится у одра больного, и мне кажется, будто передо мной
карикатура. Ведь священником он станет только ради положения в обществе, а
по-моему, нет ничего более низкого, чем доказывать таким дурацким способом
свое благородство. Я всегда так думала, когда глядела на мистера Кроуза,
на его аккуратненький зонтик и ничтожное лицо и слушала его жеманные
сентенции. Какое право имеет такой человек олицетворять христианство,
словно церковь существует для того, чтобы разные олухи могли карабкаться
вверх по общественной лестнице... Словно... - Мэри вдруг замолкла. Она
настолько увлеклась, что заговорила с мистером Фербратером, как с Фредом.
- Молодые девицы строги; в отличие от мужчин они не представляют себе,
как нелегко добывать хлеб насущный, хотя вы, возможно, являетесь
исключением. Надеюсь, к Фреду Винси вы относитесь лучше, чем к тем, о ком
с таким презрением только что говорили?
- Ну разумеется. У него много здравого смысла, но, сделавшись
священником, он не сможет его проявить. Фред будет ненатурален в этой
роли.
- Тогда ответ ваш совершенно ясен. Став священником, он теряет надежду?
Мэри кивнула.
- А если он, не побоявшись трудностей, решится добывать средства к
существованию другим путем... вы не лишите его надежды? Может он
рассчитывать, что вы станете его женой?
- По-моему, незачем повторять снова то, что я однажды уже сказала
Фреду, - ответила Мэри с некоторой досадой. - Я имею в виду, что незачем
ему задавать подобные вопросы, намекая, будто он способен на серьезные
дела, и в то же время ничего серьезного не делать.
Мистер Фербратер некоторое время помолчал и, когда на обратном пути они
остановились в тени клена, проговорил:
- Я понимаю, что вам неприятны всякие попытки связать вас, однако ваше
чувство к Фреду может исключать для вас возможность новой привязанности, а
может и не исключать ее, то есть Фред либо может рассчитывать, что вы
будете его ждать и не выйдете замуж, либо его может постигнуть
разочарование. Простите меня, Мэри, - я когда-то называл вас по имени,
наставляя в вопросах веры, - но если от расположения женщины зависит
счастье чьей-то жизни... может быть, даже не одной... по-моему, она
поступит благородно, отвечая на вопросы откровенно и прямо.
Мэри тоже помолчала, пораженная не настойчивостью мистера Фербратера, а
его тоном, в котором звучало сдержанное волнение.
У нее мелькнула мысль, не говорит ли он и о себе, однако Мэри сочла ее
невероятной и устыдилась. Ей никогда не приходило в голову, что кто-нибудь
может ее полюбить, кроме Фреда, обручившегося с ней кольцом от зонтика еще
в ту пору, когда она носила носочки и ботинки со шнурками; и уж совсем
немыслимо, чтобы на нее обратил внимание мистер Фербратер, самый умный
человек в узком кружке ее знакомых. У нее осталось только ощущение, что
все это очень неправдоподобно и, очевидно, порождено ее фантазией, одно
лишь ясно и определенно - от нее ждут ответа.
- Поскольку вы считаете это моим долгом, мистер Фербратер, я отвечу,
что я слишком привязана к Фреду и не променяю его на другого. Я не смогу
быть счастливой ни с кем, если сделаю несчастным Фреда. Слишком глубоко
укоренилось во мне чувство благодарности за то, что он всегда любил меня
так сильно, так волновался, не ушиблась ли я, еще когда мы были детьми. Я
не могу представить себе, что какое-то новое чувство может вытеснить мою
привязанность к нему. Но мне хотелось бы, чтобы он добился уважения всех
окружающих. Только, пожалуйста, скажите ему, что, пока этого не будет, я
не обещаю выйти за него замуж. Я не хочу, чтобы мои родители огорчались и
стыдились из-за меня. Фред волен выбрать себе другую невесту.
- В таком случае, моя миссия выполнена полностью, - сказал мистер
Фербратер, протягивая руку Мэри, - и я немедленно возвращаюсь в Мидлмарч.
Теперь, когда Фред окрылен радостной надеждой, мы его куда-нибудь
пристроим, и я надеюсь дожить до той поры, когда смогу вас обвенчать. Да
благословит вас бог!
- Пожалуйста, не уезжайте, разрешите напоить вас чаем, - сказала Мэри.
Слезы выступили у нее на глазах, ибо нечто неопределимое, нечто похожее на
сдерживаемую боль послышалось ей в словах мистера Фербратера, и она
почувствовала себя такой же несчастной, какой была однажды, увидев, как
дрожали руки ее отца в минуту душевной тревоги.
- Нет, милая моя, не надо. Мне пора.
Через три минуты священник сидел в седле, совершив подвиг великодушия,
гораздо более тяжкий, чем отказ от игры в вист и даже сочинение проповедей
о пользе раскаяния.
53
То, что кажется со стороны непоследовательностью, может
быть воспринято как неискренность поверхностными
наблюдателями, склонными механически прилагать
всевозможные "если" и "потому" к огромному переплетению
невидимых побегов, существование коих обусловлено взаимным
воздействием и взаимным доверием.
Мистер Булстрод еще в ту пору, когда он только присматривался к Лоуику,
разумеется, очень хотел, чтобы новый приходский священник оказался ему по
нраву. Он счел истинным наказанием свыше, как за свои собственные грехи,
так и за грехи нации в целом, то обстоятельство, что именно тогда, когда
он сделался хозяином Стоун-Корта, мистер Фербратер стал священником
лоуикской церкви и прочел первую проповедь фермерам, работникам и сельским
мастеровым. Мистер Булстрод отнюдь не собирался особенно часто посещать
прелестную лоуикскую церквушку, не собирался он также и подолгу проживать
в Стоун-Корте: он купил эту прекрасную ферму и роскошную усадьбу просто
для того, чтобы иметь удаленное от города прибежище, которое путем
приобретения новых земельных угодий и украшения жилища он, может быть, со
временем превратит в нечто достойное сделаться его резиденцией, куда он
сможет ездить отдохнуть от руководства деловыми операциями и где сможет
способствовать процветанию евангельской истины с особой успешностью, как
владелец расположенных в этой местности земель, площадь которых волею
провидения намеревался по случаю приумножать и впредь. Неопровержимым
доказательством правильности избранного им пути послужила неожиданная
легкость, с которой мистер Булстрод приобрел Стоун-Корт, хотя все
полагали, что мистер Ригг Фезерстоун вцепился в полученное им наследство,
словно это райские кущи. Бедный Питер Фезерстоун тоже рассчитывал на это и
часто представлял себе, как, упокоившись в сырой земле, будет радоваться,
что его жабоподобный наследник роскошествует в старинной уютной усадьбе,
неизменно вызывая изумление и неудовольствие остальных претендентов.
Но не так легко предугадать, что наши ближние считают раем. Мы судим о
вещах, исходя из собственных желаний, ближние же наши не всегда настолько
откровенны, чтобы намекнуть, чего желают они сами. Сдержанный и
рассудительный Джошуа Ригг не дал своему родителю возможности заподозрить,
что Стоун-Корт не является для него величайшим из благ... к тому же он
очень хотел унаследовать ферму. Но как Уоррен Гастингс (*149), глядя на
золото, мечтал приобрести Дейлсфорд, так Джошуа Ригг, глядя на Стоун-Корт,
мечтал обрести золото. Он очень ярко и отчетливо представлял себе, в чем
заключается его величайшее благо, ибо волею обстоятельств унаследованная
им ненасытная жадность приняла особую форму: величайшим благом для него
было стать менялой. Еще мальчиком для посылок в порту, он заглядывал в
окна меняльных лавок, как другие мальчишки заглядывают в витрины
кондитерских; постепенно детские восторги превратились во всепоглощающую
страсть; он многое намеревался сделать разбогатев, в том числе жениться на
барышне из благородных, но он не предавался безудержным мечтам об этих
радостях и развлечениях. Одной радости он жаждал всей душой - открыть в
каком-нибудь оживленном порту меняльную контору, окружить себя
всевозможными запорами и манипулировать денежными знаками всех государств,
холодно и надменно встречая завистливые взгляды, устремляемые на него
сквозь железную решетку бессильной Алчностью. Сила этой страсти подвигла
его искать знаний, потребных для ее удовлетворения. И в то время как все
считали, что он водворится навсегда на унаследованной им ферме, сам Джошуа
считал, что близится тот час, когда он водворится в Северной Гавани
счастливым обладателем хитроумнейших замков и несгораемых шкафов.
Но довольно. Мы рассматриваем совершенную Джошуа Риггом негоцию с точки
зрения мистера Булстрода, а для него она - счастливое событие, а может
быть, и доказательство, что цель, которой он бесплодно добивался до сих
пор, одобрена свыше; он понял это именно так, но, не будучи уверен
полностью, вознес благодарственную молитву в сдержанных выражениях. Его
сомнения не были порождены тревогой по поводу того, как отразится продажа
имения на судьбе Джошуа Ригга, - судьба Джошуа Ригга не значилась ни в
одном из районов, входивших в метрополию провидения, возможно, она
затерялась где-то в колониях; нет, сомнения мистера Булстрода возникали
при мысли, не обернется ли для него достижение заветной цели такой же
карой, какой уже явилось появление в приходе мистера Фербратера.
Эти опасения мистер Булстрод не высказывал вслух с целью обмануть своих
ближних, он действительно так думал, он так же искренне считал наиболее
вероятным это истолкование событий, как вы, придя к иному мнению, убеждены
в вероятности вашей теории. Ибо если наши теории эгоистичны, из этого
совсем не следует, что они неискренни, скорее наоборот: чем больше мы
ублажаем наш эгоизм, тем тверже наша убежденность.
Как бы там ни было, но, то ли вследствие одобрения, то ли - кары свыше,
мистер Булстрод через год с небольшим после смерти Питера Фезерстоуна
сделался владельцем Стоун-Корта, и родственники бывшего владельца утешали
себя, строя многочисленные догадки, что сказал бы по такому поводу
покойный Питер, "буде он сподобился узнать об этом". Козни усопшего
обернулись против него же, и для Соломона Фезерстоуна не существовало
большего удовольствия, чем бесконечно рассуждать о том, как судьба
перехитрила его хитрого братца. Для миссис Уол источником меланхолического
утешения служило доказательство, что фабриковать фальшивых Фезерстоунов и
лишать наследства настоящих - занятие бесперспективное; а сестрица Марта,
когда вести достигли Меловой Долины, сказала: "Ох-ох-хо! Стало быть,
всевышний совсем не так уж одобряет богадельни".
Миссис Булстрод, любящая супруга, радовалась, что покупка Стоун-Корта
благотворно скажется на здоровье ее мужа. Редко выпадал день, когда бы он
не уезжал туда осмотреть то тот, то другой участок своей новой фермы, и
дивны были вечера в сельской тиши, напоенной запахом недавно убранного
сена, с которым смешивалось дыхание роскошного старинного сада. Однажды
вечером, когда солнце еще стояло над горизонтом и золотыми светильниками
горело в просветах между ветвями раскидистого орехового дерева, мистер
Булстрод остановил свою лошадь у ворот, поджидая Кэлеба Гарта, который,
как было условлено, встретился с ним тут, чтобы обсудить устройство стока
в конюшне, а сейчас отправился на ригу дать наставления управляющему.
Сельская тишь и царивший тут мирный покой привели мистера Булстрода в
превосходное расположение духа и навеяли несвойственную ему безмятежность.
Он сознавал, что он весьма недостойный христианин, но можно сознавать это
не испытывая боли, если ощущение своего несовершенства не принимает в
памяти отчетливых очертаний, не обжигает стыдом и не пронзает уколом
совести. Мало того, отвлеченное сознание своей греховности может стать
даже источником величайшего удовлетворения, если глубиной ее мы будем
поверять глубину отпущения, почитая себя орудием божественного промысла.
Память так же переменчива, как настроение, картины прошлого меняются,
словно в диораме. Мистеру Булстроду почудилось в этот миг, что закатное
солнце светит в точности так же, как в те вечера, когда он зеленым юнцом
проповедовал в окрестностях Хайбери. С какой охотой возвратился бы он
сейчас к благочестивым занятиям того времени. Тексты сохранились в памяти,
сохранилось и умение их истолковывать. Но тут его оторвало от грез
возвращение Кэлеба Гарта, который тоже был верхом и только тронул поводья,
собираясь повернуть от ворот вместе с Булстродом, как вдруг воскликнул:
- А это кто? Что еще за личность в черном шагает там по проселку? Я
видел этаких на скачках, подобные субъекты всегда шныряют там в толпе.
Мистер Булстрод повернул лошадь и посмотрел на проселок, но ничего не
ответил. Человека, который шагал по дороге, мы уже немного знаем, это
мистер Рафлс, чья внешность не претерпела никаких изменений, если не
считать того, что он носил теперь черный костюм и траурную ленту на шляпе.
Когда мистер Рафлс приблизился к воротам, лицо его оживилось; не спуская с
мистера Булстрода глаз, он энергически размахивал на ходу тростью и в
конце концов воскликнул:
- Ей-богу, это Ник! Ей же богу, Ник, хотя двадцать пять лет обошлись
весьма неблагосклонно с нами обоими! Как поживаешь, старина? Уж кого-кого,
а меня ты тут не ожидал. Ну что ж, поздороваемся.
Мистер Рафлс не просто был немного возбужден, он кипел от возбуждения.
Мистер Булстрод, как заметил Гарт, поколебался, но все же холодно протянул
Рафлсу руку, сказав:
- Я и впрямь не ожидал вас встретить на этой уединенной ферме.
- Принадлежащей моему пасынку, - ответствовал Рафлс и принял гордую
позу. - Я уже бывал у него здесь. А знаешь, я не особенно-то удивляюсь
тому, что встретил тебя, старина, мне, видишь ли, попало в руки одно
письмо... как ты сказал бы, волею провидения. И все же я рад до смерти,
что на тебя наткнулся. К пасынку можно и не заходить, он не особенно ко
мне привязан, а матушка его, увы, скончалась. По правде говоря, я приехал
лишь ради тебя, любимейший мой друг, намеревался разузнать твой адрес,
потому что... взгляни-ка! - Рафлс вытащил из кармана измятый лист бумаги.
Будь здесь на месте Кэлеба Гарта любой другой человек, он почти
наверняка поддался бы искушению замешкаться, дабы выяснить все, что
удастся, о человеке, как видно, знающем о таких событиях из жизни мистера
Булстрода, о каких и не догадывался никто в Мидлмарче, о делах, полных
таинственности и возбуждавших любопытство. Но не таков был Кэлеб - у него
почти отсутствовали наклонности, в немалой мере свойственные обычным
людям, в том числе и любопытство по поводу дел своих ближних. А уж если он
чувствовал, что может узнать нечто постыдное о человеке, Кэлеб и подавно
предпочитал оставаться в неведении; когда ему приходилось говорить
кому-нибудь из своих подручных о его проступке, он смущался больше, чем
сам провинившийся. Сейчас он пришпорил лошадь и, сказав: "Мне пора домой,
всего вам доброго, мистер Булстрод", рысцой потрусил прочь.
- Ты не указал в этом письме свой полный адрес, - продолжал Рафлс. -
Вот уж не похоже на такого образцового дельца, как ты. "Шиповник"... Это
где угодно можно встретить. Ты живешь где-то здесь неподалеку, верно? С
лондонскими делами расквитался начисто... может быть, стал помещиком...
приобрел усадьбу, куда и пригласишь меня в гости. Господи боже, сколько
лет прошло! Старуха небось давно уже скончалась, безмятежно удалилась в
райскую обитель, так и не узнав, как бедствует ее дочка, верно? Но что
это? Ты такой бледный, прескверный вид у тебя, Ник. Если ты едешь домой, я
провожу тебя.
Всегда бледное лицо мистера Булстрода и впрямь приобрело землистый
оттенок. Пять минут тому назад закатный свет, который озарял его идущий
под уклон жизненный путь, простирал свои лучи и на столь памятное до сих
пор утро жизни грех представлялся отвлеченным понятием, для искупления
которого вполне достаточно молчаливого раскаяния, самоуничижение -
действом, совершаемым втайне, а оценивать его поступки мог только он сам,
сообразуясь со своими понятиями о религии и о божественном промысле. И
вдруг, словно силою какого-то гнусного волшебства, перед ним вырос этот
краснолицый, громкоголосый призрак, цепкий и неуступчивый, - наследие
прошлого, не возникавшее в его представлениях о каре свыше. Впрочем,
мистер Булстрод уже прикидывал в уме, как быть, а необдуманные речи и
поступки не входили в его привычку.
- Я собирался домой, - сказал он. - Но могу немного отложить поездку.
Если угодно, отдохните тут.
- Благодарю, - поморщившись, ответил Рафлс. - Что-то у меня прошла
охота встречаться с пасынком. Я лучше провожу тебя домой.
- Ваш пасынок, если это мистер Ригг Фезерстоун, здесь больше не живет.
Ферма принадлежит теперь мне.
Рафлс вытаращил глаза и изумленно присвистнул, после чего сказал:
- Ну что же, в таком случае не стану спорить. Я и так уж досыта
нашагался по дорогам. Никогда не увлекался пешими прогулками, да и
верховой ездой. Мне больше по душе изящный экипаж и резвая лошадка. В
седле я чувствую себя не совсем ловко. Представляю, как ты рад, что я
нагрянул к тебе в гости, старина! - продолжал он, сворачивая вслед за
мистером Булстродом к дому. - Ты помалкиваешь, да ведь ты привык скрывать
радость, когда удача плывет тебе в руки... вот о руке наказующей ты всегда
говорил с жаром... загребать жар чужими руками ты мастер.
Восхищенный собственным остроумием, мистер Рафлс игриво брыкнул ногой,
чем окончательно вывел из терпения собеседника.
- Если мне не изменяет память, - с холодной яростью произнес мистер
Булстрод, - наши прерванные много лет тому назад отношения не отличались
такой короткостью, как вы стараетесь изобразить, мистер Рафлс. Желаемые
вами услуги будут оказаны охотнее, если вы оставите фамильярный тон, для
которого не служит основанием наше былое знакомство, едва ли сделавшееся
более близким после многолетнего перерыва.
- Тебе не нравится, что я зову тебя Ник? Но я всегда так называл тебя
мысленно, а с глаз долой совсем не значит, что из сердца вон. Богом
клянусь, мое дружеское расположение с годами стало крепче, как выдержанный
коньяк. Кстати, надеюсь, в доме таковой найдется. В прошлый раз, когда я
тут гостил, Джош дове...
